Когда агония становится украшением.

Усадив Сильвию на край кровати, Вилли велел ей оставаться на месте, ждать его, а сам удалился одеваться. Пока в ее голове бушевал ураган из страха, стыда и неразрешенных чувств, он возник перед ней, полностью готовый к выходу, и скомандовал следовать за ним. Миновав ванную, они углубились в его кабинет, но едва Сильвия успела приоткрыть рот, чтобы спросить о цели их визита, как Вилли потащил ее дальше к двери напротив ванной, откуда они вышли. «Ну вот и пришло время узнать, что скрывается за этой дверью», — пронеслось в ее сознании, и сердце заледенело от предчувствия. Вилли Вонка извлек из кармана свою любимую связку ключей, отыскал нужный, отпер дверь и включил освещение, залив помещение холодным, безжалостным светом. Он втянул Сильвию в очередное зловещее пространство, пропитанное удушающим запахом антисептика и мертвенного металла. Ее сердце бешено заколотилось, когда взгляд скользнул по стерильным столам из нержавеющей стали, подносам с дьявольски блестящими инструментами и жутковатому устройству в углу, напоминавшему гинекологическое кресло. — Что это за место? — нервно спросила Сильвия, переводя взгляд с Вонки на устрашающее оборудование и обратно. На губах Вонки заиграла зловещая ухмылка, когда он с глухим щелчком захлопнул за ними дверь, отрезая путь к отступлению. — Это процедурный кабинет — мой личный театр мучений и преображений. Нравятся декорации? — Он широко развел руками, будто представляя шедевр. — Здесь, моя дорогая супруга, я буду превращать твои нежные бутоны сосков и клитора в изысканные, кровавые розы. Так что раздевайся и ложись на кресло, — спокойно приказал он. Глаза Сильвии расширились от чистого ужаса. — Что? Вилли, нет… Ты с ума сошел?! Я не могу позволить тебе этого сделать! — Она запротестовала, отступив на шаг, наткнувшись спиной на холодную дверь. Но Вонку это не остановило. Он медленно подошел к ней, и в его фиолетовых глазах заплясали отблески извращенной, всепоглощающей страсти. — О, поверь мне, в глубине души ты уже жаждешь этого, — заявил он, крепко сжимая ее подбородок, заставляя смотреть прямо в свои глаза. — Видишь ли, — продолжил Вилли, касаясь большим пальцем ее дрожащей нижней губы с насмешливой нежностью, — я устал от твоего нежелания потакать моим… более темным желаниям. Этот пирсинг будет служить тебе постоянным, физическим напоминанием о том, кому ты принадлежишь. О цене непослушания, которую ты обязана заплатить, и о красоте полного подчинения. Он резко отпустил ее и отвернулся, направившись к ближайшему шкафу с деловитой бесстрастностью. — Теперь будь хорошей девочкой и сними халат, — приказал он через плечо, и в его голосе не осталось места для дискуссий. — Если только ты не хочешь, чтобы я сдернул его с тебя насильно. Тогда это займет меньше времени, но будет куда менее приятно для тебя. Сильвия колебалась, ее разум метался в панике, пока она взвешивала свои жалкие, иллюзорные варианты. Она знала, что угрозы Вонки не были пустыми — он снова и снова доказывал, что способен на невообразимую жестокость. Сдавленно вздохнув, ощущая, как ее пальцы немеют, она распустила узел пояса халата. Слезы навернулись ей на глаза, горячие и предательские, но она упрямо сморгнула их, отказывая Вонке в садистском удовольствии видеть ее сломленной полностью. Представ перед ним обнаженной, Сильвия ощутила, как дрожь пробежала по ее телу — одновременно от холода и леденящего ужаса, сжавшегося в тугой, болезненный клубок внизу живота. Вонка развернулся, окидывая ее тело своим оценивающим, владельческим взором. — У тебя поистине прекрасное тело, — прокомментировал он. Его взгляд заскользил по ее полной груди, тонкой талии и плавным изгибам бедер. — Почти обидно портить такое природное совершенство… Но долг и желание, увы, вынуждают меня. Он взял небольшой поднос с несколькими стерильными иглами и флакон с дезинфицирующим средством и отнес их к гинекологическому креслу, поставив на столик. — Садись, — скомандовал он, указывая на обитое черной кожей сиденье, похожее на трон для пыток. Сильвия на мгновение заколебалась, прежде чем подчиниться и, дрожа всем телом, опуститься на холодную, неприветливую обивку. — Раздвинь ноги, — приказал он, и его властный, низкий тон не оставлял места для споров или промедления. Кресло было оснащено стременами, и Вонка, грубо схватив ее за лодыжки, поднял их и расположил в холодных металлических упорах. Сильвия прикусила губу до боли, но подчинилась, позволив бедрам раздвинуться, обнажив свою самую интимную, уязвимую плоть, превращаясь в живую жертву, принесенную на алтарь его похоти и неограниченной власти. Взгляд Вонки потемнел, когда он смотрел на обнаженное, трепещущее тело Сильвии, и злобная, удовлетворенная улыбка исказила его черты. — Хмм… Думаю, небольшая фиксация не повредит. Во избежание несчастных случаев и для твоего же спокойствия, как ты считаешь? — промурлыкал он, и, не дожидаясь ее ответа, молниеносно затянул кожаные ремни на ее лодыжках и запястьях, лишив ее последней призрачной надежды на сопротивление. Пряжки щелкнули с угрожающей окончательностью. — Давай начнем с твоих сосков, ладно? — предложил Вилли, поднимая одну из длинных, тонких игл и критически осматривая ее на свет. — Они такие чувствительные… А твои, дорогуша, особенно отзывчивы. Интересно, сколько боли ты сможешь вместить, прежде чем сознание начнет затуманиваться? Сильвия захныкала, крепко вцепившись связанными руками в края кресла, наблюдая, как Вонка готовит иглу, протирая ее тампоном со спиртом. Она знала, что должна попытаться остановить его, умолять его передумать, но слова застряли у нее в горле комом, когда она встретилась с его холодным, бездонным и абсолютно беспощадным взглядом. Вонка придвинул стул поближе и, усевшись на него, наклонился вперед. Его горячее дыхание коснулось груди Сильвии, когда он капнул немного холодного раствора на каждый из ее сосков и приставил острие иглы к правому, воспаленному. Она ахнула, ее тело неистово дернулось, пытаясь вырваться из цепких объятий ремней, но они лишь глубже врезались в кожу. — Может немного щипать, — насмешливо предупредил он, прежде чем резким, точным движением вонзить иглу в ее нежную плоть. Глаза Вонки вспыхнули искаженным, глубоким удовлетворением, когда крик Сильвии, чистый и пронзительный, разорвал стерильную тишину комнаты. Он наслаждался, наблюдая за ее танцем агонии, упиваясь видом ее слез и судорог. — Ну-ну, — произнес он с фальшивой, сладкой озабоченностью в голосе, не вынимая иглу, а лишь слегка проворачивая ее. — Худшее уже позади. Первый шаг всегда самый трудный. Но Сильвия знала, что это ложь. Это было далеко не конец, а лишь начало нового витка кошмара. Боль в соске настойчиво пульсировала, ее утренние ранки снова открылись, и тонкая алая струйка потекла по белой коже груди. Она задыхалась, пытаясь поймать воздух, пока Вонка с деланной небрежностью готовил вторую иглу. — Это может быть немного болезненнее, чем кажется на первый взгляд, — небрежно заметил он, и в его голосе звучало жестокое веселье. Не дрогнув ни единым мускулом, Вилли вонзил иглу во второй сосок. Металл входил в податливую плоть с пугающей легкостью, как раскаленная спица в воск. Сильвия содрогалась в кресле, изгибаясь дугой, а ее грудь терзала нестерпимая, жгучая боль, словно бы в самом центре ее существа разверзлась