Двое в душе унижений | Кровавая шлюшка Вонки.

По дороге в душ многострадальные ягодицы Сильвии приняли еще добрый десяток хлестких шлепков, от которых ее щеки вспыхнули пунцовым цветом. Неужели вчерашнего наказания было недостаточно? Впрочем, когда Вонке бывало достаточно? Таким унизительным образом он загнал ее в душевую кабину, словно кобылу в стойло после выгулки. Обида жгла ее нутро кипящим маслом, стыд и горечь смешивались воедино, оставляя во рту привкус пепла и бессилия. Он открыл кран, и Сильвия вздрогнула, когда теплая вода полилась на нее сверху, мгновенно намочив ее волосы, облепив лицо и плечи. Вилли усмехнулся и взял в руки флакон с шампунем. — Ко мне спиной, — скомандовал он, наливая шампунь в свою ладонь. Покорно обернувшись, Сильвия почувствовала, как его сильные руки завладели ее волосами. В другое время, когда унижение не сковывало ее тело ледяными оковами, она бы, возможно, насладилась этим прикосновением. Его пальцы, обычно грубые и властные, сейчас двигались удивительно нежно, массируя кожу головы, тщательно вымывая грехи и усталость, спускаясь ниже и ниже, к кончикам ее роскошных волос. В этом плену она почти забыла о боли, почти растворилась в мимолетной ласке, как росинка на лепестке утренней розы, готовая испариться при первом же луче солнца. — У тебя такая роскошная грива, моя падшая звезда, — процедил Вонка, ядовито растягивая слова. — Интересно, чем ты ее дома мыла, дорогуша? Шампунем для лошадей, что ли? Разориться ведь можно, содержа такую шевелюру… — Не смешно… — расстроенно ответила Сильвия, и ее голос дрогнул, выдав всю глубину оскорбленного достоинства. — Да ладно тебе, не обижайся, — примирительно протянул он. — Подумаешь, пошутил неудачно, с кем не бывает? Такое было с каждым. Вилли ополоснул ее волосы от пены, а затем быстро вымыл свои собственные. Сначала он планировал поручить это дело своей жене, но решил, что сам справится быстрее. В нем зрел неутолимый голод, первобытное желание, требовавшее немедленного выхода. Он хотел ее, здесь и сейчас, до потери пульса, до звезд в глазах, до полного стирания границ между болью и наслаждением. Развернув Сильвию лицом к запотевшей стене душевой кабинки, он властно надавил ладонью между лопаток, принуждая ее склониться в покорной позе и опереться руками о холодное, влажное стекло. Капли конденсата стекали под ее пальцами, оставляя прозрачные, извилистые следы на матовой поверхности. Вилли прильнул к ней сзади, его тяжелое дыхание обжигало ее мокрую шею. Его руки уже вовсю исследовали ее тело, сжимая, гладя, сминая, будто лепя заново по своей прихоти. Ее бока горели под его пальцами, бедра трепетали, а живот вздрагивал от каждого прикосновения. Он грубо мял ее грудь, терзая соски, пока Сильвия беспомощно всхлипывала, даже не пытаясь сопротивляться и просить его остановиться. Она утонула в его воле, как в омуте, зная, что выбраться уже не сможет и не захочет, преданная собственным телом, которое отзывалось на его жестокость постыдным ответным жаром. Внезапно его похотливые руки вцепились в ее ягодицы, сминая нежную плоть с силой, достойной берсерка. Сильвия вскрикнула, но Вилли шикнул на нее, и она притихла, закусив губу до боли. — Рано еще петь дифирамбы боли, моя сахарная куколка, я еще и не начинал свой концерт, — промурлыкал он, и в его голосе звенела темная нежность. — Вот когда мой член окажется в твоей вагине, тогда и закричишь. И это будет самая прекрасная музыка. Он раздвинул ее ягодицы, и его взору открылся анальный плаг, как драгоценный, запретный камень, вставленный в оправу из трепещущей плоти. Вилли усмехнулся, и медленно, мучительно медленно, начал вращать эту мерзкую игрушку. Сильвию пронзила новая волна стонов, а Вилли расхохотался, как безумный король, наслаждающийся муками своих подданных. Он прильнул к ней еще ближе, прижимая пульсирующую головку своего естества к ее влажному, готовому принять его лону. — Ты готова отдать мне свою душу и тело, моя сверкающая звезда, затмевающая вселенную? — прошептал он, медленно просачиваясь внутрь, растягивая ее, заполняя собой. — Готова ли ты раствориться во мне без остатка? — Нет… Никогда… — всхлипнула она, и это было последним слабым всплеском ее воли. — Что ж, ладно, другого ответа я и не ждал, — согласился Вонка. Он резко, словно в отместку за этот отказ, толкнулся