Часть 10

Всю ночь мы изучали друг друга — последовательно, до самых мелких, сокровенных деталей. Себастьян был настойчив, и эта его настойчивость сбивала меня с ног, превращая в податливую, мягкую, почти бескостную субстанцию. Тело сладко ныло, а на запястьях и бедрах проступили нежные синячки — метки его пальцев, напоминание о том, как крепко он сжимал мою кожу. О, Мерлин, я молила на коленях: пусть они не сходят никогда, пусть это длится вечно. Мы выбрались из кровати только к полудню, едва сдерживая счастливый, почти детский смех. Мне хотелось спрятать лицо в ладонях, как глупой школьнице: я узнала, какой могу быть в его руках и…мне это нравилось. — Так это... было правдой? — голос его все еще был сонным. — О да, Себастьян. Я тоже не верю, но у меня есть доказательства, — я улыбнулась и протянула ему посиневшие запястья, словно демонстрируя трофеи. Он нахмурился, в глазах мелькнуло искреннее сожаление. — Прости, Сигрид. Я буду аккуратнее в следующий раз, — он специально выделил последние слова и медленно подошел ко мне, прижимая к столу. Жар между нами снова накалил воздух, делая его густым и тяжелым. — Нет, не смей, — наши лица разделял лишь сантиметр. — Теперь это мои любимые браслеты. Он вздохнул, но в уголках губ уже играла улыбка. — А еще ты говоришь, что невыносимый — я. Оказывается, нужно было лишь заставить тебя кричать мое имя, чтобы ты начала быть такой дерзкой. Я не смогла сдержать улыбку — как и он. Себастьян оставил на моих губах легкий, почти невесомый поцелуй и отстранился. Мне захотелось тут же прикоснуться к нему снова, но я удержалась. Нам нужен был перерыв. Хотя бы поесть. Хотя... в кладовке где-то пылились пару пузырьков зелья бодрости. «Остановись, Сигрид! Так ты ему слишком быстро надоешь». — Нам надо поесть, — отрезала я неожиданно даже для себя. Себастьян поднял брови и вновь сократил расстояние. — О, да. Я снова голодный, — он наклонился и зубами слегка прикусил кожу на шее — не больно, но достаточно, чтобы по телу пробежала мелкая дрожь. Я выдохнула, чувствуя, как жар разливается вниз, к низу живота. — Себастьян... — прошептала я, пытаясь звучать строго, но голос предательски дрогнул. Он усмехнулся прямо у моей кожи, горячее дыхание обожгло. — Что, Сигрид? Я же согласился, что голоден, — его руки уже скользнули под рубашку, пальцы уверенно прошлись по ребрам вверх, останавливаясь под грудью. — Не хочешь убедиться, что я получу именно то, что мне нужно? Я попыталась оттолкнуть его, но это вышло скорее как приглашение прижаться ближе. Ладони легли на его грудь — сердце билось быстро, в унисон с моим. — Мы... должны... поесть... нормально, — выговорила я, но слова звучали совсем неубедительно. Себастьян поднял голову и посмотрел так, будто я действительно была единственным, в чем он сейчас нуждался по-настоящему. — Нормально? — переспросил он низким, бархатным голосом. В следующую секунду одной рукой он прижал мои запястья над головой к стене рядом со столом, а другой задрал подол рубашки выше ягодиц. Я не сдержала стон, когда его бедро оказалось между моих ног, прижимаясь точно туда, где все уже пульсировало. И... черт. Я уже была мокрой. — Себастьян... — имя вырвалось уже не протестом, а мольбой. Он наклонился ближе, губы почти касались моих. — Скажи мне «нет», Сигрид. Один раз. И я остановлюсь. Отпущу. Пойду варить тебе чай и готовить овсянку. Конечно, я молчала. Сказать «нет» я не могла — и не хотела. Вместо этого я подалась вперед и впилась в его губы сама. Поцелуй вышел жадным, до стука зубов. Наши языки сразу нашли друг друга и он рыкнул мне в рот, усиливая хватку на запястьях. Свободной рукой рывком стянул с меня рубашку. — Вот так, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Моя девочка. Пальцы легли между моих бедер, нашли самое чувствительное место, и я выгнулась дугой. Он знал, что делать — после этой ночи знал лучше, чем я сама. Два пальца вошли медленно, дразняще, большой — надавил на клитор круговыми движениями. — Уже так мокро, — прошептал он мне в ухо. — Только