персональная, крошечная Преисподняя. Она сильно прикусила губу, чувствуя соленый вкус собственной крови, пытаясь сдержать очередной крик, превратив его в сдавленный стон. Слезы текли по ее лицу горячими ручьями, но она отказывалась доставить Вонке удовольствие, услышав мольбы о прекращении. — Вот и все, — спокойно констатировал Вонка, вытирая капельку крови, которая стекала по ее груди, своим пальцем в перчатке. — Почти все сделано. Осталось лишь самое интересное. Он откинулся на спинку стула, критически любуясь своей работой. Иглы зловеще поблескивали на коже Сильвии, пронзая ее — суровое, неопровержимое напоминание о ее подчинении и его безраздельном доминировании. — Пожалуй, пора спуститься чуть ниже, — заявил Вонка, и его взгляд, тяжелый и влажный, скользнул вниз к стыку ее бедер, к самому сокровенному. Сильвия отчаянно, с силой затрясла головой, ее мокрые волосы прилипли к щекам. — Пожалуйста, — захныкала она, и в ее голосе дрожала смесь панического страха и полного отчаяния. — Не там… Что угодно, только не это. Не трогай это место. Губы Вонки изогнулись в жестокой, торжествующей усмешке, а глаза вспыхнули знакомым адским пламенем. — О, но я настаиваю, — тихо, почти ласково сказал он, поднимая из лотка самую большую, толстую иглу. Он поднялся, возвышаясь над привязанной, беспомощной фигурой Сильвии, и, передвинув свой стул, уселся между ее раздвинутыми ногами. С нежным, почти бережным прикосновением, которое так контрастировало с угрозой в его глазах, он широко раздвинул ее складки пальцами в фиолетовых перчатках, обнажив розовый бутон ее клитора своему пристальному взору, чтобы затем щедро плеснуть на него обеззараживающего средства. Сильвия вздрогнула от ощущения мокрой прохлады между ног, чувствуя, как жидкость стекает на одноразовую простынь под ней. — Такая милая, беззащитная штучка, — промурлыкал Вилли, лаская кончиком иглы ее сверхчувствительную вершину, едва касаясь. — Грех не украсить ее должным образом. Она заслуживает особого внимания. Сильвия захныкала, отчаянно пытаясь сомкнуть ноги, но ремни крепко держали ее на месте, лишь врезаясь глубже в кожу от ее усилий. Она почувствовала, как холодный металл прижимается к ее самой чувствительной плоти, и затаила дыхание, приготовившись к мучительному проколу, но Вонка намеренно колебался, продлевая ее мучения, наслаждаясь ее агонией ожидания. — Будет больно, — безо всякой нужды предупредил он, и его голос наполнился густым, сладострастным предвкушением. — Но боль — это всего лишь удовольствие, вывернутое наизнанку… Их взгляды встретились, когда он начал медленно проталкивать иглу через ее нежную, трепещущую плоть. Боль была мучительной, как раскаленное добела копье, пронзившее ее в самое сердце ее женственности. Сильвия закричала. Это был громкий, раздирающий звук, который эхом отразился от стерильных, бездушных стен процедурного кабинета. Ее тело содрогалось в конвульсиях, а по щекам ручьями лились слезы. — Худшее уже позади, — насмешливо успокаивал ее Вилли, полностью вонзая иглу. — Видишь? Ты выдержала. Он замер, упиваясь симфонией боли, что рождалась в каждом ее судорожном вздохе. Лишь когда ее крики стихли и превратились в прерывистые всхлипы, он медленно, с театральной издевкой, вытащил орудие пытки, оставив после себя пульсирующую рану. — Изысканно, — выдохнул Вонка, любуясь своим творением с маниакальной, восторженной ухмылкой. — Этот пирсинг тебе невероятно к лицу, моя дорогая. Он подчеркивает твою… уникальность. Сильвия могла только слабо, бессильно всхлипнуть в ответ, ее тело сотрясалось от шока, боли и всепоглощающего унижения. Она чувствовала себя оскверненной до самого нутра. Вонка наклонился ближе, его горячее дыхание опалило ее ухо, и он прошептал слова, которые должны были навсегда врезаться в ее память: — Каждый раз, когда ты будешь двигаться — ты будешь чувствовать его… и вспоминать обо мне. О том, чья ты есть. Он выпрямился, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как дрожит Сильвия под его пристальным, пожирающим взором. Ее страх и боль вызывали у него трепет и заставляли его мужское естество наливаться силой, восставая, как воин, закованный в тесную броню ткани брюк. Вонка направился к шкафу, чтобы вынуть оттуда небольшую, искусно резную шкатулку из дерева. — Это мой подарок тебе, любимая, — торжественно заявил он, возвращаясь. — Надеюсь, тебе понравится мой выбор. Вилли открыл шкатулку, и внутри, на черном бархате, лежали изящные серебряные подвески, каждая из которых была украшена рубином, мерцающим холодным светом. Он поднес их к проколотым, воспаленным соскам Сильвии. — Они были созданы для тебя по моему личному эскизу, — с гордостью сообщил он, аккуратно вынимая иглы и заменяя их на подвески. — Ни у кого больше таких нет. Потревоженные холодным металлом свежие ранки снова закровоточили, и она прикусила губу, чтобы подавить новый всхлип, ощущая, как тяжелые серебряные украшения тянут за нежную плоть. — Не смей даже думать о том, чтобы снять их, — приказал Вонка, заметив ее терзания. — Я хочу, чтобы ты носила эти подвески постоянно, до тех пор, пока я лично не разрешу их снять. Затем Вонка достал из шкатулки крошечный, невероятно изящный бубенчик размером не больше жемчужины на тончайшей серебряной цепочке. Он встал между ее раздвинутых ног, и его намерения были яснее ясного. — Нет, не надо… — слабо, уже почти без надежды умоляла Сильвия, снова пытаясь сжать ноги. — Прошу, не делай этого… Но Вонка был глух к ее мольбам. Холодная сталь цепочки скользнула в ее нежную, только что травмированную плоть, и бубенчик повис, как капля яда на лепестке растоптанной розы. — Готово, — произнес он с театральным придыханием, слегка дернув за цепочку. Едва слышный, чистый звон пронзил тяжелую тишину, заставляя Сильвию содрогнуться всем телом. — Очаровательный, маленький аксессуар. Сильвия чувствовала себя беззащитной и выставленной напоказ, как редкое животное, украшенное побрякушками для развлечения хозяина. Вонка одарил ее довольной ухмылкой, наслаждаясь ее мукой. — Каждый твой шаг, каждое движение будет сопровождаться этим звуком, — заявил он, и в его голосе звенела торжествующая жестокость. — Слышишь? Рывок цепи, более яростный и резкий, чем прежде, вырвал у Сильвии болезненный полувздох-полустон. Бубенчик громко, насмешливо зазвенел, пронзая ее внезапной, острой искрой болезненного удовольствия, от которой ее бедра непроизвольно вздрогнули, а внутри что-то предательски екнуло. Вонка с холодной, оценивающей усмешкой наблюдал за ее муками, в его глазах плясали черти злорадного, всепонимающего веселья. — Чувствительно, не правда ли? Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем этот постоянный, нежный звон сведет тебя с ума?.. Или, наоборот, станет для тебя музыкой… Он отпустил цепь, позволив ей снова мягко покачиваться между ее ног, издавая тихий перезвон. В голове Сильвии разразилась настоящая буря — ураган унижения, шторм беспомощного гнева, цунами леденящего страха и предательский, ядовитый шепот возбуждения, которое, как упрямый сорняк, пробивалось сквозь асфальт отчаяния. С каждым ее прерывистым вдохом подвески на ее груди подрагивали, лаская и одновременно раздражая чувствительную кожу, воспламеняя ее крошечными, острыми искрами противоречивых ощущений. Как она допустила, что ситуация обострилась до такой степени? Как она позволила этому кошмару обрести такую тотальную власть над ее телом и, что страшнее, над ее духом? Как она стала не более чем живой, страдающей игрушкой в руках этого садиста? Но даже сквозь ядовитый туман стыда и унижения, Сильвия не могла отрицать слабую, но настойчивую пульсацию темного возбуждения — пламя извращенной похоти, разгоравшееся в глубине ее существа, питаемое самой болью и ее абсолютной беспомощностью. И как бы ей ни было омерзительно признавать это даже перед собой, боль и унижение сливались воедино, рождая нечто порочное, нечто, что заставляло ее сгорать от стыда и одновременно жаждать продолжения. Темная, замурованная сторона ее души откликалась на властные прикосновения Вонки, на удушающие, всепоглощающие объятия его доминирования и тотального контроля. Вонка пристально наблюдал за ней, его взгляд словно поглотил ее целиком, темнея от внезапного осознания тонкой перемены в ее поведении. Наклонившись ближе, он опалил ее ухо своим горячим дыханием и прошептал, как змей-искуситель: — Тебе это нравится, не так ли? Боль, унижение, эта абсолютная власть над тобой… Это возбуждает тебя. Сильвия в отчаянии замотала головой, отрицая правду, которая жгла ее изнутри. — Нет, — выдохнула она, но в ее голосе не было убедительности. — Это неправда. Я ненавижу это. Но даже в этом слабом отрицании она чувствовала, как Вонка проникает в самые потаенные уголки ее души. Его всепонимающая, хитрая улыбка была красноречивее любых слов — он видел ее насквозь, видел ту темную трещину, что дала о себе знать. — Врунишка, — тихо, почти с нежностью промурлыкал он, касаясь пальцами в перчатке бубенчика между ее ног, заставляя его мелодично звенеть. — Ты не сможешь скрыть это от меня, — продолжил Вонка, наблюдая, как лицо Сильвии искажается от смеси эмоций — Я вижу, как реагирует твое тело: как расширяются твои зрачки, как учащается дыхание. Тебя опьяняет сама власть, которую я над тобой имею. Власть причинять боль, власть украшать тебя, власть владеть тобой. Его рука скользнула вверх, потянулась к ее груди, охватывая ее, дразня подвеску, висящую на проколотом соске. Он слегка, но ощутимо дернул за украшение, и спина Сильвии непроизвольно выгнулась, а с ее пересохших губ сорвался мягкий, стонущий вздох, в котором было больше наслаждения, чем боли. — Видишь? — торжествующе, тихо заявил Вонка. — Твое тело кричит правду, даже когда твой рот лжет. Он вновь наклонился, и его дыхание опалило кожу возле уха Сильвии: — И я думаю, я подержу тебя в таком состоянии какое-то время… Украшенной и полностью в моей милости. Возможно, я даже приглашу особых гостей, чтобы они полюбовались последним, самым прекрасным чудом моей небольшой, но изысканной коллекции. Глаза Сильвии распахнулись в леденящем ужасе при этой мысли. — Нет, — выдохнула она. — Пожалуйста… Не надо… В ответ раздался лишь леденящий душу смех Вонки. Этот звук был подобен удару хлыста по обнаженным нервам, каждый его отголосок пронзал Сильвию, словно жало. Вилли выпрямился и отступил назад, любуясь ее дрожащей, привязанной фигурой с самодовольным, абсолютным торжеством в глазах. — Расслабься, дорогая, я всего лишь пошутил, — «успокоил» он, широко улыбаясь. — Пока что. И тут, словно молния в грозовом небе, в глазах Вонки вспыхнуло темное, извращенное возбуждение новой идеи, и он пристально, оценивающе уставился на Сильвию, беспомощно прикованную к гинекологическому креслу. В его голове зародился и созрел новый план, и демоническая, жаждущая улыбка, как тень надвигающегося кошмара, расползлась по его лицу. — А почему бы мне немного не поиграть в гинеколога? — размышлял он вслух, потирая подбородок. — В конце концов, у меня здесь есть прекрасный, живой экземпляр для практики прямо здесь… и все необходимые, самые лучшие инструменты для проведения очень тщательного обследования. Он подошел к ближайшему шкафу, распахнул дверцы, явив Сильвии сверкающее царство медицинских инструментов — блестящих, холодных, бездушных. Пальцы Вонки танцевали над подносом, выбирая различные орудия с маниакальным, почти художественным восторгом. Сердце Сильвии забилось в панической, неровной аритмии, страх сковал ее внутренности ледяными, сжимающимися тисками. — Что… что ты делаешь? — хрипло, с трудом выговорила она. Вонка обернулся, держа в руке маленькое, но зловещее зеркальце на длинной ручке, и одарил ее широкой, хищной улыбкой. — Просто готовлюсь к очень тщательному осмотру, — весело сказал он. — Я намерен досконально исследовать твое лоно с помощью этих прекрасных инструментов. Это же правильно. Я ведь должен следить за тем, чтобы моя собственность всегда была в безупречном рабочем состоянии. Он подошел к Сильвии, неся поднос с инструментами как символ грядущего ужаса, и снова устроился на стуле между ее ног. Без малейшего предупреждения или подготовки он грубо раздвинул ее ноги еще шире, и ледяной металл стремян болезненно впился в ее внутреннюю поверхность бедер. — Теперь давай посмотрим, что у нас тут есть… — пробормотал Вонка, прижимая холодное зеркальце к ее входу. Сильвия вздрогнула и ахнула от внезапного вторжения, ее мышцы инстинктивно, бесполезно сжались. Ледяной металл казался чуждым и навязчивым, когда Вонка начал медленно, с натугой вводить его, расширяя стенки ее влагалища. — Продолжим, — пробормотал Вонка, не сводя пристального, изучающего взгляда с обнаженной плоти, отраженной в зеркале. Он осторожно повернул зеркальце, еще больше расширяя ее вход, заставляя ее чувствовать себя растянутой и выставленной напоказ. Сильвия захныкала. Слезы выступили в уголках ее глаз, когда она почувствовала, как ее насильно открывают и осматривают, как неодушевленный объект. Ощущение было глубоко неприятным, унизительным, граничащим с болью — суровое, физическое напоминание о ее полной беспомощности и уязвимости. — Интересно, — прокомментировал Вонка, его горячее дыхание коснулось внутренней поверхности ее бедра, когда он вглядывался в ее глубины с помощью зеркала. — Довольно туго, твоя дырочка… довольно узенькая. Хорошо. Он медленнотизвлек зеркальце, оставив Сильвию чувствовать себя опустошенной. Прежде чем она успела перевести дух, Вонка потянулся за другим инструментом — длинным тонким зондом с крупным, выпуклым силиконовым концом. — А это должно быть особенно весело, — сказал Вонка с искренним любопытством в голосе. — Давай посмотрим, насколько глубоко он сможет войти. Измерим твои внутренние пределы. Не дожидаясь ответа, он прижал широкий, скользкий кончик ко ее входу. Она ахнула, ее тело напряглось, но скрыться было негде. Вонка начал медленно, с натугой погружать зонд внутрь нее, его взгляд был прикован к лицу Сильвии, жадно наблюдая за каждой ее реакцией. Толстый, выпуклый конец восхитительно, неумолимо растягивал ее узкие стенки, смешивая острую боль и странное, греховное наслаждение в причудливый, опьяняющий коктейль ощущений. — Расслабься, — мягко, но властно скомандовал он, крепко надавливая другой рукой на ее низ живота. — Ты только усложнишь нам обоим задачу, если будешь сопротивляться. Прими его. Сильвия попыталась подчиниться, заставляя свои мышцы расслабиться, но это была заведомо проигранная битва. Зонд казался огромным внутри нее, но Вонка проталкивал его все глубже и глубже. Он сделал последний, резкий толчок, целиком погрузив инструмент в ее узкий канал до самого основания. Она вскрикнула, дико выгнув спину, когда