Часть 12

Все вышло куда тише и быстрее, чем я ожидала. Только Себастьян, стоящий в дверном проеме с лукавой, но усталой улыбкой, и Оминис, сочувственно поднимающий брови. — Если твои родители попытаются выдать тебя замуж за какого-нибудь хорошего финского волшебника, знай — я приду сражаться. — Себ… — Ну а если он победит меня в дуэли, что, конечно, маловероятно, я стану троллем и буду караулить тебя под мостом. Я рассмеялась, но голос дрогнул. Он подошел ближе, тронул мою щеку и шутливая искорка из его глаз исчезла. — Возвращайся ко мне скорее, Сигрид. Иначе я проведу слишком много времени один на один с Оминисом и стану не троллем, а совершенным занудой. — Постараюсь спасти тебя как можно быстрее. Он наклонился и поцеловал меня, лишь дотронувшись до губ. Я отстранилась и шагнула назад. Нужно идти, иначе… я уже не смогу. — Встретимся в сентябре. — Я встречу тебя на вокзале, — сказал он, глядя мне в глаза. — И мы продолжим с этого самого места. — Лиетвееси! — Я проговорила местоположение своего дома и камин закружил меня. Фелдкрофт исчез, оставляя мне только ощущение тепла губ Себастьяна, прильнувших ко мне секундой ранее. Вокруг замелькали размытые очертания каминов и комнат — все слилось в вихрь зеленого пламени, выкручивающего внутренности. Водоворот выкинул меня вперед, и я сразу оказалась на толстом ковре — мягком, как облако. Знакомый запах мгновенно ударил в нос: свежая выпечка с кардамоном, дым от запасного камина и легкий аромат маминых духов — «Лунный лед» от французского парфюмера-волшебника, которыми она пользуется с юности. Дом встретил меня теплом и режущей глаз роскошью, которая раньше казалась обыденностью, но после скромного Фелдкрофта все выглядело… вызывающе. — Сигрид, наконец-то! Мама стояла у лестницы — высокая, элегантная, в длинном платье цвета полуночного неба, расшитом рунами и серебряными нитями, которые мягко мерцали при движении. На шее — фамильное ожерелье с крупным сапфиром, в котором, по семейной легенде, заключен дух северного сияния. Волосы уложены идеально. И в который раз я смотрю на нее и не понимаю, почему не могу быть хоть немного похожей. Я опустила взгляд на свои грязные сапожки. Она стремительно подошла и обняла меня. Интересно, каково ей понимать, что дочь — лишь бледная копия? Я никогда не завидовала чужой красоте, но глядя на нее, разница между нами становилась слишком ощутимой. — Ты выглядишь… сияющей, kulta. Но чуть уставшей. Лето было насыщенным, да? — Она изогнула тонкую бровь, глядя мне прямо в глаза. Под тонким, едва ощутимым натиском, мои мысли вернулись к Себастьяну. — Очень, мама, — улыбнулась я, чувствуя, как щеки теплеют. Из кабинета вышел и папа — в безупречном темно-зеленом костюме, с серебряной тростью, увенчанной хрустальным шаром для усиления диагностических чар. Он был главным целителем Северного магического госпиталя в Хельсинки. В его руках редко можно было увидеть газету — политика и сплетни его не интересовали. Как он всегда говорил: «Наука прежде всего!». Я бросила взгляд на журнальный столик: на нем, как и всегда, лежал свежий номер «Медицинского Вестника Магического Мира», отпечатанный на пергаменте с золотым тиснением. — Моя девочка дома, — сказал он тепло, обнимая меня крепко, но аккуратно — как всегда, боясь помять мантию. — Мы уже начали волноваться. Твои письма были… лаконичными. Мы прошли в большую гостиную: потолки высокие, стены обшиты панелями из редкого белого дерева, на которых висели движущиеся портреты предков в позолоченных рамах. Над камином — огромный гобелен с изображением северного сияния, сотканный эльфами-домовиками. На низком столике уже стоял полдник: свежие ягоды морошки и булочки с шафраном, которые пекла наша домовая эльфийка Лумми. Она и ее муж Вальо тут же появились с поклоном, поставили еще одну чашку чая для меня и исчезли с легким хлопком. — Садись, lapseni, — мама указала на диван. — Расскажи нам все! — Лето было… невероятным, — начала я. — Себастьян полностью поправился. Те отметины исчезли, он снова… — я не смогла подобрать слова. — Он в стабильном состоянии. Папа кивнул, отпивая