от одного укуса? Что ж ты со мной делаешь, Сигрид... Я стонала, не в силах ответить. Бедра сами двигались навстречу его руке. Он ускорил темп, добавил третий палец, и я почувствовала, как все внутри сжимается, подступая к краю. — Не так быстро, я еще не наигрался, — он вынул пальцы и поднес их к моим губам. Я без раздумий обхватила их языком, пробуя себя, и увидела, как напряглась его челюсть. — А это мое доказательство, насколько сильно ты меня хочешь. Комок внутри распустился и снова сжался — крича, требуя его. — Пожалуйста, я хочу тебя внутри, — голос сорвался и я была готова умолять. — Черт, ты меня убьешь. В следующее мгновение он развернул меня лицом к столу, прижимая грудью к холодной деревянной поверхности. Я услышала, как он расстегивает брюки, и через секунду почувствовала, как он входит — одним уверенным, глубоким толчком, до самого конца. Мы оба застонали. Он замер, давая привыкнуть к себе. Руки легли на мои бедра, пальцы впивались рядом с уже синеющими синяками. — Мне тоже нравятся эти метки, — прошептал он хрипло и начал двигаться. Сначала медленно: выходя почти полностью и входя снова, глубоко, до упора, а потом быстрее, ритмичнее. Стол скрипел под нами, моя грудь терлась о дерево, а его рука скользнула вперед, снова находя клитор. — Хочу слышать, как ты кончаешь подо мной, — потребовал он, ускоряясь. Я не сдерживалась — его имя срывалось с губ снова и снова, пока все внутри не взорвалось яркой, ослепительной волной. Он последовал за мной через несколько толчков, вжимаясь и замирая, тяжело дыша мне в шею. Мы стояли так несколько долгих, сладких секунд. Потом он медленно вышел, повернул меня к себе и поцеловал — уже совсем нежно. — Теперь, — прошептал он, убирая волосы с моего лица, — теперь точно пойдем есть. Себастьян отстранился — с видимым усилием. Я все еще тяжело дышала, ноги слегка подкашивались. Он подхватил меня, усадил на стул, вернул рубашку. Оделся сам и встал к плите. Движения были уверенными — он явно намеревался сейчас приготовить что-то съедобное. Я наблюдала: волосы растрепаны, спина прямая, лопатки чуть выпирают. Вспомнила, как целовала его ночью, как наконец поцеловала тот старый шрам — и прикусила губу. — Что улыбаешься? — спросил он, не оборачиваясь, но явно чувствуя мой взгляд. — Просто... люблю смотреть, как ты двигаешься, — честно ответила я. Голос все еще подрагивал. Он фыркнул, но плечи дрогнули — точно польщен. — А я люблю, как ты краснеешь, когда говоришь такие вещи вслух. Продолжай, мне нравится. Я закатила глаза, но щеки все равно запылали. Через несколько минут на столе уже дымилась сковорода с яичницей-болтуньей, поджаренный хлеб, нарезанные помидоры и две кружки крепкого чая. Мы сели напротив друг друга. Я взяла кусок хлеба с маслом и сыром, поднесла к его губам. Он откусил, и задержал мою руку своей. Поцеловал пальцы, запястье. Провел по нему губами, потом зубами — легко, но так, что между ног снова все сжалось. Может ли желание быть таким неутолимым? — Я поторопился с извинениями, потому что хочу добавить еще, — сказал Себастьян серьезно, глядя прямо в глаза. Яичницей он кормил меня с вилки — медленно, дразняще. Когда я жевала, наклонялся и целовал уголок губ, шею, ключицу. Свободная рука лежала у меня на бедре под столом — пальцы рисовали круги по внутренней стороне, все выше, выше и выше... Когда мы доели, он отставил кружку с чаем, подхватил меня на руки прямо со стула и посадил на стол. Тарелки отодвинул в сторону. — Это так... прекрасно, — прошептал у самого уха. — Клянусь, я не знаю, как держался до вчерашнего дня. Я хочу тебя всю — от кончиков волос до мизинцев на ногах. Его слова заставляли меня таять в бесконечной неге, но ему было мало: — Мы давно не выходили в деревню. А я хочу идти и держать тебя за руку, целовать под солнцем у всех на виду. Хочу, чтобы ты смеялась и краснела. — Только если я буду целовать тебя в ответ, — ответила я и только потом осознала, сколько жажды и страсти было в его предложении. Я потеряла голову и наслаждалась этим.

