Часть 11

Лето, которое должно было стать трудным — полным страхов за близкого друга, стало лучшим летом в моей жизни. Без преувеличения. Каждый наш день был пропитан таким счастьем, что голова кружилась сильнее, чем от крепкого огневиски. Мы не могли оторваться друг от друга: едва просыпаясь, сразу тянулись за поцелуем, а наши тела сливались в одно целое так часто и так жадно, будто мы пытались наверстать все время, когда были лишь друзьями. И клянусь, каждый раз это было новым открытием: его руки на моей коже, его дыхание у шеи, его голос, шепчущий мое имя. Если раньше я думала, что люблю его слишком неопределенно, почти болезненно, то теперь эта любовь расцвела ярко, взаимно, живо. Она делает меня самой счастливой на свете, и я вижу, что Себастьян чувствует то же. Он стал лучше спать (когда мы вообще давали друг другу уснуть), тень в его глазах почти исчезла, а черные прожилки на руках и венах сошли на нет — остались лишь еле заметные следы, похожие на старые шрамы. Да, иногда по вечерам он уходил один и проводил время у могилы Анны и Соломона. Мы почти не говорили об этом — я понимала, что ему нужно время, чтобы проститься и прожить утрату. Последние недели мы жили в пузыре с радужными бликами — только вдвоем, за границей мира. Мы купались в озере под луной, лежали в траве за домом, переплетая пальцы и придумывая глупые истории про облака, готовили вместе. А еще… еще он шептал мне признания, от которых я краснела до кончиков ушей, а потом целовал так, будто хотел запечатать эти слова навсегда. Себастьян говорил о том, как я ему нужна, о том, как ему не хочется меня отпускать — ни на секунду. Но мы оба знали — скоро придется. Оминис написал еще в июне. Как обычно коротко, по-деловому. Он подтвердил, что приедет в двадцатых числах июля, как только сможет вырваться из кровожадных рук отца. Все было правильно, мы так и договаривались: я провожу с Себастьяном два месяца, пока Оминис разбирается со своими семейными делами, а потом он приезжает в Фелдкрофт. Я же должна вернуться к родителям. Кто мог подумать, что за эти два месяца все изменится так кардинально? И все-таки родители ждали меня домой, а мы с Себастьяном — Оминиса, осознавая, что его приезд положит конец нашему уединению и станет неотвратимым возвращением в мир, где есть другие люди, другие вопросы и задачи, которые нам придется решать. Будучи человеком слова, Оминис прибыл двадцать пятого числа и ровно в полдень — именно в тот момент, когда мы с Себастьяном только-только собрались уединиться в спальне, чтобы «позавтракать друг другом», как он теперь называл это по утрам. Я услышала стук в дверь: два аккуратных удара палочкой, пауза, а потом третий — уже явно раздраженный. Себастьян, губы которого только что скользили по моей шее, тихо выругался и нехотя отпустил мою талию. — Не открывай, — прошептал он хрипло, снова притягивая меня к себе и целуя в висок. — Пусть подождет. — Он знает, что мы дома, — я попыталась вывернуться, но он только крепче обнял, прижимая спиной к своей груди. — Может, поймет намек и уйдет, — усмехнулся он мне в волосы, пальцы уже снова скользнули под подол моего платья. — Себастьян! — я ткнула его локтем в бок и все-таки вырвалась, поправляя одежду. Он уже стоял за мной, когда я открыла дверь — ладони привычно легли мне на плечи, словно это было самым естественным жестом в мире. Оминис — высокий, идеально собранный, с тростью в руке и чемоданом у ног — стоял на пороге. На лице выражение привычной усталой снисходительности, будто он уже был заранее нами разочарован. — Я думал, — начал он ледяным тоном, — что застать вас к полудню за подготовкой к экзаменам — разумное ожидание. Но, видимо, я слишком наивен. Себастьян поспешил ответить: — Ты же знаешь меня, Оминис. Я никогда не оправдываю ожидания. Оминис нахмурился сильнее и сделал шаг вперед. — Отчего мне кажется, что твои руки сейчас лежат на Сигрид? Хотя я предпочту не знать детали. Оминис до сих пор удивлял меня своей способностью чувствовать пространство настолько тонко. Уверена, через десять минут он нас раскусит. Вслух я лишь хмыкнула и почувствовала, как Себастьян