Часть 7

Солнечный луч ударил прямо в глаза, и я резко проснулась, чувствуя, что лежу не одна. Рука Себастьяна лежала на мне тяжелым, теплым грузом и… обнимала меня за талию. Его дыхание шевелило волосы у меня на макушке. И, черт возьми, это было так же уютно, как и ночью, перед сном. «Поцелуй его. Просто поцелуй. Он спит и никто не узнает. Один-единственный раз, чтобы наконец заткнуть это безумное сердце, которое опять бьется прямо о его ребра.» Я даже приподнялась на локте. Совсем чуть-чуть. Его губы были в двух сантиметрах — теплые, немного приоткрытые. Я буквально ощущала их на своих. И тут внутри все взорвалось страхом, будто кто-то вылил на меня ведро ледяной воды. «Ты что творишь, Сигрид? Это Себастьян! Он обязательно заметит перемену в твоих глазах. Оттолкнет? Нет, хуже — он переведет все в шутку. За этим последует неловкость, а потом и тяжелое молчание, вместо сказок до утра. Потом он перестанет обнимать тебя просто так. И доверять тоже, а это — страшнее прочего. Соберись! И не сходи с ума. Ты, наверное, сможешь пережить потерю друга, но Себастьян не должен остаться в одиночестве наедине со своими мыслями. Не сейчас.» Я осторожно попыталась выскользнуть из-под его руки. Пальцы дрогнули — и тут же наткнулись на его голую грудь с тихим стуком сердца под ладонью. «Мы просто уснули. Просто уснули. Просто уснули. Уснули», — крутилось в голове, как заевшая пластинка. Себастьян шевельнулся. Тихо выдохнул мне в волосы: — Не уходи. Голос хриплый, сонный, почти умоляющий. Я замерла. — Я… мне надо в ванную, — прошептала я, чувствуя, как щеки пылают. Он медленно разжал руку, но не отпустил совсем — пальцы скользнули по моему боку, будто случайно, но задержались на секунду дольше, чем это было нужно. Я выкатилась из кровати слишком быстро и осталась стоять посреди комнаты. А он лежит, приподнявшись на локте, и смотрит на меня с этой своей полуулыбкой, от которой всегда хотелось одновременно ударить и… — Сигрид, — тихо сказал он, — ты краснеешь. — Заткнись, — буркнула я, пряча лицо в ладонях. — Это все твоя вина. — Моя? — он невинно вскинул бровь, а уголок его рта дернулся — сдерживает смех. — Ты сама вчера в ночи пришла и сказала: «Себастьян, мне холодно, подвинься». — Я такого не говорила! — Да? Наверное, мне приснилось. Я схватила подушку и швырнула в него. Он поймал одной рукой, не отводя взгляда. — Ты врун. — А ты милая, когда стесняешься, — ответил он вкрадчиво. Я отвернулась, чтобы он не увидел, как у меня дрожат губы от улыбки, которую я отчаянно пыталась спрятать. — Пойду умоюсь, — пробормотала я, направляясь к двери почти бегом. И уже на пороге услышала его тихое, почти шепотом: — Сигрид. Я остановилась, не оборачиваясь. — …мне тоже было приятно. Дверь я захлопнула чуть громче, чем хотела. Сердце стало колотититься еще сильнее, будто хотело выпрыгнуть и побежать обратно к нему в кровать. Выйдя на кухню, я услышала посторонний звук. Сначала подумала, что это ветер стучит ветками, но нет, стук был слишком ритмичный, слишком знакомый. Совиный. Босиком прошлепала к окну и увидела, что на подоконнике сидела маленькая серая сова Поппи — Пикси, вечно растрепанная, с одним длинным пером на голове, которое всегда торчало на бок. Она нетерпеливо переминалась с лапы на лапу и стучала клювом так, будто я ей должна десяток галлеонов. — Тише, Пикси, — прошептала я, открывая створку. Сова влетела, чуть не задев меня крылом, и тут же уселась на спинку стула, вытянув ногу с привязанным конвертом. Плотная кремовая бумага, печать сургучом в виде крошечной рыжей лисички — почерк Поппи ни с чем не спутаешь. Я отцепила письмо, погладила сову по голове — она тут же попыталась клюнуть меня в палец. Не обращая внимания на негодницу, я развернула листок сразу у окна, пока утренний свет падал на строчки. «Дорогая моя Сигрид! Ты не поверишь — профессор Ховин взяла меня на летнюю практику! Я чуть не потеряла сознание, когда она согласилась. Жаль, что с бабушкой удалось провести всего