бедрами и вонзился на всю длину, стремясь вырвать из нее душу вместе с криком. Его мошонка шлепнула ее по бедрам, отпечатывая на ее коже клеймо его похоти. Сильвия заскулила, и слезы, как нескончаемый соленый ливень, затопили ее лицо, смешиваясь со струями воды из душа. «Кажется, теперь слезы станут моими вечными спутниками», — пронеслось в ее сознании, — «Я буду плакать каждый день, как по расписанию, оплакивая свою загубленную жизнь». Пальцы Вилли впились в ее задницу, задавая жестокий, размашистый ритм. Душная кабина стала свидетелем их постыдного представления, наполненного хлюпающими звуками плоти, похотливым рычанием зверя и жалким скулежом жертвы. Она стонала чуть громче, и ее тело содрогалось каждый раз, когда он загонял в нее свой член по самые яйца, и те смачно шлепались о ее бедра, отбивая неумолимый ритм ее унижения. Длинные, мокрые пряди ее волос, будто липкие черные змеи, скользили по коже, приклеиваясь к их телам, слившимся в едином порыве ненависти и вожделения, будто символизируя удушающую, неразрывную хватку ее несчастья. — Знаешь… — выдохнул Вилли ей на ухо, сильно сжав ее правую грудь, как на той шоколадной фигурке. — Жениться на тебе было самым лучшим решением за всю мою жизнь! Ну, разумеется, сразу после решений, касающихся моего бизнеса. Подтверждая свои слова, он с садистским удовольствием дернул ее за израненный сосок, снова вызывая знакомую, жгучую боль и тонкую струйку крови, и сжал ее грудь с такой силой, что она, казалось, вот-вот лопнет под его пальцами. Сильвия закричала, и ее крик тонул в потоках воды, смешиваясь с ее слезами и кровью, уносясь в сливное отверстие. Она смотрела, как алая струйка бежит по ее телу и исчезает в водовороте на полу, как утекающая жизнь, как последние капли ее прежнего «я», смываемые потоком боли и унижения. — Вот так… Кричи для меня, моя кровавая шлюшка… — прорычал Вонка ей на ухо, предчувствуя близкий взрыв, и движения его стали неистовыми, яростными. — Кричи так, чтобы небеса услышали! Я хочу купаться в симфонии твоей боли, как в самом сладком нектаре, который только можно вообразить. Он отпустил ее истерзанную задницу, и его пальцы, скользкие от воды, принялись ласкать ее клитор. Сильвия, будто заколдованная, каждый раз, когда он касался этого места, расцветала изнутри, как роза под лучами порочного, палящего солнца. И сейчас, сквозь пелену боли и отвращения, прорвался стон, сладкий и мучительный, словно предсмертная песня заблудшей души. Она подалась навстречу его руке, как мотылек к ослепительному пламени, желая сгореть в его адском, всепоглощающем жару. Вилли, усмехнувшись, прошептал ей в самое ухо: — Может, украсим тебя, моя королева? Хочешь пирсинг клитора, как у моих пленниц? — На этих словах он сжал ее самое сокровенное место, и она захныкала от дикой, невыносимой смеси восторга и ужаса, рожденной его безумной затеей. — Я бы подарил тебе целую сокровищницу: серебряную цепочку, достойную богини, и подвески, сверкающие, как слезы ангелов. Ты бы меняла их, как настроение, словно капризная луна меняет свои лики. Что скажешь? — Не дождавшись ответа, он продолжил, распаляясь все больше и больше, упиваясь ее молчаливым ужасом: — О, а как тебе такая идея? Маленький бубенчик, звенящий, как колокольчик смерти, на цепочке, ласкающей твою плоть. И каждый раз, когда ты будешь шествовать по моей фабрике, рабы, которые попадутся на твоем пути, будут падать ниц пред твоим величием, зная, что идет их владычица, облаченная в боль и похоть. А может, пронзим твои соски, соединив их цепями из звездной пыли? Ты будешь сиять, как самая яркая звезда в моей темной вселенной! И, главное, будешь более послушной, ведь стоит мне потянуть за одну цепочку, и ты сразу же замолчишь, почувствовав мое право собственности. Ужас сковал Сильвию ледяными объятиями, но сквозь этот страх, как ядовитый росток, пробивалось дерзкое, обжигающее возбуждение. Она не могла понять, что было его источником — яростная, безжалостная стимуляция, разрывающая ее на части, или что-то иное, темное, таившееся в глубине ее души. Вилли, словно одержимый, наращивал темп, превращая их совокупление в безумный, неистовый танец, где ведущим был только он. С извращенной галантностью он позволил Сильвии первой достигнуть вершины, почувствовав, как ее тело содрогнулось в спазме, а