выпуклый конец ударился о ее шейку матки — взрыв яркой, всепоглощающей боли смешался с неожиданной, мощной волной глубокого наслаждения, пробежавшей по ее телу, как электрический разряд. — Вот, — удовлетворенно сказал Вонка. — Вошел до упора. Полное погружение. Затем он начал свое извращенное искусство, медленно извлекая инструмент почти полностью, и вновь, с тем же садистским наслаждением, погружая его внутрь ее самого уязвимого места. Сильвия могла только беспомощно стонать, ее собственное предательское тело отвечало на насилие. Ее бедра дергались, подчиняясь каждому его жестокому толчку, пока Вонка ритмично трахал ее безжалостным, бездушным инструментом. — Вот и все, — мягко, ободряюще подбодрил он, и в его глазах заплясали отблески нечестивой, ликующей радости. — Прими его целиком, как подобает хорошей, послушной жене. Темп нарастал, движения Вонки становились все грубее, агрессивнее, увереннее. Зонд с силой врезался в ее шейку матки, словно хлыст палача, отбивающий ритм ее падения. Боль пронзала ее, как осколки раскаленного стекла, но в глубине сознания Сильвии, в самых темных его уголках, зарождалось и крепло нечто постыдное и неотвратимое — волна похотливого возбуждения. Ее соски горели огнем под серебряными подвесками, украшения покачивались, и драгоценные камни на них яростно сверкали в унисон с жестокими движениями Вонки. Бубенчик, прикрепленный к ее лону, издавал громкий, настойчивый перезвон, который, казалось, эхом разносился по всей комнате, сплетаясь в жуткую симфонию с ее полными отчаяния криками и хлюпающими звуками. — Ты тонешь в этом блаженстве, — хрипло выдохнул Вонка, его дыхание стало прерывистым. — Твоя щелочка так славно, так обильно истекает смазкой на мой зонд. Она принимает его, как родного. Сильвия слабо, безнадежно покачала головой, дорожки слез омывали ее воспаленные щеки. — Это ложь, — проскулила она, ее голос дрожал от внутренней борьбы, от нежелания признавать очевидное. — Это не может быть правдой… Но даже в своем отчаянном отрицании, она ощущала горькую, унизительную правду его слов, проникающую в самую глубь ее сознания и оседающую там тяжелым, позорным грузом. Вопреки всем ее мольбам и протестам, Сильвия чувствовала, как между ее бедер зарождается и разгорается неоспоримое, предательское пламя — тепло, выдающее ее самые тайные, самые постыдные желания. Инструмент погружался все глубже, становясь причиной взрывающихся под ее сомкнутыми веками фейерверков запретных ощущений. — Пожалуйста, — выдохнула она, уже даже не понимая, о чем именно молила. О пощаде? Об освобождении? Или о том, чтобы этот мучительный, унизительный экстаз поскорее достиг своего пика и завершился? Вонка лишь издал короткое, отрывистое подобие смеха — леденящий душу звук, подобный эху безнадежности в этих безжизненных стенах. — «Пожалуйста», что? — издевательски уточнил он, жестоко, с силой двигая зонд. — «Пожалуйста, остановись?» или, может быть, «Пожалуйста, не останавливайся, трахни меня посильнее?» Резким, почти вырывающим движением он вытащил зонд, оставив Сильвию ощутимо опустошенной, дрожащей и странно неудовлетворенной. — А теперь давай посмотрим, как ты справишься с кое-чем посерьезнее, — сказал Вонка, поднимая с подноса другой предмет, более широкий, массивный и угрожающий. Глаза Сильвии расширились от леденящего ужаса, когда она поняла, что он собирается делать: перед ней предстал вагинальный расширитель, предназначенный для медицинских осмотров, но в его руках мгновенно превратившийся в орудие грязной, извращенной забавы и пытки. — Нет! Нет, только не это… — в отчаянии запричитала она. Но Вонка, как всегда, был глух к ее мольбам. Его глаза сверкнули злобным, твердым намерением, когда он прижал холодные, покрытые силиконом бранши расширителя к ее измученному входу. — О, но я настаиваю, — произнес он, медленно, с садистским, сладострастным наслаждением, начиная вводить это чудовище внутрь нее. Инструмент оказался куда внушительнее и неумолимее зонда, и податливое тело Сильвии ощутимо растягивалось под напором, когда Вонка продвигал его все глубже, раскрывая ее изнутри. Крик, полный чистой боли и отчаяния, вырвался из ее груди. Ее била мелкая дрожь от вторжения чуждого, безжалостного материала в святая святых ее существа. — Вот и все, — садистски, ободряюще подбодрил Вонка, играючи поворачивая инструмент, заставляя внутренние мышцы Сильвии сжиматься и болезненно спазмироваться вокруг него. — Прими это, как подобает верной и покорной супруге. Раскройся для меня. Сильвия чувствовала себя разорванной на части, растянутой до немыслимых пределов. Каждая клеточка ее тела протестовала против чудовищного насилия, но была бессильна. Кристальные потоки слез орошали ее лицо, пока она в истерике рыдала, сломленная, униженная и физически разверстая. Но сквозь пелену невыносимой боли и ужаса, в темных, запретных глубинах ее души снова начало прорастать извращенное, призрачное, но неумолимое наслаждение. Растяжение и насильственное наполнение, словно потоки раскаленной лавы, растекались волнами запретного, греховного экстаза по ее телу, заставляя ее бедра непроизвольно подчиняться ритму мучителя, а низ живота — судорожно сжиматься. Глаза Вонки сверкали дьявольским, возбужденным огнем, пока он наблюдал, как Сильвия борется с расширителем, как ее тело содрогается в немом, противоречивом танце боли и невольного, предательского возбуждения. Он безжалостно провернул инструмент еще раз, вырывая из ее груди оглушительный, раздирающий крик — звук, который словно ударил его самого током, разжигая пожар в крови и заставляя его дыхание участиться. — Правильно, — ободряюще протянул он низким, хриплым от нарастающего желания голосом. — Кричи так громко, как только можешь, моя дорогая. Позволь мне услышать всю палитру твоих чувств. Кричи от боли, стони от наслаждения — для меня это музыка. Он начал медленно, методично двигать расширителем в податливой глубине ее плоти, то сводя, то разводя бранши, и каждый его жест отзывался внутри нее всплеском острой боли и глубокого, сокрушительного экстаза, пронзающим ее до самых костей. Гладкий силикон восхитительно терся о ее чувствительные, растянутые стенки, неумолимо подталкивая Сильвию все ближе и ближе к краю чего-то ужасающего, постыдного и неотвратимого. — Ты такая тугая, даже сейчас, — продолжил Вонка, и в его голосе звенела ледяная, восхищенная радость. — Твоя киска сжимает мой расширитель, пытаясь его отвергнуть… Интересно, насколько сильно ее можно растянуть, прежде чем она навсегда запомнит эту форму? Ритм его движений ускорился, и расширитель, словно маятник пыток, начал истязать измученное лоно Сильвии с неумолимой, механической точностью. Хлюпающие, влажные звуки растянутой плоти и скользящего силикона заполнили все вокруг, прерываясь отчаянными криками и переходящими в стон рыданиями Сильвии. — Ты близко, — заметил Вонка, не отрывая пристального взгляда от ее искаженного мучением и наслаждением лица. — Я вижу это в твоих глазах… Они стали такими пустыми и такими глубокими одновременно. Он наклонился ближе, его горячее, прерывистое дыхание коснулось ее уха, и он прошептал заклинание, обрекающее ее на падение: — Кончай, моя дорогая. Истеки всем своим темным, скрытым желанием на эту чудовищную игрушку, которая сейчас наполняет тебя полностью. Покажи мне, как сильно ты в глубине души любишь, когда