несколько недель, но еще немного и я обниму Крыланну! И тебя! Ты ведь еще в Фелдкрофте? Все это произошло очень спонтанно, поэтому пишу в последнюю минуту — приеду в пятницу утром и пока остановлюсь в «Трех Метлах» (Сирона уже выделила мне чердак с балкончиком). Очень-очень хочу тебя увидеть. Пожалуйста, вырвись хоть на пару часов. Мне надо столько рассказать, и еще больше — услышать от тебя. Надеюсь, Пикси успеет доставить письмо во время… Целую сто раз, твоя Поппи» Я перечитала письмо трижды. Пятница — это ведь сегодня? Сердце сжалось от радости, настоящей: я увижусь с Поппи! И так скоро, что не придется больше считать дни. Наверное, именно это мне сейчас и нужно больше всего. Отвлечься. Потому что то, что происходит со мной в последние дни… совсем неправильно. И только от этой мысли счастье, которое минуту назад переполняло меня, лопнуло, как мыльный пузырь. Я вдруг почувствовала себя… виноватой? Эти дни в Фелдкрофте мы провели в безвременье, будто весь мир сжался до размеров его маленького домика. И теперь оболочка, скрывавшая нас ото всех, дала трещину. Совсем маленькую, но через нее уже задувал ветер большого мира — и мне отчаянно захотелось сделать глоток свежего воздуха. Я так и стояла у окна с письмом в руках, когда услышала за спиной шорох. — Который час? Я обернулась. Он смотрел на меня сквозь спутанные пряди на лбу. — Сова? — он кивнул на Пикси, которая уже чистила перья на шкафу. — От кого? Я вздохнула и подошла к кухонному столу, села на краешек стула и протянула ему конверт. — Поппи возвращается в Хогвартс. Ей дали практику. Он пробежал по письму глазами, потом сложил письмо пополам и отдал мне обратно. Ни тени напряжения на лице. Только легкая, почти ленивая улыбка. — Ну и отлично. Увидитесь. Он сказал это слишком буднично. Я нахмурилась. — Ты не против? — А должен? — он потянулся, демонстративно зевнул, и его брюки чуть спустились, обнажив полоску кожи. Я отвела взгляд. — Сигрид, ты и так просидела почти месяц в больнице, как сова в клетке. А теперь торчишь в этой глуши — я удивлен, как тебя еще не тошнит от меня. Пора проветриться. — Я не «просидела». Я хотела быть с тобой. Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, а потом пожал плечами и это движение вышло каким-то слишком осторожным, неоднозначным. Я поспешила продолжить: — Я хотела быть с тобой, потому что ты мой друг, — выдохнула я, — и все, что с тобой случилось… это моя вина тоже. Воздух в комнате вдруг стал густым, как перед грозой. Я ненавидела эти слова, ненавидела произносить их вслух — они жгли горло. — Себастьян, я вижу эти пятна на твоих руках каждый раз, когда ты снимаешь рубашку. Я знаю, что помогла им появиться. Я буквально чувствовала, как тьма течет в тебе, и не остановила. Он резко мотнул головой, будто хотел стряхнуть мои слова с себя. — Хватит, Сигрид! — крикнул он, и голос сорвался на хрип. — Мы это уже проходили! — Нет! — я шагнула к нему, кулаки сжались сами собой. — Мы почти не говорили об этом! А должны были! Если бы я тогда послушала Оминиса, если бы не кормила твою одержимость своей дурной верой в тебя… — Одержимость?! Ты? — он рассмеялся — коротко, зло. — Ты сейчас серьезно? Ты правда думаешь, что я бы не нашел артефакт? Без тебя, без Оминиса, без всякой твоей гребаной помощи я бы все равно его достал! — Потому что ты не можешь остановиться! — крикнула я в ответ, и слезы уже жгли глаза. — Врачи сказали это прямо: твои контуры подвижны, как вода, ты склонен к этому. Хочешь ты того или нет! А я стояла рядом и была топливом всему, Себастьян! Я! Себастьян замер, а желваки на его скулах пугающе начали двигаться. Он шагнул ко мне так близко, что я почувствовала жар его тела. — Я говорил тебе в Мунго, как только согласился туда лечь, — прошипел он, почти касаясь моего лица, — что мне просто нужно снять последствия контакта. А ты все еще лепишь из меня безвольного идиота, которого любая девчонка может свести с ума! Хватит, Сигрид! Хватит делать из меня жертву