затем, с победным, животным рыком, последовал за ней, крепко прижав ее к себе, впиваясь пальцами в ее плоть. Их стоны, раскатистые и дикие, казалось, сотрясали стены фабрики, разносясь эхом по всем ее закоулкам — глас похоти, вырвавшийся на свободу и не знающий преград. Несколько минут они стояли, оглушенные бурей страсти, пока Вилли наконец не отпустил ее. Его обмякший член выскользнул из ее влажной пещерки, на долю мгновения оставляя после себя ощущение внезапной, зияющей пустоты и физической опустошенности. Но это чувство быстро рассеялось, и Сильвия облегченно вздохнула, хотя это облегчение было горьким. Густая сперма, будто жемчужная лава, стекала по ее внутренней стороне бедер, капая на пол, где ее тут же смывала безжалостная, равнодушная вода. — Что вздыхаешь, куколка? Думаешь, на этом утренний марафон окончен? О, нет, — прорычал Вилли, и в его голосе зазвучала зловещая, игривая нота. — Или ты решила, что я пошутил насчет пирсинга? Это не шутка, милая. Сейчас я тебя вымою, и мы отправимся в пыточную… ой, то есть, в процедурный кабинет. Готовься к новым ощущениям. Они будут незабываемыми. С этими словами Вилли взял мочалку и гель для душа, и намылив ее, просунул руку между ее дрожащих ног, принявшись тщательно промывать ее. Она попыталась отодвинуться, но Вонка прикрикнул на нее: — Стой смирно! Чистота в твоих же интересах. Я ведь могу занести тебе инфекцию. Тогда твои будущие проколы воспалятся, начнут болеть и гноиться, а тебе придется униженно молить врачей умпа-лумпов, чтобы они вскрыли и промыли твои нарывы. Ты этого хочешь? Она отрицательно мотнула головой, чувствуя, как снова подступают слезы. — Вот и славно. Тогда стой смирно, чтобы я мог тебя вымыть как следует. Она замерла, ее дыхание стало прерывистым и поверхностным, сердце билось где-то в горле. Вонка, с маниакальной тщательностью, омыл каждый изгиб ее тела, каждую впадину и каждую выпуклость, будто составляя карту своих владений. Затем он ополоснул губку и вернул ее на полку. Взяв другую, чистую, он протянул ее Сильвии, и голос его зазвенел фальшивой, сладкой патокой: — А теперь, моя драгоценная, пришла твоя очередь дарить ласку. Омой своего господина, как подобает послушной и любящей жене. Моя плоть жаждет твоего прикосновения. — Его взгляд красноречиво скользнул вниз, к набухающему естеству, что снова гордо поднималось, подобно обелиску его неуемной похоти и власти. Сильвия нерешительно, будто взяв в руки что-то хрупкое и опасное, приняла из его рук губку и намылила ее. — Не стесняйся, ты ведь уже делала это, — подбодрил Вилли, и искорки похоти плясали в его глазах. — Начни с самой интересной части моего тела, а там и до остального доберемся. Ухмылка змеей скользнула по его губам, когда губка коснулась его пробужденного естества. Сильвия омывала его трепещущую твердыню, стараясь спрятать румянец смущения под пристальным, игриво-оценивающим взглядом своего мужа. Она нежно обтерла головку его достоинства, будто полируя корону его мужского величия, и Вилли издал глубокий стон, полный предвкушения и одобрения. — Вот умница, теперь омой мне яички. Аккуратно, они требуют почтительного обращения. Сильвия, заливаясь краской стыда, робко коснулась его мошонки. Кожа там была удивительно гладкой. — Зачем ты их бреешь? — вырвалось у нее. Вилли разразился громким хохотом. — А что, у тебя кинк на волосы на теле, и ты, моя ненасытная волчица, предпочитаешь дикий, первобытный пейзаж? Хочешь ощутить мои лохматые сокровища в плену своих губ? Жаждешь ласкать мои кудри, ощущать, как они щекочут твой нежный язычок, или, о ужас, как предательски застревают между зубов, словно мелкие занозы удовольствия? Если это твоя тайная страсть, я готов взрастить для тебя целый лес, лишь бы угодить тебе, моя королева, — весело парировал он, утихомирив свой смех. — Все для моей любимой жены, даже волосатая симфония на яйцах! Только скажи. Сильвия живо, слишком живо представила себе эту картину мохнатого кошмара, и волна тошноты подступила к ее горлу, грозя извергнуться бурей протеста. Поймав в ее взгляде всю гамму чувств, от немого отвращения до смиренного принятия, он разразился хохотом снова, раскатистым и бесстыдным, наслаждаясь ее реакцией. — Знаешь, Вилли, — промолвила она, стараясь сохранить остатки достоинства и собрав все силы, чтобы голос не дрогнул, — Я