***

Фелдкрофт встретил нас теплом, будто свежим хлебом из пекарни: пахло травами, пылью дороги и рекой, брызги которой иногда долетали до околицы. Люди кивали нам — с любопытством и легкой улыбкой. Себастьян шел рядом, обнимая меня за талию. Мы уже прошли мимо лавки, мимо старой колодезной площади и дошли до развилки. — Хочешь зайти к лавочнику? Или выпить что-то? — А ты хочешь? Он хмыкнул: — Я хочу просто пройтись с тобой. Остальное вторично. Сердце сделало глупый, радостный скачок. Мы прошли дальше и остановились у маленького рынка — местные продавали ткани, овощи, простые побрякушки. Себастьян смотрел на все это с легким скепсисом, но вдруг взял с прилавка маленький деревянный амулет — лошадку на кожаном шнурке, и протянул продавцу монету. — Это... мне? — тихо спросила я. Он неловко пожал плечами, но его глаза были теплыми, искренними. — Может, она будет охранять тебя от твоих собственных решений и неприятных мыслей. Если я вдруг окажусь слишком далеко. — Себ... Он посмотрел прямо в глаза — спокойно, чуть серьезнее. — Мне важно, чтобы ты была в безопасности. Даже когда злишься. Даже когда пьяная. Даже когда... рядом со мной. Я сжала амулет в ладони. Он осторожно коснулся моей спины и сказал: «Давай я надену?» Я подняла волосы, повернулась спиной. Каждое его касание заставляло кожу гореть. Себастьян бережно застегнул шнурок и развернул меня к себе. — Вот так. Чтобы неприятности не могли тебя догнать. — Спасибо, — прошептала ему в ответ. — Правда. Мы вернулись из деревни уставшие, но с невесомой легкостью внутри. Я не узнавала себя: каждый раз, когда он смотрел на меня уже иначе, чем раньше, — сердце будто пропускало удар, а потом билось громче, врезаясь в ребра. Мы сидели на крыльце в сумерках — воздух стал прохладнее, пах соснами и вечерней росой. Себастьян принес плед, укутал нас обоих, и мы просто смотрели, как небо темнеет, а первые звезды робко зажигаются над верхушками деревьев. На моей шее висел его подарок — тонкий шнурок с маленькой лошадкой. — Себастьян, — тихо позвала я, поворачиваясь к нему. Он сразу повернул голову — будто боялся пропустить что-то важное. — Что? Я взяла его руку, переплела пальцы и положила себе на колени. — Хочу тебе кое-что показать. Прямо сейчас. Помнишь, у нас никак не получались патронусы? Он медленно кивнул. Вызвать их мы пытались еще в Хогвартсе, но ничего не выходило, и мы забросили это дело. Тогда он шутил, что если у меня получится, то точно что-то «слишком правильное и упрямое» — буйвол или олень. — На самом деле я пыталась потом, много... И пока ты был в Мунго, практиковалась по вечерам. У меня получилось. Его брови приподнялись — удивленно. — Покажешь? — Да. Я встала, потянула его за руку. Мы отошли на лужайку перед домом — трава была мягкой, высокой, луна серебрила все вокруг. Достала палочку, глубоко вдохнула. Нужно было самое сильное воспоминание. Их было много, но я выбрала одно: наш вечер в его тайном убежище. Этого точно хватит. — Expecto Patronum! Серебряный свет вырвался из кончика палочки — яркий, чистый. И из него сформировалась она: грациозная лошадь, высокая, с длинной гривой, которая струилась, как дым. Она сделала шаг вперед, наклонила голову, будто приветствуя нас, потом легко пробежала круг по лужайке — копыта не касались травы, оставляя за собой слабое свечение. Наконец остановилась перед нами, фыркнула серебряным паром и посмотрела прямо на Себастьяна большими, мудрыми глазами. Я опустила палочку. Патронус постоял еще секунду и растворился, оставив лишь легкий след света. Себастьян смотрел на то место, где только что была лошадь, и молчал. Долго. Я уже начала волноваться, когда он повернулся ко мне. — Это... — голос был хриплым, — удивительно. Я коснулась подвески на шее. — Удивительно, что ты выбрал именно ее, даже не зная. Он сглотнул, шагнул ближе. Взял мою руку, поднес к губам и поцеловал запястье — там, где бился пульс. — Я так хотела, чтобы ты увидел. Он кивнул, но в глазах мелькнула знакомая тень. — А у меня... — начал тихо, доставая палочку. — До сих пор не получается. Я давно и не пробовал, конечно, но... Он взмахнул. — Expecto Patronum! Ничего. Только слабые искры и тонкая струйка дыма. Он опустил взгляд на палочку, сжал