чай. — Один из моих коллег недавно опубликовал в «Вестнике» короткий очерк об этапах исцеления после соприкосновения с проклятыми артефактами. Я сразу подумал о твоем друге. Казалось бы, ничего примечательного — методика почти везде одинаковая и соответствует мировым стандартам, но было удивительным замечание о магических контурах. Редко встречаются волшебники с особо подвижными элементами, и… как мне кажется, такая особенность может провоцировать рецидив — даже нежелательный со стороны… хм, пациента. Часто целители надеются, что без новых соприкосновений контуры выправятся и укрепятся сами, но это, конечно, большой вопрос... — Отец сделал многозначительную паузу и продолжил. — Я надеюсь, что не надоел тебе своими рассуждениями, дочь. И я не хотел тебя озадачить. Просто, может, вам с твоим другом стоит продолжать быть внимательными? Я дослушала отца, но решила не накручивать себя понапрасну. Папа всегда любил разговоры о целительстве, любил думать и рассуждать вслух. К тому же Себастьян действительно был в стабильном ментальном состоянии, а пятен и вовсе не осталось. — Да, папа, спасибо. Но Себастьян и правда в норме. По крайней мере, сейчас — точно. Папа кивнул. — Думаю, ты много для него сделала. Мы гордимся тобой и благодарны судьбе, что у тебя такое чуткое сердце. Ох, папа, знал бы ты, насколько… Мама наклонилась ближе, глаза ее блестели любопытством. — Думаю, за это время вы стали… значительно ближе? Я чуть не пролила чай. — Ты что, опять вернулась к прорицаниям?! Папа сдержанно усмехнулся. — Не совсем, но кое-что подсматриваю, да. Ну и будем честны, Сигрид: твое лицо… оно на это намекает. Ты вернулась другой. Глаза горят, на шее новый амулет… совсем простой, но явно подарен с душой. Я не права? Я машинально коснулась деревянной лошадки. — Это от него. Мама мечтательно улыбнулась. — Если он делает тебя счастливой… мы рады. Только пусть приедет в гости официально. На Йоль, например. Хотим посмотреть на него и познакомиться. Папа кивнул, выражая согласие. — И убедиться, что он достоин нашей дочери, — добавил он. — Хотя, судя по тому, как ты придыхаешь, когда говоришь о нем… он уже имеет несколько очков. Клянусь, я покраснела до самых корней волос. — Возможно, я и приглашу его. Мама взяла мою руку — на ее пальце сверкнуло кольцо. — Мы счастливы за тебя, kulta. Любовь — самая редкая магия. Папа отставил бокал и посмотрел на меня серьезно. — И всего лишь пара вопросов об учебе, Сигрид. Она, конечно, не так увлекательна, как любовь, но седьмой курс — это важно. Ты уже думала, чем займешься после Хогвартса? Какие планируешь сдавать экзамены? Я вдохнула поглубже. Этот разговор назревал давно. Я предполагала, чего они ждут — папа всегда надеялся, что я пойду по его стопам и начну заниматься целительством, а мама видела во мне потенциал рунолога или даже дипломата в Международной конфедерации волшебников — с моими языками и ее амбициями. Жаль, что я не оправдываю ни одну из этих надежд. — Да, думала, — сказала я тихо, но твердо. — Я хочу стать журналистом. Повисла тишина. Папа медленно откинулся на спинку дивана. — Журналистом? — переспросила мама, и в ее голосе было не осуждение, а искреннее любопытство. Я нервно хихикнула. — Я хочу писать правду. О том, что происходит в мире. О том, что привыкли замалчивать: о правах магических существ, о работе министерств. Хочу, чтобы люди знали об этом. Папа кивнул медленно, глядя в огонь. — Это благородно. И опасно. Ты видела, что делают с теми, кто пишет не то, что нравится властям? И это происходит повсеместно — Британия, Финляндия… разницы нет. И время сейчас… не самое стабильное. Цензура будет все жестче. — Знаю, — ответила я, сжимая чашку в руках. — Но кто-то же должен. В Великобритании, например, «Ежедневный пророк» печатает в основном сплетни и официальные релизы, еще в США есть «Голос волшебника», но он слишком радикальный. Я хочу чего-то объективного. Честного. С фактами, с расследованиями. Мама улыбнулась, глядя на меня с легкой гордостью. — Ты всегда любила писать. Помнишь, в десять лет ты выпускала свою газету для домовых эльфов? «Лумми-ньюс», с