тебя используют, как куклу для траха. Сдайся этому. Сильвия с последним усилием воли замотала головой. — Нет, — выдохнула она, и это было больше похоже на стон. — Я не буду… Не могу… — Но ты можешь, и ты хочешь, — прозвучал низкий, гипнотический, неумолимый голос Вонки. Он вновь повернул инструмент, и новая, сокрушительная волна мучительного, ослепительного удовольствия обожгла ее изнутри. — Твое тело умоляет об освобождении, оно жаждет этого взрыва… Я чувствую, как оно дрожит и пульсирует вокруг этой игрушки, как хочет ее. Он начал вводить и извлекать расширитель все яростнее и глубже, приближая Сильвию к самому краю бездны, где наслаждение и боль сплелись в едином, безумном танце, грозящем поглотить все ее существо, стереть личность. — Ты моя, — с силой прорычал Вонка, его пальцы впились в ее бедра, оставляя красные следы, пока он безжалостно, почти в ярости трахал ее расширителем. — Каждый дюйм тебя, каждая клеточка принадлежит мне… Включая эту тугую, чертову пизду, которая так любит, когда ее насилуют! Его слова, грубые и властные, стали последней каплей, толкнувшей Сильвию в пропасть. Ее тело забилось в сильных, неконтролируемых конвульсиях, когда оргазм, подобно цунами, обрушился на нее, смывая остатки воли, стыда и сопротивления. Долгий, протяжный крик вырвался из ее пересохшего горла, эхом отдаваясь в кафельном пространстве, когда волны сокрушительного, позорного наслаждения захлестнули ее с головой. — Вот и все, — торжествующе выдохнул Вонка, прерывисто дыша. — Упивайся этой изысканной агонией, которую я тебе подарил. Вкуси ее до дна. Но он не прекращал свою извращенную «игру». Он продолжал манипулировать расширителем в трепещущем, пережившем оргазм лоне Сильвии, словно дирижер, управляющий оркестром уже достигшего кульминации, но не желающего стихать наслаждения. Из глубин ее существа вырывались теперь уже бессознательные, хриплые стоны экстаза, каждый вздох — симфония полного подчинения и разложения. Ее внутренние мышцы, уставшие и воспаленные, все еще откликались на прикосновения силикона, словно живые, но сломленные цветы, тянущиеся к палящему солнцу. — Умница, — одобрительно, хрипло произнес Вонка. — Ты так красиво, так самоотверженно для меня кончаешь… Твое тело — это истинное произведение искусства, когда оно извивается в объятиях такого чистого, такого безграничного удовольствия. Он медленно извлек расширитель, позволив Сильвии лишь мгновение отдышаться, ощутить внезапную, зияющую пустоту. Но только мгновение. Прежде чем она успела полностью прийти в себя, Вонка прижал к ее чувствительной, израненной плоти что-то еще — что-то прохладное, металлическое и явно опасное. — Давай посмотрим, как ты справишься с настоящим испытанием, — мягко, с любопытством сказал он, его глаза блестели садистским, ненасытным предвкушением. В его руках была металлическая, похожая на пробку игрушка размером с палец, но украшенная по всей длине рядом острых гребней. В глазах Сильвии отразился чистый страх, когда она осознала его намерения. Это уже выходило за все мыслимые границы. — Нет, — хрипло, уже почти беззвучно прошептала она. — Пожалуйста… Это будет невыносимо… Ты поранишь меня… Вонка одарил ее улыбкой, еще более зловещей и оживленной, чем прежде, приставляя ледяной, ужасающий металл к ее незащищенному, распахнутому отверстию. — Ах, уверяю тебя, это будет… невероятно стимулирующе, — промурлыкал он, и в его голосе звучало обещание очередной порции боли. Он начал медленно внедрять колючую пробку, и ее острые, цепкие зубцы впивались в податливую, нежную плоть, оставляя на ней багровые отметины. Отчаянный, хриплый крик Сильвии разорвал тишину, отражаясь от стен, когда Вонка с силой вогнал пробку глубже. — Вот так, милочка, — наслаждался Вонка, немного проворачивая пробку, чтобы ее гребни сильнее терзали тело Сильвии изнутри. — Кричи для меня… Кричи так, чтобы вся фабрика услышала твои прекрасные страдания. Пусть знают, какую музыку я здесь создаю. Каждое его движение, каждый поворот раскалывал ее изнутри, смешивая невыносимую боль с шоком и ужасом. Медленно, с наслаждением вытягивая орудие пыток, он наблюдал, как израненная, цепляющаяся плоть сопротивляется, чтобы снова быть безжалостно истерзанной при следующем, еще более глубоком погружении. — Ты кровоточишь. — Вонка наблюдал за тонкими алыми струйками, смешивающимися с ее смазкой. — О, это восхитительно… Совершенно очаровательно. Искусство требует жертв. Через некоторое время взгляд Вонки едва заметно смягчился, когда он заметил непрекращающуюся дрожь и тихое, бессильное хныканье Сильвии, чье тело содрогалось под бременем невыносимой боли и крайнего, полного изнеможения. Тень чего-то, отдаленно напоминающего сострадание, мелькнула на его лице — редкий, незваный гость в обители его ледяной, расчетливой души. Но это мимолетное, чужеродное смятение было мгновенно погребено под новой, мощной волной его извращенной, ненасытной потребности властвовать, подчинять и причинять боль. — Очень хорошо, — произнес он на удивление мягким, почти нежным голосом, который контрастировал с только что творившимся кошмаром. — Ты была такой смелой, такой выносливой… Пожалуй, ты заслужила небольшую награду. Считай это милостью с моей стороны. Он медленно извлек колючую, окровавленную пробку, оставив без внимания слабый, почти неощутимый вздох облегчения, вырвавшийся из груди Сильвии, когда острые шипы наконец освободили ее измученную плоть. Вонка поднял блестящую игрушку, любуясь ее зловещим отражением в холодном свете ламп. Затем, с явным пренебрежением, он отбросил ее на металлический стол, и его внимание вновь обратилось к Сильвии. Взгляд Вонки скользнул к ее лону, все еще обагренному кровью и сияющему от влаги после жестокого изнасилования инструментами. В его сознании, вечно плодородном на зловещие идеи, зародилась новая, особо изощренная мысль, и по его лицу расползлась хищная улыбка. — Поскольку я уже удостоверился в безупречном здоровье твоего чрева, думаю, будет только справедливо и логично, если я удостою своим пристальным вниманием и твою уретру, — произнес он небрежно, словно предлагая чашку чая со своими фирменными конфетами. — В конце концов, я не могу допустить, чтобы хоть одна часть тебя, хоть один закоулок твоего прекрасного тела, остался без моего детального надзора и… облагораживания. Слова Вонки прозвучали не как предложение или вопрос, а как холодный, окончательный приговор. Ледяная волна абсолютного, парализующего ужаса накатила на Сильвию, сжав ее горло и заставив сердце бешено, болезненно колотиться в груди. Ее широко распахнутые, потухшие глаза, казалось, вобрали в себя весь свет в комнате, оставив лишь бездонную, немую тьму отчаяния. — Нет… — ее голос был чуть больше, чем хриплый, беззвучный выдох, полный последней, бессильной мольбы. — Умоляю… только не это! Ты сведешь меня с ума… Он проигнорировал ее, и его пальцы, облаченные в резину, уверенно скользнули по металлическому подносу, выбрав два тонких инструмента: гибкий мочевой катетер и специализированную, тонкую палочку для исследования уретры, чей бездушный блеск сулил невыразимую боль. — Чепуха, — твердо ответил Вонка, смазывая палочку прозрачным гелем. — Это необходимая мера. Я должен убедиться, что все твои системы функционируют безупречно, включая твой маленький мочеиспускательный канал. Сиди спокойно, это не займет