сжал мои плечи чуть сильнее — не от злости, а от сдерживаемого смеха. — Рада тебя видеть, — сказала я искренне, пытаясь разрядить атмосферу улыбкой и сменить вектор разговора. — Разумеется, это взаимно. И рад, что вы оба в добром здравии и с хорошим настроением. Правда, Сигрид, твое сбивчивое дыхание и запах в доме намекают, что вы оба в… подозрительно хорошем настроении. Мы с Себастьяном переглянулись. Я уже начинала краснеть, а он, наоборот, сиял самодовольством. — И сколько это длится? — спросил Оминис с той самой сухой ядовитостью, которую я обожала и ненавидела одновременно. — Два дня? Две недели? Или вы просто решили, что раз я слеп, то не замечу? Не прошло и двух минут. — Ну… — протянул Себастьян, притягивая меня ближе за талию. — Мы не то чтобы скрывали… просто наслаждались моментом. Решили, узнаешь уже от нас лично. Оминис замолчал. Я слышала, как он выравнивает дыхание — долгий вдох, долгий выдох. — Прекрасно. Именно этого мне и не хватало: приехать в деревню, чтобы стать свидетелем подростковой… э… химии. Очень… активной, судя по всему. Я не выдержала и тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью. Себастьян же откровенно рассмеялся. — Ну прости, друг. Мы компенсируем весь упущенный учебный год. А я могу компенсировать и твое разочарование. Может, чаем? Или сразу допросом — как предпочитаешь? Оминис вздохнул — устало, но в этом вздохе уже сквозила знакомая забота. — Сначала чай. А потом… вы оба мне все расскажете. Подробно. И без этих ваших многозначительных пауз. Я почувствовала, как Себастьян расслабил плечи. — И ради всего святого, Себастьян, убери наконец руки от Сигрид. Хотя бы на пять минут. Мы с Себастьяном переглянулись — и оба не смогли сдержать улыбок. Оминис прошел в гостиную, привычно ориентируясь по звуку наших шагов и легкому эху комнаты. Он остановился посреди помещения, слегка повернул голову, прислушиваясь, и провел палочкой по воздуху — раз, другой, словно проверяя пространство. — Здесь… пусто, — сказал он тихо, но в голосе сквозило не просто удивление, а что-то острое, тревожное. — Совсем пусто. Где… все? Себастьян, все еще стоявший позади меня, убрал наконец руки с моих плеч. Я почувствовала, как он напрягся — плечи его стали жесткими, дыхание чуть глубже. — Я убрал все, — ответил он ровно, но я слышала, как тяжело дается ему это признание. — Сразу после выписки. Наложил эванеско на все. Все, что напоминало о них. Оминис замер. Палочка в его руке дрогнула — едва заметно, но я увидела. — Все? — переспросил он тихо. — Даже… ее вещи? Повисла тяжелая, как пыль на старых книгах, которых здесь больше не было, тишина. Себастьян шагнул вперед, прошел мимо меня и остановился рядом с Оминисом. Я видела его профиль — челюсть сжата, взгляд устремлен в пол. — Да, — сказал он наконец. — Даже ее. Я просто не мог. Я вернулся и увидел их. Кресло, в котором он сидел и читал свои нотации. Записку на шкафу, плед, который она всегда оставляла на подлокотнике… Это было настоящее кладбище. Оминис медленно кивнул, но лицо его оставалось неподвижным. — Я понимаю, — произнес он так тихо, что я едва расслышала. — Правда понимаю. Но… Анна. Ее вещи — это последнее, что от нее осталось. Ты уверен, что не пожалеешь? Себастьян выдохнул — резко, будто его ударили. — Я уже жалею, — признался он. — Но оставил бы — было бы еще хуже. Просыпался бы и думал, что сейчас услышу ее шаги по коридору, что она войдет и спросит, почему я такой идиот. А потом бы бесконечно вспоминал, что это из-за меня ее нет. И его. Тоже. Голос его сорвался на последнем слове. Он отвернулся к окну, сжал кулаки. Оминис шагнул ближе — неуверенно, но точно, и положил руку ему на плечо. Пальцы его были белыми от напряжения. — Ты не виноват в том, что проклятие было необратимым, — сказал он твердо. — Виноват в том, что полез к реликвии — да. В том, что не остановился, когда я просил — да. Но Анна… она умерла не из-за тебя. Она умерла из-за болезни, которую никто не смог победить. Даже ты, со всей своей упрямой верой в то, что можешь все. Себастьян не ответил. Только коротко и резко кивнул. Я стояла в стороне, чувствуя, как