Часть 8

Стук повторился — настойчивый, почти злой, будто кто-то бил кулаком, а не костяшками пальцев. Поппи вздрогнула, села на кровати и схватила палочку со столика. — Кто там в такой час? — прошептала она, но я уже знала. Знала по тому, как сердце вдруг рванулось вверх, к горлу, и встало там тяжелым комом. Я встала, пошатнувшись — вино кружило голову, и подошла к двери. Рука легла на холодную ручку. Глубокий вдох и открываю. Он стоял в проеме: мантия нараспашку, дыхание рваное, как после квиддичного матча, а руки чуть подрагивают — как и раньше. И в глазах — неприкрытая злоба. — Собирайся, — выдохнул он сквозь зубы. Я моргнула. Карусель голове закружилась еще быстрее, будто я снова выпила целый бокал огневиски залпом. Он… пришел. Себастьян стоит здесь, злой, взъерошенный, и смотрит на меня так, будто я — единственное, что ему сейчас необходимо. Я должна быть в ярости. Должна сказать: «Ты меня выгнал, помнишь?», и захлопнуть дверь перед его носом, но вместо этого внутренности превратились в противное желе. Он сказал «собирайся» таким тоном, словно у него есть право вот так врываться и… и я уже краснею. Щеки горят, уши горят, даже шея, наверное, пылает. От вина? Нет. От того, что он пришел. Я стою, вцепившись в дверную ручку, и чувствую, как стягиваюсь в один тугой, дрожащий комок. Хочу спрятать лицо в ладонях и хочу провалиться сквозь пол. Хочу, чтобы Поппи исчезла, чтобы он не видел, какая я сейчас растерянная, пьяная и счастливая. И мне даже не стыдно, что мне это нравится. Глаза сами собой опускаются в пол, потому что если подниму — он точно увидит, как я уплываю. Только очень-очень стыдно, что я такая слабая. — Себастьян… — Давай, Сигрид. Он шагнул внутрь, не спрашивая разрешения, и дверь за ним захлопнулась сама — громче, чем нужно. — Ты думаешь, я позволю тебе ночевать здесь после того, как ты вылетела из дома, как сумасшедшая? Я открыла рот, чтобы ответить, но он не дал. — Молчи. Я думала что уже не успею. Он подошел вплотную. Так близко, что я почувствовала жар его тела, запах пыли, пота и летней ночи. Поппи вклинилась между нами. Она чуть приподняла палочку — не угрожающе, но кончик древка дрожал от напряжения. Еще секунда — и в коридоре запахло бы озоном. — Поппи, отойди, — голос Себастьяна был низкий, но в нем не было угрозы, только нетерпение. Поппи не шелохнулась. Она встала между нами, как маленькая стальная пружина, палочка все еще в руке. — Нет, Сэллоу, — отрезала она, и в ее голосе звенела настоящая злость. — Ты уже ее выгнал. Сейчас ты в мой номер вломился ночью, как маньяк. Хочешь забрать Сигрид? Тогда объясни нормально. Или я сейчас позову Сирону, и ты будешь объяснять ей, почему пугаешь постояльцев. Себастьян на секунду замер. Его взгляд переместился с меня на Поппи, и я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на… стыд? — Я… — он сглотнул, голос стал тише, но все еще дрожал от напряжения. — Я не хотел, чтобы Сигрид осталась здесь одна. Или того хуже, уехала, после того, что я ей сказал, — он стиснул зубы и перевел взгляд на меня. — Я просто… не могу, чтобы ты была не со мной, дома. Не сейчас. Поппи тяжело посмотрела на него, а потом — на меня. И я увидела в ее глазах вопрос: «Ты точно этого хочешь?» Я едва заметно кивнула. — Ладно, — тихо сказала она, опуская палочку. — Но еще один такой порыв, Себастьян Сэллоу, я лично превращу тебя в удобрение для магнолий. Она отступила в сторону, но еще стояла рядом, как молчаливый страж. Себастьян не ответил. Он смотрел на меня. — Пойдем, Сигрид, — сказал он почти шепотом. — Пожалуйста. Не успела я выдохнуть, как его рука железной хваткой сжала мое запястье. — Себастьян, подожди… — Нет. Треск аппарации