много времени. Если, конечно, ты не будешь мешать. Никаких дальнейших предупреждений не последовало. Лишь холодное, неумолимое прикосновение металла к самому уязвимому, крошечному и интимному входу в ее тело. Сильвия резко, судорожно вдохнула, ее крик застрял в сдавленном горле, превратившись в беззвучный стон. Холодная, отполированная сталь безжалостно скользила внутрь, медленно и методично, растягивая нежные, никогда не предназначенные для такого кощунственного вторжения ткани. Слезы, горячие и соленые, покатились по ее щекам уже в который раз, оставляя влажные, блестящие следы на бледной коже. — Вот так, — его слова были мягкими, размеренными, но в них не было ни капли тепла или утешения, лишь спокойная констатация факта. — Расслабься. Чем сильнее ты сопротивляешься, тем больнее будет. Прими это. Прими мое право на это. Вилли наблюдал, как ее лицо искажается гримасой боли, как все ее тело напрягается в тщетной попытке сопротивления, и в его глазах, фиолетовых и пронзительных, вспыхивали не знакомые огоньки страсти, а холодные, расчетливые искры садизма, чистейшего наслаждения от абсолютного, тотального контроля над живым, страдающим существом. — Видишь? Не так уж это и страшно, — он медленно, так же аккуратно извлек палочку, оставив после себя пульсирующую пустоту и ощущение глубочайшего осквернения. Затем его внимание переключилось на катетер. Тонкая, гибкая силиконовая трубка в его руках казалась орудием самой изощренной пытки. Щедро смазанная, она коснулась входа в ее уретру, и Вонка начал медленное, неумолимое, кошмарное внедрение. — Правильно, — его голос опустился до хриплого, возбужденного шепота. — Прими его весь, моя дорогая. Каждый миллиметр этой тонкой, гибкой трубки. Пусть она заполнит тебя. Сильвия чувствовала, как инородное тело проникает все глубже и глубже, растягивая ее изнутри, вызывая тупую боль. Она стиснула зубы до скрежета, ее ногти впились в кожу ладоней, оставляя глубокие красные полумесяцы. Это было унизительно, противно самой природе. — Отлично, — удовлетворенно произнес Вилли, когда катетер достиг своей цели. — Теперь мы можем провести небольшую… промывку. Должен же я содержать свое самое ценное имущество в безупречной чистоте, внутри и снаружи. Он присоединил к внешнему концу катетера шприц, наполненный стерильным физиологическим раствором. Прохладная жидкость хлынула в ее мочевой пузырь, заставив Сильвию вздрогнуть и вскрикнуть от шока, распирающего давления и ощущения неправильного, насильственного наполнения, когда содержимое шприца полностью оказалось внутри нее. — Теперь давай тебя опорожним, — сказал он деловито, прикрепив дренажную трубку. Сильвия заскулила от глубочайшего унижения и дискомфорта, чувствуя, как позывы к мочеиспусканию, смешанные с болью, становятся все сильнее и нестерпимее. — Давай же, не сдерживайся, — мягко, но настойчиво подбодрил Вонка, положил ладонь на ее низ живота. — Выпусти все это наружу. Все, до последней капли. Очистись для меня. Сильное, давящее давление его руки, и теплая струя хлынула по трубке в подставленный таз. Сильвия закрыла глаза, не в силах смотреть на это последнее, самое интимное унижение, чувствуя, как ее самое личное физиологическое действие контролируется и направляется другим человеком. — Теперь, когда ты чиста изнутри, как слеза, — Вилли отсоединил дренаж, и в его голосе зазвучали новые, сладкие и зловещие нотки, — мы можем перейти к самому интересному этапу. Он ненадолго вышел из комнаты, оставив Сильвию страдать, привязанную в кресле с катетером внутри себя, и через несколько минут вернулся со шприцем большого объема, наполненным густой, темной, ароматной жидкостью. Сладкий, удушливый, знакомый до тошноты аромат растопленного, самого лучшего шоколада заполнил стерильную комнату, создавая жуткий, сюрреалистичный контраст. — Нет! — она поняла все без слов, и ее охватила новая паника. — Только не это! Нельзя! Это безумие! Но Вонка был неумолим и искренне увлечен своей идеей. Кончик шприца встретился с катетером. — Это должно быть… необычно, — небрежно, с интересом заметил он, медленно начиная нажимать на поршень. Теплый, густой шоколад затопил ее изнутри, заполняя мочевой пузырь. Сильвия взвыла — не от физической боли теперь, а от шока, от полной противоестественности происходящего, от того, что ее внутренности, ее стерильный орган, наполнялись не физиологической жидкостью, а сладким, обжигающим, чужеродным лакомством. Ощущение было невыразимо странным, давящим, отвратительным и в то же время… порочно интимным. — Вот так, — он подбадривал ее с жестокой нежностью, наблюдая, как ее лицо отражает всю гамму шока и ужаса. — Почувствуй, как он наполняет тебя, согревает изнутри самым сладким теплом. Как он обволакивает каждую складочку твоего пузыря, впитывается в стенки… Шоколад распространялся, создавая давящее, распирающее и абсолютно интимное ощущение неестественной полноты. — Это так… странно, так неправильно, — прошептала она, и ее голос дрожал от отвращения и шока. — В этом-то и суть, вся прелесть, — парировал он с восторгом. — Твое тело принадлежит мне целиком. Наполнять его чем я захочу, опорожнять, когда я пожелаю — это мое неотъемлемое право и моя сладчайшая прихоть. Я могу превратить тебя в сосуд для чего угодно. Он извлек шприц, оставив ее наедине с жгучим, сладким, тяжелым грузом внутри, с постоянным, мучительным позывом, который теперь нельзя было удовлетворить обычным образом. — Жжет, — простонала она, чувствуя, как нежные, воспаленные ткани мочевого пузыря раздражаются от тепла и сахара. — Пожалуйста… я больше не могу это терпеть… Вынь это… — Представь, каким будет облегчение, когда я наконец позволю тебе избавиться от этого, — протянул Вилли, сладострастно усмехаясь. — Это будет волна освобождения, такая сильная, что затопит тебя с ног до головы. Но… не сейчас. Сильвия захныкала и слабо забилась в ремнях, ее мышцы судорожно сжимались, тщетно пытаясь изгнать сладкое вещество и опорожнить переполненный мочевой пузырь. — Я не могу больше терпеть! — ее голос сорвался на истеричный крик. — Больно… это слишком… Мне нужно в туалет! Вонка лишь холодно улыбнулся, его рука вновь легла на ее вздувшийся низ живота, сжимая его с безжалостной силой. Он видел абсолютное отчаяние в ее глазах, слышал ее прерывистое, паническое дыхание, пока она изо всех сил пыталась помочиться. — Больно, — выдохнула она, рыдая. — Пожалуйста… Мне нужно… Вынь это, дай мне облегчиться! — Скажи мне, — потребовал он, и в его тоне сквозило садистское любопытство. — Скажи, как сильно тебе на самом деле нравится, когда я наполняю тебя вот так, до предела, и контролирую каждую твою клеточку, каждую функцию. Признайся, что в глубине души ты жаждешь быть использованной, трахнутой и наполненной мной до отказа. Признайся, что жаждешь быть не человеком, а моей вещью, моим самым изощренным сосудом. Новая, мощная волна слез хлынула из ее глаз. Она была в ловушке, в агонии, и он предлагал единственный выход через полное самоуничтожение. — Я… Я не могу этого сказать, — она задыхалась, ее голос дрожал от последних остатков гордости, смешанных с всепоглощающим отчаянием. — Пожалуйста… Не заставляй меня больше терпеть эту пытку… Глаза Вонки сузились. Его пальцы впились в ее вздутую плоть с такой силой, что у нее перехватило дыхание от новой волны боли. — Скажи, — холодно, неумолимо настаивал