горло сжимается. Хотелось подойти, обнять его, но это была их минута. Избежать этого разговора все равно бы не вышло. Они потеряли Анну по-разному, но одинаково глубоко. — Я оставил только одну вещь, — добавил Себастьян тише. — Ее фотографию. Маленькую. Оминис слегка расслабил пальцы на его плече. — Хорошо, — сказал он. — Это правильно. Думаю, она бы не хотела, чтобы ты стер воспоминание о ней совсем. Но и жизни для тебя среди призраков… тоже не хотела бы. Он помолчал, потом добавил уже с легкой, знакомой иронией: — Хотя, судя по тому, как вы тут устроились, призраков стало куда меньше, — он ударил палочкой по одному из моих платьев, брошенных на комод. — А вот новых жильцов — прибавилось. Себастьян тихо рассмеялся — коротко, но искренне. Напряжение спало, как воздух из проколотого шара. — Да уж, — ответил он. — Новые жильцы очень… шумные. Я закатила глаза, но улыбнулась. Оминис фыркнул. — Надеюсь, проверять не доведется. И предпочту больше ничего не замечать. Чай, пожалуйста. И обещанный разговор. Оминис сел в новое кресло — то самое, шуршащее, которое мы с Себастьяном трансфигурировали в первый день после больницы. Он осторожно опустился, провел тростью по ножке, потом по подлокотнику, будто проверял, не исчезнет ли оно под ним. — Удобно, — признал он. — Хотя я все еще удивлен, что ты не оставил хотя бы старый диван. Тот, на котором ты всегда засыпал с книгой на лице. Себастьян, разливающий чай по кружкам, замер на секунду, потом улыбнулся. — Тот диван был свидетелем слишком многих моих провалов. Оминис фыркнул и усмехнулся в ответ. — Начни ты, Оминис, — сказал Себастьян, подавая ему кружку. — В особняке Гонтов все без изменений? Портреты до сих пор орут «Салазар великий!» каждые пять минут? Оминис принял чай из его рук, осторожно отхлебнул и поморщился. — Слишком сладкий. Ты кладешь три ложки? — Четыре, — гордо ответил Себастьян. — Сигрид любит сладкое. Оминис вздохнул и решил проигнорировать эту фразу. — Отец решил, что мне «пора учиться семейному делу». То есть сидеть на бесконечных ужинах с кузенами, которые до сих пор считают, что Мерлин был чистокровным фанатиком. Один даже предложил мне «помочь» с глазами — мол, есть древний ритуал. Я сказал, что предпочитаю оставаться слепым, чтобы не видеть их лица. Себастьян громко и искренне рассмеялся. — И что отец? — Обнял меня и сказал, что гордится мной, — Оминис сделал очень серьезное лицо, а потом вновь вздохнул. — Сказал, что я «неблагодарный выродок» и запер в библиотеке на неделю. Я прочитал все книги о проклятиях — на всякий случай. Вдруг пригодится, чтобы заколдовать его парик. Я хихикнула. — А как ты вообще сбежал? — Сказал, что еду «проведать старого друга-слизеринца, который чуть не умер от собственной глупости». Он разрешил — думал, что я буду тебя вразумлять. Очевидно, я опоздал. Себастьян театрально положил руку на сердце. — О, да. Я полностью развращен. Сигрид — главный виновник. Она меня совратила. Я ахнула и ударила его по плечу. — Себастьян! Оминис поднял руки. — Стоп. Я просил без деталей. Без. Деталей. Но уголки его губ дрогнули. — Это длится уже давно, верно? Когда началось? В больнице? Или ты ждал, пока тебя выпишут, как настоящий джентльмен? Себастьян притянул меня ближе. — Я героически держался… почти неделю. Я закрыла лицо руками, но смеялась. Оминис покачал головой. — Мерлин. Я оставил вас одних, а вы устроили медовый месяц в Фелдкрофте. Думаю, Анна бы сейчас сказала, что Сигрид слишком хороша для тебя. И была бы права. — Эй! — возмутился Себастьян. — Но, — продолжил Оминис с легкой улыбкой, — еще бы она сказала, что ты, Себастьян, наконец-то выглядишь счастливым. И это… это я вижу. Даже я. Повисла теплая тишина. Потом Себастьян протянул руку и сжал плечо друга. — Спасибо, что приехал. Оминис отмахнулся. — Кто-то же должен вас контролировать. Себастьян, тебя точно. Иначе ты, рано или поздно, трансфигурируешь весь этот дом в большую… кровать. Я поперхнулась чаем. Себастьян расхохотался. — Идея неплохая. — Нет! — хором сказали мы с Оминисом. И мы засмеялись. Засмеялись так, как делали это в Хогвартсе по вечерам в гостиной.