бы предпочла вообще никогда не сталкиваться с необходимостью ласкать яйца. Никакие, в принципе. — Знаю, моя дорогая, знаю, — ответил он, и в голосе сквозила снисходительная ирония. — Но жизнь, как говорится, это не всегда клубника в шоколаде. Раз уж придется, разве не лучше ухоженные, бритые сферы, чем заросли, достойные джунглей Амазонки? И потом, — добавил он, и его тон стал интимно-увещевающим, — мне ведь нравится ласкать твою «гладко выбритую лужайку» больше, чем «заросший бурьян», значит, и тебе понравится. «Убийственная логика», — промелькнуло в голове Сильвии. — «И ведь не поспоришь! Он всегда поворачивает все так, что его правда кажется единственно верной». Она лишь обреченно кивнула, в ее глазах плескалось бессилие и усталое понимание бесполезности любых слов. — Ну вот и славно. Тема закрыта. Продолжай. Сгорая от стыда, но подчиняясь, она продолжила свое «священнодействие», омывая его сокровенные места, а затем, с тихим облегчением, принялась за остальную часть его тела. Он благосклонно кивнул и позволил ей закончить: ополоснуть губку и убрать ее на полку, точно на то же место. Вилли выключил воду, и внезапно наступившая тишина оглушила их. Он вышел из душа первым. Его глаза заметались по комнате в поисках полотенец, и на лице появилась комическая гримаса досады. — Представляешь, дорогуша! — воскликнул он с наигранной печалью, достойной трагического актера на сцене. — Я так страстно желал трахнуть тебя, что напрочь забыл о полотенцах! Совсем вылетело из головы. — Он схватил ее за руку, увлекая за собой в ванную, и добавил с лукавой, виноватой усмешкой: — Ну ничего, думаю, умпа-лумпы, что тут убирают, не сильно обидятся, если мы оставим пару мокрых следов… Они же привыкли к потопам и другим последствиям веселья, правда? Они приблизились к стойке с аккуратно сложенными полотенцами, оставляя за собой мерцающий, извилистый след из водяных брызг на полу. Вилли взял одно большое, пушистое полотенце и принялся высушивать волосы Сильвии. Затем, с небрежной элегантностью, достойной короля, он швырнул его на пол, где оно распласталось белым, промокшим знаменем капитуляции перед его властью. Второе полотенце окутало ее тело, впитывая влагу с кожи, после чего его постигла та же незавидная участь — быть брошенным к его ногам. Потом он, как самый заботливый муж, облачил ее в кокон теплого, мягкого халата. Лишь после этого, взяв третье полотенце, которое закономерно повторило судьбу предшественников, он озаботился собственной персоной, вытираясь быстро и небрежно. — Почему ты вечно все швыряешь на пол, словно это мусор, а не вещь? — В ее голосе прозвучал робкий, но настойчивый укор, когда она поплотнее закуталась в халат, как будто в последнюю броню, защищающую не только от холода, но и от его равнодушия. — Откуда у тебя эта маниакальная привычка? Неужели сложно просто положить полотенце на стойку, или хотя бы повесить сушиться? — Потому что я могу. Я — король этого сладкого королевства, и мне здесь все позволено, — ответил Вилли, тоже кутаясь в халат. — У меня целая армия прислуги, готовая по щелчку пальцев убрать последствия моего царственного беспорядка. Неужели ты дома, как бедная Золушка, привыкла все сама убирать за собой? — спросил он, с притворным, преувеличенным удивлением в голосе. — Лично мне претит эта участь. Я считаю, что это ниже моего достоинства. Я думал, ты тоже так считаешь. — Нет… Мне это не трудно, и, если честно, мне это даже нравится, — тихо ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Я люблю, когда все лежит на своих местах, когда вокруг царит чистота и аккуратность. Это успокаивает. — Хм… — протянул Вилли, нахмурив брови, и в его глазах мелькнуло внезапное понимание. — Значит, вот почему ты на экскурсии так аккуратно свернула свое пальто, в то время как все остальные, и я в том числе, просто бросили верхнюю одежду на пол. Я, конечно, тоже не чужд чистоте и аккуратности, но пальцем о палец не ударю, чтобы их воцарить. С этими словами он потянул ее за руку, увлекая в спальню и обрывая нить разговора. Этот жест был подобен финальному аккорду, прервавшему едва начавшуюся мелодию спора, который, казалось, только начинал разгораться. Впереди Сильвию ждала новая комната, новые страхи и новые мучительные откровения о себе самой и о том, в чьих руках теперь была ее жизнь.