ее крепче. — Слишком много теней и слишком мало того, что нужно для патронуса. Я попробовал подумать о нас... Но все равно пусто. Как будто счастье есть, а воспоминание о нем не может перекрыть все остальное, что есть. Я шагнула к нему, обняла за талию, прижалась щекой к груди. Он сразу обнял в ответ — крепко. — Я думаю, что это не значит, что ты несчастлив или, что ты темный волшебник, — прошептала я, чувствуя, как сердце сжимается от страха за него. — Это значит, что раны еще заживают. Они глубокие, Себастьян. Но я вижу, как они затягиваются. И верю в тебя. Он молчал, гладя меня по спине. — Твой патронус... он красивый. Свободный, как и ты. Я подняла голову, посмотрела в глаза. — Теперь он и твой тоже. Когда-нибудь ты наколдуешь своего. А пока... пусть мой будет для нас обоих. Он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, будто вкладывая всю благодарность, что у него есть. Когда отстранился, лоб прижался к моему. — Спасибо, что показала. И... что остаешься. Мы вернулись на крыльцо, снова укутались в плед. Я положила голову ему на плечо, он — подбородок на мою макушку. Мы молчали какое-то время, просто дыша друг другом под пледом. Луна поднималась выше, и в ее свете его лицо казалось еще более усталым, чем обычно — тени под глазами, легкая морщинка между бровями, которую я так хорошо знала. Но внутри все равно шевелилось что-то колючее, упрямое. «А вдруг я все это придумала себе? Вдруг для него это просто... облегчение после долгого одиночества? Он был так долго один, а я оказалась рядом в нужный момент — знакомая, готовая. Может, я просто удобная? А если завтра он проснется и поймет, что это была ошибка? Как же не хочется сейчас его потерять.» Я сжала его руку чуть сильнее, чем нужно. И не выдержала. Планов говорить это сейчас — не было, но слова сами полезли наружу. — Себастьян... а что это все значит? Для тебя. Он слегка напрягся — я почувствовала это по тому, как его рука на моей талии замерла. — Что именно? — спросил он осторожно, не отводя взгляда от звезд. — Ну, вчера.Все это, — я сглотнула. — Я знаю, что чувствую я. Но... я не знаю, что чувствуешь ты.Ты всегда был... импульсивным. А я не хочу быть просто... импульсом. Он медленно повернул голову и долго посмотрел на меня. Так, что я уже начала жалеть, что спросила. — Сигрид, — наконец сказал он, и голос был низким, серьезным, без привычной насмешки. — Ты правда думаешь, что я способен на такое с тобой? Просто потому что «захотелось»? Я отвела взгляд, чувствуя, как щеки горят. — Я не знаю. Мы были друзьями так долго. А потом... И я боюсь, что для тебя это... приключение. Или… Он прервал меня, мягко, но твердо — пальцем под подбородок поднял мое лицо, заставляя посмотреть в глаза. — Послушай меня. Я не спал с тобой, чтобы забыться. Я спал с тобой, потому что больше не мог по-другому. Потому что каждый раз, когда ты была рядом, я заставлял себя держать дистанцию. Потому что боялся, что если перейду черту, то все испорчу. И я прозрел, клянусь тебе. Ты всегда была со мной, а я просто не мог этого видеть. Его большой палец провел по моей нижней губе. — Это не импульс. И да, вчера я сорвался. Но не потому что не контролировал себя, а потому что наконец позволил себе, это не должно было продолжаться… так. И если ты думаешь, что я могу теперь просто взять и отойти в сторону... то ты меня совсем не знаешь. Я молчала, чувствуя, как ком в горле медленно растворяется. — Я влюблен в тебя, Сигрид, — сказал он прямо. — Наверное, глупо и безнадежно. И вчера... вчера это просто вырвалось наружу. Я не жалею. И не собираюсь делать вид, что ничего не было. Он чуть улыбнулся — криво, устало, но искренне. — Я не идеальный, ты знаешь. Но я могу обещать, что не уйду. Я выдохнула — будто весь воздух, который держала в легких с самого утра, наконец вышел. Он сказал это. Прямо, без уловок, без шуток. «Я влюблен в тебя, Сигрид». Себастьян притянул меня ближе, обнял так крепко, что я услышала, как бьется его сердце — быстро, неровно. — Спасибо, что сказал, — тихо произнесла я. — Спасибо, что спросила, — ответил он, целуя меня в макушку. — И... прости, если заставил сомневаться. Луна светила ярко, а я знала точно: его свет будет возвращаться — день за днем.