твоего геройского комплекса! — Я не делаю тебя жертвой! — мой голос сорвался на всхлип. — Я признаю свою вину! И до сих пор не могу простить себе, что не оттащила тебя за шкирку! На миг в комнате повисла тишина — тяжелая, звенящая. Его глаза холодно блестели, а из моих — текли слезы. Мы стояли в полушаге друг от друга. — Удобно получается, — выдавил он наконец, почти шепотом. — Быть со мной здесь в угоду своей совести. Я закрыла лицо руками, потому что больше не могла смотреть на него. — Уходи, — выговорил он сквозь зубы. Я не двинулась. — Сейчас же, Сигрид. Уходи. Тебе есть куда отправиться. Мое дыхание сбилось, когда я вылетела на улицу. Воздух был жарким, пыльным, пропитанным запахом полевых трав. Хотелось только одного — убежать подальше. Действительно уйти от него. От его упрямства, от его колких слов. От того, как эта обида задела внутри что-то живое, что-то очень болезненное. Дружба не должна быть такой. Не должна жечь изнутри. Не должна заставлять просыпаться ночью от того, что ты снова и снова прокручиваешь в голове его голос и его взгляд, его руки с этими проклятыми пятнами. Глупая, какая же я глупая. Для него дружба — это когда удобно. Когда ты молчишь, киваешь и не задаешь неудобных вопросов. Когда не напоминаешь ему о том, что он предпочел бы забыть. И я — старалась. И на шестом курсе, и сейчас, чтобы все исправить. Ради чего? Чего я ждала в ответ? Чтобы он вдруг обнял меня и сказал, что я ему дорога больше всего на свете? Чтобы признался, что тоже боится меня потерять? Но он никогда этого не скажет. Потому что для него я просто… я. Сигрид. Та, что всегда рядом. Та, с которой можно играть по ночам в кошки-мышки, а утром сделать вид, что ничего и не было. Та, которую можно выгнать, а она все равно вернется. Да и не нужны мне эти слова. Мне всего лишь хотелось, чтобы человек, которого я… люблю — жил. Сможет ли он двигаться дальше, отрицая корень проблем? Я бросила взгляд на дом и отвернулась. Магический вихрь взвился вокруг меня, когда я взмахнула палочкой: — Accio метла. Она оказалась в моих руках мгновенно, будто тоже хотела скорее улететь. Я поднялась в воздух так резко, что ветер сбил дыхание. Фелдкрофт стремительно уменьшался подо мной, превращаясь в пятно зелени и темных крыш. И только когда Хогсмид показался вдали, я ощутила абсолютный вакуум внутри. Тот странный, болезненный вакуум, который появляется, когда злость уже утихла, а на смену ей пришла тянущая пустота. Я приземлилась перед «Тремя Метлами» так резко, что метла чуть не воткнулась носом в мостовую. Соскочила, едва удержав равновесие, и минуту просто стояла, глядя на окна трактира — мне нужно было собраться. Один шаг. Второй. Толкаю дверь и меня сразу обволакивает запах меда и корицы — успокаивающий и привычный. Поппи сидела за барной стойкой и говорила с Сироной, смеясь. Сирона заметила меня и я неловко помахала ей, Поппи тут же повернула ко мне голову, встала, засияла своей невероятной улыбкой и тут же погасла, будто кто-то выключил свет внутри. Подруга вмиг подскочила ко мне. — Сигрид? — тихо, почти шепотом. — Ты в порядке? Мне не хотелось омрачать нашу встречу, но я понимала, что не смогу врать. — Нет, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — Я так рада, что ты здесь. Можно я побуду с тобой? Поппи не стала спрашивать «что случилось». Она шагнула ко мне и обняла — крепко, до хруста в ребрах, в попытке собрать, как будто боялась, что я сейчас рассыплюсь прямо в ее руках. — Поговорим? — она заглянула прямо в мои глаза. Я кивнула. — Только будет здорово, если мы поднимемся к тебе, ну, в твой номер, на чердачке. Я расстегнула две верхних пуговицы мантии, чтобы она увидела, что под ней — одна из моих злополучных сорочек. На лицо Поппи легла тень замешательства. — Я так торопилась к тебе — не успела даже и одеться, — я попыталась скрасить обстановку шуткой, но получилось плохо. — Я так и знала, что Пикси задержится, — подруга поддержала мою попытку и взяла меня за руку.