он. — Признай свои самые темные, самые потаенные желания… Или я буду держать тебя в таком состоянии, с этим сладким огнем внутри, бесконечно. Или, что хуже, введу туда нечто гораздо более неприятное, чем шоколад. Что выберешь? Он слегка, угрожающе потянул катетер наружу. Пронзительный крик вырвался из ее губ, когда расплавленный, липкий шоколад выплеснулся под давлением из мочевого пузыря и обжег ее чувствительную, уже травмированную уретру, причиняя невыразимую, острую боль. — Говори! — рявкнул Вилли, теряя остатки терпения. — Или, клянусь, я введу в твой растянутый мочевой пузырь ледяной уксус или мятный ликер! Выбирай: слова или адская жгучая боль! Сильвия всхлипывала, слезы текли ручьями, а тело сотрясали спазмы и судороги, когда она боролась с извращенными, навязанными побуждениями и невыносимой физической агонией. И слова, горькие, как полынь, потекли с ее пересохших губ, потому что терпеть больше не было сил. — Я… Мне это нравится, — выдохнула она, ненавидя себя за каждый слог, за каждое предательство собственной души. — Мне нравится, когда ты наполняешь меня… контролируешь… манипулируешь мной для своего удовольствия и развлечения, как вещью. — Эти слова были на вкус как пепел, но она выдавила их из себя, отчаянно пытаясь облегчить жгучую агонию внутри. — Пожалуйста… Используй меня, как хочешь. Причиняй мне боль… Унижай меня… Наполняй меня чем угодно… Я твоя. Твоя вещь. Торжество в его глазах было ослепительным, пугающим и абсолютным. Вонка добился своего. Он не просто сломал ее тело, истязал его, — он сломал последние остатки ее воли, заставил ее саму произнести слова собственного порабощения. — Вот и все, — тихо, с жестоким, глубоким удовлетворением прошептал он. Вилли одним резким движением извлек катетер и швырнул его на стол с инструментами. Густой, теплый шоколад тут же начал сочиться из нее наружу. Сильвия ахнула, ее бедра дернулись в судорожном спазме, когда мучительное давление наконец начало ослабевать, и тело само избавлялось от чужеродной жидкости. Он наблюдал, как она дрожит и рыдает, как теплая, коричневая, ароматная жидкость стекает по ее внутренней стороне бедер, образуя липкую лужу на кожаном сидении — зримое, осязаемое, пахнущее доказательство ее полного, окончательного поражения и его абсолютной, безграничной власти над ней. Вонка отошел к шкафу и вернулся с двумя изящными фарфоровыми кружками. — Ты хорошо справилась, — произнес он. Его тон был одобрительным, теплым, как у тренера, хвалящего послушного, преодолевшего себя питомца. — Я доволен твоим послушанием… и особенно твоим искренним признанием. Это был важный шаг. Но помни, это только начало. Впереди еще так много всего предстоит исследовать… Так много новых, захватывающих способов, которыми я могу пользоваться этим прекрасным, многофункциональным телом. Сердце Сильвии упало в бездну. Она поняла, что не будет ни пощады, ни передышки, ни границ — только бесконечные, изощренные мучения и унижения, возведенные им в ранг искусства. — Что… Чего ты еще хочешь? — ее голос был хриплым, разбитым и абсолютно пустым. Вонка ответил холодной, многообещающей, загадочной улыбкой. — Скоро узнаешь, — мягко, как будто делясь секретом, пообещал он, поднося кружки к ее лону и аккуратно наполняя их струящимся шоколадом. Наполнив их до краев и отставив в сторону, Вилли молча отстегнул наручники и ремни на лодыжках, освободив Сильвию. Он с наслаждением наблюдал, как она, дрожа как в лихорадке, пытается встать на непослушные, подкашивающиеся ноги, вся измазанная в шоколаде, слезах и собственном стыде. — Иди в душ, — скомандовал Вилли. — Приведи себя в порядок. От тебя воняет шоколадом, потом, страхом и унижением. А затем отнеси эти кружки своим рабыням. Скажешь, что это угощение от меня лично в качестве извинения за утреннее… происшествие. После этого собирайся и приходи на завтрак в столовую. У тебя ровно полчаса. И не вздумай опаздывать ни на секунду! Развернувшись на каблуках, он вышел, захлопнув дверь и оставив ее одну в звенящей, давящей тишине, нарушаемой лишь ее прерывистыми всхлипами. Дрожа, Сильвия кое-как укуталась в брошенный на пол халат и взяла теплые, наполненные до краев кружки. Тепло шоколада просачивалось сквозь тонкий фарфор и обжигало ее ладони, напоминая о только что пережитом кошмаре и о том, какие новые ужасы ждали ее впереди в этом бесконечном дне. Сильвия, спотыкаясь и чуть не падая, побрела в сторону душа, чувствуя, как бубенчик тихонько позвякивает, ударяясь о ее бедра при каждом шаге. Поставив кружки на туалетный столик в ванной, она сбросила халат и зашла под струи почти обжигающе горячей воды. Она терла кожу намыленной мочалкой до красноты, отчаянно пытаясь смыть не только физические следы жестокости Вонки, но и само ощущение сладкой, липкой грязи, казалось, проникшее глубоко внутрь, в самую душу. Ее взгляд упал на украшения, которые он ей «подарил» — на подвески со сверкающими рубинами и на цепочку с бубенчиком, звеневшем при каждом ее движении. Они были не украшениями, а клеймом, тавром собственности, вшитым в плоть. Пирсинг пульсировал тупой, ноющей болью, свежие раны ныли и саднили. Ей захотелось сорвать это все, дать телу передышку, но она знала — ослушаться Вонку было смерти подобно в самом буквальном смысле. Стиснув зубы, Сильвия осторожно вытерлась мягким полотенцем, после чего нашла в шкафчике под туалетным столиком антисептическую мазь и, сдерживая слезы, обработала воспаленные места, чтобы свести к минимуму риск заражения, затем укуталась в свежий халат. Сильвия замешкалась, когда звон бубенчика на ее клиторе снова пронзил тишину ванной. Она поняла, что не сможет предстать перед своими служанками с этим позорным атрибутом на виду — их вопросы, их взгляды, их молчаливое понимание будут последней каплей, которая окончательно сломит ее. С гримасой отвращения и стыда она сунула руку под халат. Ее пальцы сомкнулись вокруг него, осторожно потянув за тонкую цепочку, которая соединяла бубенчик с пирсингом. Он был надежно закреплен, чтобы оставаться на месте несмотря ни на что. Сильвия прикусила губу, слезы отчаяния и бессилия вновь навернулись на ее глаза, когда она поняла, что нет никакого способа убрать его, не снимая сам пирсинг, а на это она пойти не могла. Помедлив в нерешительности, Сильвия приняла жалкое, унизительное решение. Приподняв полы халата, она подставила свое гладкое лоно прохладному воздуху ванной. Глубоко, судорожно вздохнув, дрожащей рукой она осторожно, с отвращением засунула бубенчик глубоко внутрь, между половых губ, стараясь скрыть его от любых посторонних глаз. Холодный металл прижался к чувствительной, воспаленной коже, цепочка врезалась в нежную плоть, вызывая новый приступ стыда, но ненавистный звон прекратился. Это было унизительно, неудобно и больно, но казалось необходимым для сохранения последних призраков достоинства перед служанками. Удовлетворившись этим жалким компромиссом, Сильвия одернула халат и сделала еще один глубокий, успокаивающий вдох, готовясь ко встрече со служанками и мысленно молясь, чтобы этого постыдного решения хватило, чтобы они не заметили ничего неладного. Она понимала, что ей придется быть чрезвычайно осторожной в движениях, чтобы не выронить его. Сильвия снова взяла в руки кружки с этой кошмарной пародией на сладкий напиток. Отныне горячий шоколад всегда будет ассоциироваться у нее не с