интервью и рисунками. Я улыбнулась в ответ. — Помню. Лумми до сих пор хранит все экземпляры. Папа лишь вздохнул. — Мы не против, lapseni. Мы просто… беспокоимся. Целительство — стабильная профессия, престижная. А журналистика — это всегда критика. Но если это твое призвание и ты осознаешь все риски… — Это оно, — сказала я тихо, но уверенно. Мама встала, подошла ко мне и села на подлокотник моего кресла, обняла за плечи. — Тогда мы поддержим тебя. У папы есть друзья в «Скандинавском сиянии» — они более независимые, чем британский «Пророк». И адекватны, что важно. Можно начать с практики там. Или даже пройти стажировку в «La Gazette du Sorcier» во Франции — там ценят расследования. — Спасибо. Правда. Я боялась, что вы… несколько разочаруетесь. Мама поцеловала меня в висок. — Разочароваться в тебе? Никогда, kulta. Ты уже доказала, какая ты сильная. Ты учишься в чужой стране — совсем одна, спасла друга. Если ты хочешь рассказывать такие истории — мы будем твоими первыми читателями. Я обняла ее в ответ, потом потянулась к папе — он встал и обнял нас обеих. — Только обещай, — сказал он тихо, — что будешь осторожна. И что первый большой материал покажешь нам до публикации. — Обещаю, — прошептала я. — А теперь иди распаковывайся. Лумми уже приготовила твою комнату. — Спасибо. Я так рада быть дома… но мыслями я еще где-то в Фелдкрофте. Папа поцеловал меня в лоб. — Пока — отдыхай. Ты дома. И действительно, я здесь — и мне придется с этим смириться.

***

Прошло ровно две недели с того дня, как я уехала из Фелдкрофта. Эти две недели тянулись бесконечно, как самая длинная ночь в году, и в то же время пролетели слишком быстро — словно кто-то наложил на время заклинание ускорения. Дома у родителей все было спокойно: мама с папой радовались моему возвращению, расспрашивали о Хогвартсе, о друзьях, о планах. Я улыбалась, отвечала, помогала по дому, гуляла по знакомым финским лесам, но внутри меня зияла пустота с огромной, гудящей тоской внутри. Я скучала так сильно, что по ночам просыпалась от собственного сердцебиения, слишком громкого в тишине комнаты. Касалась шеи, где все еще висела деревянная лошадка и вспоминала, как его пальцы застегивали шнурок, как его дыхание касалось моей кожи. Вспоминала наше озеро, его слова, поцелуй… И каждый раз внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. А потом, одним августовским утром, когда солнце уже начало золотить листву, прилетела сова — незнакомая, с темными перьями и усталым взглядом. На лапке — сверток пергамента, запечатанный простой зеленой восковой печатью без герба. Только инициалы: S.S. Я ушла в свою комнату, заперлась, села на кровать и только тогда развернула письмо. Руки дрожали. Чернила были его — чуть неровные, с привычными кляксами от слишком быстрого пера. И слова… О Мерлин, слова. Моя Сигрид, Я пишу это уже в пятый раз. Первые четыре черновика сжег в камине — они были слишком холодными, слишком сдержанными, слишком… не такими, как мои чувства. Этот месяц — пытка, на самом деле. Дом совершенно пустой. Везде я хочу видеть тебя. А ночью я не могу уснуть, потому что хочу тебя так сильно, что это физически больно. Я скучаю по твоему голосу. По твоим рукам на моей спине, по твоим губам на моей шее. По тому, как ты стонешь, когда я вхожу в тебя — глубоко, и ты сжимаешься вокруг меня так, что все вокруг перестает существовать. Помню, как ты выгибаешься, впиваешься ногтями в мою кожу, шепчешь «Себастьян» так, будто это единственное слово во всем мире. И я хочу чувствовать это снова. Хочу чувствовать тебя под собой. Ты — моя. Моя девочка, моя единственная. Я люблю и желаю тебя так сильно, что это пугает до чертиков. Осталось немного. Скоро я увижу тебя, поцелую так, будто этого месяца и не было. И больше не отпущу. Твой навсегда, Себастьян. P.S. Если твои родители прочитают это — я мертвец. Но оно того стоит. Я перечитывала письмо снова и снова. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и улететь к нему, как маленькая птичка. Я прижала бумагу к груди, вдохнула запах чернил. Еще немного. Совсем немного — и мы снова будем вместе.