***

Мне всегда нравились комнатки здесь. Небольшие, уютные, пусть и совсем скромно обставленные мебелью. А может, я так отвыкла жить дома, что мне просто нравилось бесконечно менять обстановку: от госпиталя до магловского отеля, от номера в «Трех метлах» до дома Сэллоу. Ох, Мерлин. Мы присели на кровать. Солнечный свет настойчиво пробивался к нам через балконное окошко, будто хотел подслушать разговор. — Как дела? Я задала Поппи робкий вопрос, не понимая, с чего начать. Она знала о событиях прошлого года достаточно поверхностно — рассказывать о непростительных и о том, что произошло с Соломоном, я не могла. Все думали, будто Себастьян нашел реликвию случайно, поддался ее пагубному влиянию, а вслед за этим случилась скоропостижная смерть его единственных близких. — Ты издеваешься? — Поппи закатила глаза. — Точно хочешь говорить о моей практике? — На самом деле, нет. Вернее… хочу! — Я почувствовала, как мысли вихрем пронеслись в голове, путаясь и сталкиваясь. — Очень хочу, Поппи. Я так рада за тебя! Правда. Но, кажется, мне еще больше хочется выговориться. Мне это очень нужно. Девушка поцеловала меня в висок — по-родному, по-сестрински и прижала мою голову к своей. — Я уже минут пять жду, когда ты наконец начнешь. И готова поспорить на что угодно: проблема в Сэллоу. Я уже даже немного злюсь на него. Из моей груди вырвался глубокий вздох. Как же она права! — Знаешь, я так устала… Хочется уехать домой. Думаю, мы с Себастьяном даже не друзья. Ведь какой должна быть дружба, Поппи? Как ты думаешь? — Это сложный вопрос. Я думаю, дружба — это когда любишь человека так сильно, что искренне радуешься его успехам и искренне переживаешь его неприятности. И еще — чуть не забыла самое главное, — когда рядом всегда есть плечо, на которое можно опереться без всяких условий. Но ты не забывай, Сиги: я, наверное, слишком большая оптимистка и к тому же отчаянная идеалистка. — Нет, — я безнадежно махнула рукой. — Я с тобой согласна. И любой согласится. Это правда. Но это должно быть… обоюдно. А с Себастьяном все выходит так, будто дружу с ним только я одна, — выпалила я в потолок, потому что смотреть ей в глаза пока было страшно. Поппи замерла, продолжая внимательно слушать. — И мне кажется, будто он просто пользуется мной, — я фыркнула, но получилось как-то жалко. — А самое противное, что я сама же его оправдываю. Думаю: «Ну он просто такой». По множеству причин. Подруга ничего не ответила, наклонилась и начала копошиться под кроватью. Когда выпрямилась — в руках у нее уже была бутылка из мутного стекла. — Пей, а то ты совсем раскисла, — скомандовала она, сунув мне тяжелый бутыль. — Это лекарство. Проверено на пуффендуйцах и на мне лично. Я взяла его с собой, чтобы чинно потягивать из бокала по вечерам в башне старост, пока школа относительно пуста. Но тебе сейчас нужнее, честное слово. Я послушно сделала глоток: теплая сладость мягко разлилась в груди. — Не обижайся на меня, Сиги, но я скажу тебе одну вещь, — Поппи поджала под себя ноги и отвела взгляд к окну. — Вы провели рядом целый год. Неужели ты была настолько слепа, что раньше не замечала такого отношения? Нет, ты не дура. Просто… может, теперь ты смотришь на ваши отношения под другим углом? Дружба ведь про безусловность, а ты теперь ждешь от него отдачи. И она не соответствует твоим ожиданиям. — Жду, — я моргнула. Под веками стало горячо, слишком горячо. — Удивительно, — прошептала