уютом, теплом и детской радостью, а с болью, страхом, унижением и полным, окончательным крушением ее человеческого достоинства. Она вышла в коридор. Ее сердце колотилось в груди, когда она направилась к комнате для прислуги. Кружки с шоколадом в ее руках казались свинцовыми гирями, приковывающими ее к земле, а их сладкое, обманчивое тепло было жестокой насмешкой над холодом, пробежавшим по ее спине. Сильвия подошла к двери в спальню служанок. Она сделала паузу, глубоко вздохнув, чтобы успокоить дрожь в руках и голосе, прежде чем мягко, почти неслышно постучать. Дверь ей открыла удивленная Элиза. — Госпожа Сильвия, что случилось? — удивилась она, ее взгляд мгновенно перескочил с бледного лица хозяйки на кружки в ее руках. Сильвия толкнула дверь плечом и вошла внутрь со всем достоинством, на которое только была способна, держа спину прямо, как учили в детстве. К ним тут же подошла встревоженная Амелия, и ее любопытный, но беспокойный взгляд прилип к фарфору, а затем к напряженному лицу Сильвии. — Все в порядке, госпожа? — тихо спросила она. Сильвия выдавила из себя натянутую улыбку, протягивая кружки своим служанкам. — Вонка прислал напиток в качестве угощения для вас обеих. Он хочет извиниться за утреннее… происшествие, — сказала она, стараясь говорить ровным тоном, несмотря на свой дискомфорт. — Он подумал, что вы можете насладиться горячим шоколадом перед завтраком. Элиза и Амелия озадаченно переглянулись. Такое внезапное, нехарактерное проявление внимания и, тем более, извинений со стороны хозяина было неслыханным, почти пугающим. Но спорить или задавать вопросы они не посмели. Взяв кружки, они с вежливой благодарностью вдохнули насыщенный, сладкий аромат, не подозревая о его истинном, кошмарном происхождении и о том, через что прошла их хозяйка, чтобы принести это. — Это очень… любезно с его стороны, — вежливо, с легким замешательством сказала Элиза, обхватив пальцами теплый, изящный фарфор. — Пожалуйста, передайте нашу благодарность господину Вонке. Амелия кивнула в знак согласия, поднимая кружку, чтобы сделать маленький, пробный глоток, но остановилась, увидев странное, застывшее выражение на лице Сильвии. Она слегка нахмурилась, заметив невероятное напряжение хозяйки и легкую, но явную дрожь в ее руках, когда та опустила их. — Вы уверены, что с вами все в порядке, госпожа? — тихо, с неподдельным беспокойством на лице повторила свой вопрос Амелия. Сердце Сильвии бешено забилось от этого вопроса. Она заставила себя расслабиться, наклеив на лицо спокойную улыбку, боясь, что ее горничная заметит следы слез или еще что-то неладное. — Я в порядке, — быстро, почти резко заверила она их. — Просто немного устала, и все. Это было… напряженное утро. Мне нужно приготовиться к завтраку. Допивайте и идем, нужно поторопиться. У нас мало времени. Элиза и Амелия снова обменялись быстрыми, обеспокоенными взглядами, но послушно допили шоколад. Они были обучены не только подчиняться, но и оказывать то утешение и помощь, в которых нуждалась их хозяйка. — Конечно, госпожа, — мягко, успокаивающе сказала Элиза, делая шаг вперед, чтобы нежно взять Сильвию за локоть. — Пойдемте, давайте приготовим вас к завтраку. Все будет хорошо. Амелия следовала за ней, внимательно наблюдая за каждым движением Сильвии. Она не могла избавиться от стойкого, гнетущего ощущения, что что-то ужасно не так, но она доверяла Элизе в том, что та деликатно справится с ситуацией, не нарушая границ. Вместе они повели Сильвию к ее просторной гардеробной. — Скажите нам, что вам нужно, — тихо сказала Амелия, убирая прядь мокрых волос с лица Сильвии. — Что бы это ни было, мы сделаем все возможное, чтобы это обеспечить. Вы можете нам доверять. — Спасибо… — искренне ответила она, испытывая к ним благодарность, смешанную со стыдом за то, в каком состоянии они ее видят. В гардеробной Амелия достала элегантное платье цвета темного сапфира и комплект нижнего белья из черного кружева. При виде тонкого бюстгальтера и трусиков у Сильвии снова сжалось сердце от страха. Одна мысль о том, какую агонию они вызовут, когда накроют ее воспаленные, проколотые, ноющие места, вызывала новый приступ паники. Сильвия быстро спряталась за высокой ширмой и, стиснув зубы, с невероятной осторожностью оделась. Мягкий шелк касался ее нежной плоти, как грубая наждачная бумага, посылая волны жгучей боли. Слезы снова навернулись на ее глаза, но она яростно сморгнула их, не желая, чтобы Элиза или Амелия заметили что-либо и задали новые вопросы. — Я готова надеть платье, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и выглянув из-за ширмы. Амелия молча подала ей платье, и Сильвия неловко, но быстро натянула его, чувствуя, как ткань скользит по чувствительным соскам. После этого она надела туфли на среднем каблуке, которые Элиза поставила перед ней. Затем она направилась выбрать подходящий комплект аксессуаров, пока Амелия искала ей небольшую сумочку и спускалась вниз за ее телефоном, который, кстати, следовало зарядить, но сейчас это было последней из ее забот. Когда Элиза и Амелия усадили Сильвию на пуфик перед большим зеркалом и начали укладывать ее влажные волосы, она сосредоточилась на том, чтобы сохранять абсолютно спокойное, отрешенное выражение лица. Они аккуратно завили ее локоны, заколов их в элегантную прическу. Далее Амелия обратила свое внимание на макияж Сильвии. Легкими движениями она наносила тональную основу, тщательно маскируя следы слез и бледность, затем тени, подводку и помаду. Сильвия сидела неподвижно, как статуя, глядя прямо перед собой в свое отражение, боясь, что любое резкое движение, любая гримаса может выдать адскую боль, которую она таила глубоко внутри. Когда служанки отошли назад, чтобы полюбоваться своей работой, Сильвия поднялась на ноги. Она взяла свою сумочку и бросила последний взгляд в зеркало. Из него на нее смотрела безупречная, дорогая, холодная кукла, очередная шикарная жена очередного эксцентричного миллиардера. Ни тени пережитого кошмара, ни искорки ужаса или боли не было на ее лице, словно все было в полном порядке. Словно она не чувствовала себя так, что готова разрыдаться в любой момент. — Вы выглядите потрясающе, госпожа, — с искренним восхищением сказала Элиза. — Господин Вонка, несомненно, будет очарован и не сможет оторвать от вас глаз. Амелия кивнула в знак согласия и мягко, ободряюще улыбнулась. — Да, — согласилась она. — Вы — само очарование и грация. Сильвия снова выдавила из себя улыбку, благодарная за их добрые слова, которые сейчас были похожи на лезвия кинжала, медленно вонзающиеся в сердце. Она знала, что Вонка будет внимательно наблюдать за ней за завтраком, выискивая малейший признак слабости, неповиновения или того, что она не справилась с его «испытанием». Спускаясь по широкой лестнице, она уже издалека услышала знакомый, низкий, властный мужской голос, доносившийся из столовой — он что-то говорил, вероятно, отдавая распоряжения. Без сомнения, Вонка уже сидел во главе стола, с нетерпением, со скукой или со злорадством ожидая ее прихода, чтобы начать новую игру. Сильвия замерла у самого входа в столовую, на мгновение замешкавшись и собирая все остатки своего достоинства в кулак, прежде чем переступить порог и войти внутрь, под прицел его фиолетовых, всевидящих глаз, чтобы встретить те бесконечные, непредсказуемые испытания, которые он ей приготовит.