***

Воздух на вокзале пах углем, тяжелым паром и предвкушением. Правда, в этом году он пах еще и острой тоской, накопленной за месяц без него. Я вышла из барьера раньше, чем планировала. Шагнула сквозь кирпичную стену, чувствуя, как сердце колотится так громко, что, кажется, его слышат все вокруг. Платформа была полной. Отовсюду раздавался смех и крики, а толпа смешалась: взволнованные первокурсники, чьи-то родители, стайки учеников с совами в клетках и кошками, вырывающимися из корзин. Но я видела только один силуэт и шла прямиком к нему, как зачарованная. Он стоял у колонны ближе к хвосту поезда — высокий, с напряженной спиной и руками в карманах мантии. И взгляд прикован к барьеру. Он искал меня так же отчаянно, как я — его. В тот момент, когда наши глаза встретились, мир вокруг замолчал. Сначала улыбка — маленькая, недоверчивая, а потом широкая, настоящая, та самая, от которой у меня всегда подкашивались ноги. Он шагнул вперед, и я пошла ему навстречу. Мы встретились посреди платформы, среди толпы, среди чужих чемоданов и чужих прощаний. Он остановился в полушаге от меня. — Привет, — сказал он тихо. — Привет, — выдохнула я, и голос сорвался. И он не выдержал. Протянул ко мне руки и прижал к себе. Мои ладони сразу нашли его спину, пальцы вцепились в мантию. Я уткнулась носом в его шею. Мерлин, позволь мне никогда не отпускать его. — Ты настоящая, — прошептал он мне в волосы, касаясь губами макушки, а потом виска, оставляя горячий след. Его дыхание обожгло кожу, и по телу пробежала знакомая, желанная мною дрожь от близости с ним. Я только сильнее прижалась к нему, чувствуя, как его руки скользят по моей спине — медленно и собственнически. А потом он просто поцеловал меня. Так глубоко, будто хотел наверстать каждый потерянный день и каждый потерянный нами поцелуй. Его губы были горячими, требовательными, и я ответила сразу, без раздумий — приоткрыла рот, впуская его язык, чувствуя, как его руки сильнее прижимают меня к себе, как пальцы зарываются в мои волосы. Я ощущала его вкус, его дыхание, его тепло — все, по чему так безумно скучала. Когда мы наконец оторвались друг от друга, он прижал лоб к моему. — Я считал дни, Сигрид. Тридцать два. И каждый был длиннее предыдущего. — Я знаю, — прошептала я. — Я тоже считала. И перечитывала твои письма по ночам. Он нежно улыбнулся, взял мой сундук одной рукой, другой — мою ладонь, переплел наши пальцы и повел меня к поезду. — Оминис уже в купе, — сказал он, крепче сжимая пальцы. — Он занял его для нас, чтобы мы могли… ну, ты понимаешь. Я покраснела, но улыбнулась. — Ох, уверена, он уже готовится нас отчитать за слишком бурную встречу. — Это же Оминис. Ночью он угрожал мне, что если мы будем вести себя неприлично, то он использует Петрификус на самом подъезде к Хогвартсу, чтобы хотя бы немного отдохнуть. Мы вошли в вагон. Себастьян пропустил меня вперед, держа ладонь на моей талии — так привычно и так естественно. Я чувствовала взгляды некоторых учеников, но мне было все равно. Пусть смотрят. В купе Оминис действительно сидел у окна. Когда мы вошли, он повернул голову и сухо произнес: «Наконец-то. Я уже думал, вы решили остаться на платформе и устроить представление.» Я хихикнула и хотела было ответить, как увидела в дверном проеме Поппи! Себастьян нехотя отпустил мою руку, и я обняла ее. — Привет, Сигрид! Ты выглядишь… счастливой. — Я счастливая, — ответила я, глядя на Себастьяна. — Очень. — И я, — он поцеловал меня в висок. Поппи сделала серьезное лицо. — Я еще не отошла от твоей выходки в Хогсмиде, так