она и погладила меня по спине, — как тебя с таким мягким сердцем вообще определили в Слизерин. — Я плачу, потому что ты права, — тоже шепотом ответила я. — Ууу, подруга, тебе срочно нужно отвлечься, чтобы это переварить. А то мы сейчас затопим весь первый этаж, и Сирона повесит наши колдографии у входа с надписью: «Не пускать! Плакальщицы-рецидивистки!» Я вытерла глаза рукавом и сделала еще один глоток из тяжелого бутыля. Теплая волна вновь прокатилась по телу, мягче, чем в первый раз, и будто вытолкнула тугую пробку из груди. В голове все еще крутились обрывки его слов, обида, сомнения, но теперь они уже не царапали так больно. А еще рядом просто была Поппи и этого вдруг оказалось достаточно. Ночь подкралась незаметно. Свет от одной-единственной свечи дрожал на потолке, а все три припасенные Поппи бутылки с земляничным вином уже были пусты. Да и спуститься в паб за бокалом огневиски для каждой — мы уже успели. Подруга лежала на животе, опустив подбородок на сложенные руки, и смотрела на меня слишком пронзительно. — Сигрид, — тихо сказала она, — ты можешь мне сказать правду? Я замерла с бокалом у губ. — Я всегда тебе говорю правду. — Нет. Не всегда. Она подползла ближе, почти шепотом. — Ты любишь его? По-другому? Тишина стала такой плотной, что я услышала, как трещит фитиль свечи. — Я… — начала я и запнулась. — Это не так просто. — А ты попробуй просто. Да или нет. Я закрыла глаза. В голове крутилась только одна картина: как он сегодня стоял в дверях, сжав кулаки, и говорил «уходи». — Думаю да, — выдохнула я наконец. — Люблю. Но не так, как описывают это в романах. Это… это будто бы больно. И непонятно. Поппи молчала. Потом тихо легла рядом, обняла меня за талию, прижалась лбом к моему плечу. — Да, — прошептала она. — Может быть тебе станет легче, если ты признаешься в этом сначала вслух, а потом и себе. Я сглотнула ком в горле. — Иногда мне кажется, что я осталась в Фелдкрофте из-за действительно искренних побуждений. А теперь думаю, что может все-таки и нет. Может, мне стоит уехать? Пока все это не зашло слишком далеко? Родители поймут. Поппи фыркнула. — Ты уедешь, и через неделю будешь сидеть в каком-нибудь финском лесу и скучать по его дурацкой змеиной ухмылке. Я слабо улыбнулась. — Может быть. А может, я наконец-то начну жить своей жизнью. — И что ты будешь делать? Я задумалась. — Не знаю. Может, действительно начну писать о чем-то важном для волшебного мира. Ты же знаешь, я всегда хотела. Или… — я засмеялась тихо, — выйду замуж за какого-нибудь спокойного финна, который никогда не закричит и не назовет меня дурой. — О, нет, — Поппи притворно ужаснулась. — Только не финн. Судя по тебе, они слишком тихие и весь медовый месяц вы проспите в прямом смысле этого слова. Тебе нужен кто-то, кто будет разжигать в тебе огонь. Я толкнула ее локтем. — Это намек? — Это предположение. — Давай без предположений, а то я тоже так могу. Знаю одну подходящую для тебя кандидатуру — мастера по волшебным напиткам. Поппи улыбнулась в темноте. — Ему не угнаться за мной, как бы он не пытался. — Подожди-подожди. Рано или поздно он обернется в пушишку и дождется твоего поцелуя. Мы вместе захихикали, но смех мягко угас и наступила уютная тишина. Комната стала плыть перед глазами и мне захотелось прикрыть веки, чтобы беззаботно утонуть в наконец-то наступившей легкости. Из дремы меня вырвал грубый стук в дверь.