***

Утро знало, что станет для нас последним. Что уже завтра запах свежей травы у озера, ночные разговоры шепотом и ленивые поцелуи в его постели исчезнут. Я носила под ребрами тяжелую, упрямую тяжесть. А еще, что-то маленькое и колючее застряло между сердцем и легкими, больно раня меня при каждом движении. Себастьян заметил это сразу. — Ты слишком тихая, Сигрид, — сказал он за завтраком, хмуря брови. — Мне уже страшно. Обычно ты либо смеешься, либо ворчишь, либо… закатываешь глаза. — Просто думаю, — ответила я, пряча взгляд в чашке. Он сел напротив, переплел наши пальцы на столе и наклонился ближе, пытаясь поймать мой взгляд. — Ты возвращаешься домой всего на месяц. Ты не отправляешься в изгнание. — Для меня это изгнание, — выдохнула я и тут же пожалела. Слезы стали собираться в глазах. Он приподнял бровь — смущенный и тронутый моими словами одновременно. — Пойдем к озеру, — Себастьян вновь поцеловал мое запястье, делая еще больнее моему печальному сердцу. Я молча кивнула. Озеро встретило нас зеркальной гладью. С того самого выступа скалы все началось, и теперь именно здесь мы и должны были попрощаться. Мы сели на край, свесив ноги вниз, как в тот вечер. Себастьян долго молчал, бросая камешки в воду — один, второй, третий. Круги расходились медленно, исчезая. — Сигрид, — произнес он наконец, не глядя на меня. — Я не умею красиво говорить. Ты знаешь. — Умеешь, когда хочешь, — шепнула я, пытаясь улыбнуться. Он повернулся ко мне, но глаза его были серьезными, без тени усмешки. — Я не думал, что это лето станет… таким. Не думал, что смогу почувствовать себя живым снова. Сердце мое сжалось так сильно, что стало трудно дышать. — Себ… — Дай сказать, — он мягко поднял ладонь. — Я знаю, это всего месяц. Знаю, что мы увидимся в Хогвартсе. Знаю, что это даже правильно — проводить время с семьей. Но… черт, я сам так не хочу тебя отпускать. Я люблю тебя, Сигрид. Я замерла, глядя на него, и мир вокруг будто остановился. Камешки больше не падали в воду, ветер стих, даже озеро замерло в своей зеркальной тишине. Слова Себастьяна повисли между нами — простые, но такие настоящие, что у меня перехватило горло. Он ждал, не отводя взгляда, и в его глазах я отчетливо видела страх, что я не отвечу. Как же он мог об этом думать! Слезы, которые я сдерживала с утра, взяли верх. Сначала одна скатилась по щеке, а потом и вторая. Я не вытирала их. Не могла пошевелиться. — Себастьян, — голос мой дрогнул, сорвался. Я сжала его руку так сильно, что пальцы побелели. — Я тоже люблю тебя. Он выдохнул — резко, будто весь воздух из легких вышел разом. — Люблю так сильно, что сама не знаю, как выдерживает сердце, — продолжила я шепотом. — Люблю твои дурацкие шутки, твой голос по ночам. Люблю, как ты смотришь на меня, словно я — единственное, что имеет смысл. Я придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Он сразу меня обнял и поцеловал в висок, потом еще раз, и еще — медленно, бережно. — Ты — мой свет, Сигрид. И я всегда буду с тобой. Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них я видела все, что нам предстоит: украденные поцелуи в пустых классах, зимние прогулки по заснеженному лесу, поцелуи под омелой. Мне хотелось, чтобы так прошла вся наша жизнь — вместе. Как бы это ни было наивно. — Обещай, — сказала я, и голос мой дрожал от слез и счастья одновременно, от этой огромной, разрывающей грудь любви. — Обещаю, — ответил он без паузы, прижимая мой лоб к своему. — Я всегда буду тебя ждать. Всегда буду любить и всегда буду твоим. Через месяц, через год, через всю жизнь. Ты — моя единственная, Сигрид. Сейчас и навсегда. В ответ я поцеловала его — отчаянно.