разорвал комнату. Мир свернулся в черную воронку, и меня закрутило до гулкого звона в ушах. Пространство вокруг поплыло кругами и я не понимала, где нахожусь. В попытке сфокусировать зрение, я увидела зеленый фонарик-светлячок, который мы трансфигурировали. Значит, мы…дома? Зрение ко мне вернулось, но в тот же момент мне по затылку будто врезали чем-то очень тяжелым. Боль взорвалась белым светом и была невыносимой. Последствия моего принудительного перемещения ощущались слишком остро. — Селлоу, идиот! Когда я приду в себя, я задушу тебя! Зачем ты меня ап… Я поняла, что земляничное вино просится наружу. — Aquamenti! Струя холодной воды хлестнула меня по щекам и я захватила ртом воздух. Тошнота отошла, но мышцы скрутило так, что я не могла двинуть и рукой. В попытке пережить эту боль, я попыталась сесть на корточки, но его руки — слишком горячие на контрасте с водой, подхватили меня под лопатки и колени и подняли в воздух. — Чуть позже расскажешь, как ненавидишь меня, а я, с удовольствием послушаю. Себастьян занес меня в ванную комнату и также, с помощью заклятия, наполнил ее. — Она холодная? — только и смогла выдавить я, понимая, что Себастьян сейчас опустит меня туда, а я и не смогу сопротивляться. — Я же говорил, что с удовольствием тебя послушаю. Раз. И я оказалась в ледяной воде. Тело стала бить мелкая дрожь, меня будто выкинули в океан, но зрение все-таки вернулось ко мне. Я увидела его лицо: отросшая прядь челки, как и утром, падала на лоб. Раскрасневшийся, нахмуренный и такой… красивый. Он снял рубашку, обнажая свои мышцы и мой любимый шрам на правом ребре. Боль от холода стала невыносимой. Он протянул ко мне руки и вытащил из воды, словно я и ничего не весила. Поставил меня рядом с ванной, придерживая за локоть. Мокрая сорочка колола кожу, но я наконец-то почувствовала легкость в теле: аппарационный спазм прекратился. Теперь я могу… И ничего меня не остановит. Не сделаю — заплачу, ведь я так в этом нуждаюсь. Я дотронулась до его ребра. Аккуратно, двумя пальцами. Он замер. И в один момент схватил меня двумя руками за ребра и прижал грудью к стене. Может ли тело выдержать такие нагрузки? Я ощущала холод плитки через мокрую ткань, и его горячие руки, сжимающие меня. Он прижался ко мне всем телом и прошептал: — Ты думаешь я железный, Сигрид? Его бедра вдавились в мои так сильно, что я почувствовала каждый стежок брюк. И то, что под ними — твердое, горячее, невозможное. Я чуть не застонала вслух. Мне бессовестно захотелось прижаться к нему еще сильнее. Сердце колотилось так быстро, а мне было так сладко от тесных прикосновений и его дыхания на моей шее. Нужно всего лишь податься назад… Но Себастьян отпустил меня и отошел. Воздух стал ледяным и мне стало больно. Больно на ребрах, там, где его руки лежали секунду назад. — Сможешь переодеться? Я отвернусь, — он был слишком серьезным. Почему? Разве это не я должна злиться на него? — Не обязательно наблюдать, — колко ответила я ему. — Ты уже достаточно помог. — Если я выйду, вполне вероятно, что тебя убьет скользкий кафель, — Себастьян отвернулся. Что ж, если он хочет играть в спасителя, то пусть так. Я отвернулась и стянула с себя мокрую одежду, одним злым рывком, оставшись полностью голой. Кожа вспыхнула от холодного воздуха. Я была голая, совершенно голая, в трех шагах от него. От одной мысли об этом в ушах раскатился гул, а отступившая тошнота стала опять подбираться к горлу. Сердце колотилось так, что, казалось, он должен был его слышать. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, к груди, к самому низу живота. Как все внутри превращается в одну горячую, пульсирующую точку. Ледяная вода — уже не только она, я это точно знала, еще стекала по внутренней стороне ягодиц. Если он сейчас повернется… Мерлин, пусть повернется! Он стоял спиной, а я до сих пор ощущала его ладони на своей коже. Теплые. Жесткие. Еще секунда, и я снова почувствую их на своей талии. Еще секунда, и я сама шагну к нему, прижмусь спиной к его груди и заставлю его руки вспомнить, где они только что были. Пожалуйста, посмотри на меня. Может быть сейчас он услышит мои мысли, схватит и прижмет меня к себе? Я посмотрела ему прямо в затылок, но Себастьян стоял, словно каменное изваяние — плечи напряжены. Видимо, не повернется. Тогда я сдалась и схватила его рубашку, лежащую на угловой тумбе. — Ты оделась? — спросил он все также резко. — Да. Он развернулся и приблизился ко мне. Опять этот жар… Себастьян взял меня за локоть и повел в комнату, даже не удостоив взгляда. Но его руки… Его прикосновение к коже раздавалось во мне резкими волнами, сбивающими дыхание. Я попыталась оторвать взгляд от этих пальцев, но все вокруг вновь закружилось, выбивая меня и без того шаткого равновесия. — Ложись, Сигрид. Тебе нужно поспать. Чувствую, как земля уходит из-под ног и приземляюсь на мягкое покрывало. — Нет, я не хочу! — Нужно держаться, нужно воспользоваться моментом, пока я могу. Иначе все это исчезнет, а утром останутся лишь шутки. — Зачем ты аппарировал меня? Я хотела хотя бы попрощаться с Поппи и перевести дух. Себастьян резко отошел. — Я хотел извиниться. Все это неправильно, — он посмотрел мне в глаза. Его — темные, но такие… ясные. Он смотрел так, будто ему действительно было жаль — брови чуть приподняты наверх, рассыпая по лбу морщинки. Как же он красив, почему я не видела этого раньше? Или видела, но запрещала себе смотреть? Наверное, меня действительно убила скользкая плитка — сейчас я лежу и остываю на полу его дома, а мое сознание отправилось изведывать неизведанные закоулки мироздания. Да и плевать, только удержаться бы в той временной петле, в которой он смотрит на меня. А если он меня коснется еще раз, я рассыплюсь на кусочки и пути назад не будет. Щеки намокли и Себастьян неверно истолковал это: подошел и сел на колени рядом с кроватью. Я не могла ответить ему, я не могла говорить, но не от обиды, которую он угадывал во мне. Она отступила еще с первым глотком вина, а прошла с первым его стуком в дверь. Нет, никаких обид. Лишь бы он смотрел на меня. «Ну и лгунья. Приехала сюда, прикрываясь виной, а сама жаждешь хотя бы крупицу ласки. Сколько бы ты еще продержалась, Сигрид?» Сейчас вины я не чувствовала совсем. Наверное, если бы он попросил меня проклясть прохожего магла, я бы сделала это. Я и сама была под имперусом. Лишь бы коснулся… — Прости меня, пожалуйста, — Себастьян смотрел на меня снизу вверх и этого было достаточно. Жгучие слезы. — Ты нужна мне, — его дыхание сбилось. — Все, что я говорил тебе ночью, когда мы только вернулись — правда. Клянусь. И мне все равно, почему ты здесь. Только… не уходи. Все будет по-другому, честно. Я больше не буду так взрываться, сам не знаю, что на меня нашло. И прости, что аппарировал. Я не думал, что получится… так. Я должна, должна что-то ответить. Но можно ли подобрать правильные слова под таким взглядом? — Это ты не уходи, — смогла выдавить я. Себастьян, полки на стенах, окно — все стало двоиться. Тяжелую голову пришлось уронить на подушку. Только не сейчас! Я почувствовала как что-то теплое прикоснулось к затылку. О, Мерлин, это его рука. Он… гладил меня. И это было так хорошо, так приятно, что я зажмурилась, но упрямые слезы не хотели высыхать. Он прошептал мне в ухо: «Тебе надо поспать, Сигрид. А я буду рядом — как и ты со мной». Чертова аппарация, почему я такая слабая?

***

Я проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Так, будто мир задержал дыхание, пока я открываю глаза. Наверное, ему тоже было страшно. Меня кольнули воспоминания: ледяная вода, его руки. Его ладонь на затылке и его слова. Страх налился под кожей: что я вчера наговорила? Как смотрела на него? Мерлин, да я же стояла перед ним голая. Щеки вспыхнули сразу, будто меня сунули лицом в камин. Все тело дернулось — я хотела спрятаться под одеяло, закопаться, а может быть и исчезнуть. Только вот возвращение домой уже не поможет — мысли будут преследовать меня и там. Я сглотнула, пытаясь вспомнить хоть один момент, где я держалась достойно. Кажется, таких нет. Я дрожала, я смотрела на него снизу вверх в ванной, я… Ох, Мерлин. Хочу умереть или — хочу снова почувствовать, как он касается меня? И вот в этом все и дело, какого черта? Кровь стучала в висках слишком громко. Я смогла пошевелиться, потянулась рукой — и почувствовала тепло рядом. Я резко выдохнула. Себастьян так и сидел у кровати: сгорбился, локти на коленях, как будто не спал ни минуты. И едва я приподнялась, он как будто ждал. — Доброе утро, — сказал он, и уголок его губ дернулся, — Ну что… прогуляемся? Он засмеялся, а я закрыла лицо ладонями. Хотелось закричать! Снова шутки! — Сигрид? — он наклонился ближе. — Тебе плохо? Я всего лишь пошутил. Помнишь… Как в Мунго? Плохо? Нет. Мне слишком хорошо, когда я смотрю на тебя. А вот это — плохо. Стоило мне убрать ладони и встретиться с его глазами — со взглядом, который все еще был мягким, почти осторожным… — Шутка перестает быть смешной, если ее объяснять, — я упала обратно на подушку. — Не вредничай, Сиги, — Себастьян поднялся и навис надо мной, упираясь руками в матрас. Нет-нет-нет. Мое сердце не выдержит. Между нами было всего несколько сантиметров воздуха, который я не могла вдохнуть. — План такой: весь день ты отдыхаешь, — прошептал он бархатным голосом. — А вечером я покажу тебе одно место. В качестве извинений. Я не дышала. Он даже не касался меня, а я уже горела. Горела так, что кожа под рубашкой стала тонкой, как бумага, и казалось, еще секунда, и я вспыхну прямо на этой кровати. Он просто смотрел прямо в глаза. Я инстинктивно сжала бедра, потому что иначе было бы слишком очевидно, как сильно я сейчас хочу, чтобы он… И Себастьян заметил, конечно заметил. Глаза его потемнели, стали почти черными. Он скользил ими по мне, рассматривая мою шею и ключицы. Спустился ниже, туда, где тонкая ткань рубашки прилипла к груди от моего собственного жара, и я почувствовала, как соски затвердели под этим взглядом, будто он коснулся их губами. Мерлин, я же сейчас сгорю. Прямо здесь. — Ты… — выдохнула я, и голос получился чужой, хриплый, — ты нечестно играешь. — Я же говорил, что ты заметишь? — он поднял бровь, а потом продолжил тихо и пугающе серьезно, — И тебе это понравится. Большой палец его руки скользнул по внутренней стороне моего запястья — будто случайно. Я задохнулась. Казалось, он сейчас наклонится. Еще чуть-чуть… А потом он все-таки отстранился — резко, будто обжегся, и отошел к окну. Просто встал и отошел к окну, будто ничего не произошло. Я осталась лежать, задыхаясь, с пылающим лицом и ощущением, что мое тело больше мне не принадлежит.