что будь… аккуратен. Себастьян безоружно развел руками. — Думаю, Сигрид будет против. Поппи закатила глаза и проигнорировала его. — Я в соседнем купе, если вдруг тебе надоест общество юмористов, то добро пожаловать. Обсудим более, — подруга сделала акцент на этом слове, — важные вещи. Ох, Поппи. Мне не надоест. — Я так рада тебя видеть, — я прижала ее к себе вновь. — Я так рада за тебя, — она прошептала мне в самое ухо так, чтобы никто не услышал, и вышла, притворяя за собой дверь. И я действительно перед ней в долгу. Сколько бы все это тянулось, если она бы не заставила меня задуматься о любви к Себастьяну? Пусть и пьяную. Сколько времени мы бы еще потеряли? Я села рядом с ним, и он сразу притянул меня ближе, обнял за плечи. Поезд уже отправился и набирал скорость, ритмично стуча колесами по рельсам. За окном мелькали поля и редкие фермы, а я сидела, прижавшись к Себастьяну, и не могла оторвать от него взгляда. Его рука лежала на моем бедре, пальцы иногда сжимали ткань мантии, будто проверяя, что здесь ли я. Оминис сидел напротив, скрестив руки на груди. — Итак, — сказал он, поворачивая голову в нашу сторону, — месяц прошел. Вы оба живы, целы и, судя по всему, все еще не можете оторваться друг от друга. Поздравляю с преодолением преград. Себастьян фыркнул, не отпуская меня. — Спасибо за теплые слова, друг. Ты мог бы просто сказать: «Рад, что вы снова вместе». — Я рад, — ответил Оминис без паузы, — но предпочел бы слышать ваше дыхание чуть реже. Твое я уже на дух не переношу. Себастьян громко рассмеялся и рефлекторно прижал меня ближе. Казалось бы, совсем мелочь, но от этого жеста тепло разлилось внутри до самого живота. — Ты ревнуешь, Гонт? Хочешь, обниму и тебя? — Мерлин упаси, — Оминис поморщился, но уголки его губ дрогнули. — Я просто пытаюсь понять, как вы будете учиться весь год. — Мы будем осторожны и ответственны, — ответил Себастьян с притворной серьезностью. — Как дома. Ну за исключением того... Я ткнула его локтем в бок. — Себастьян! — Что? Это правда. Помнишь тот раз у озера, когда... — Не продолжай! — я закрыла ему рот ладонью, но он поймал мою руку и поцеловал запястье. Оминис вздохнул — театрально, глубоко. — Я уже жалею, что занял это купе. — Ладно, давайте сменим тему, — предложила я. Но если быть честной, единственное чего мне сейчас действительно хотелось — бесстыдно запрыгнуть к Себастьяну на колени и расстегивать на нем рубашку, наслаждаясь каждым участком кожи, что будет открываться мне пуговицей за пуговицей... — Охотно поддержу. Как родители, Сигрид? Ты рассказала им что-то? — Все хорошо. Мама, на самом деле, и так все знала. Она опять вернулась к прорицаниям. Знаешь, они... доверяют мне. Себастьян ухмыльнулся. — Они еще не знают, насколько необоснованно это доверие. — Себастьян Сэллоу, — я повернулась к нему, пытаясь выглядеть строго, — если ты сейчас начнешь рассказывать детали... Он сделал невинные глаза. — Я? Никогда. Ты же помнишь, я джентльмен. Оминис фыркнул так громко, что чуть не поперхнулся. — Конечно. Тот самый джентльмен, который на третьем курсе подглядывал за девочками в душевой Слизерина. — Это была случайность! — возмутился Себастьян. — И ты сам меня туда затащил. — Я затащил? — Оминис обомлел от наглости Себастьяна настолько, что совсем изменился в лице. Я не выдержала и громко рассмеялась, уткнувшись в плечо Себастьяна. — Вы серьезно это делали? — Нет, — ответил Себастьян одновременно с Оминисом, который сказал: «да». — Ладно, да. Но мы ничего не увидели! Только услышали, как Имелда орала на кого-то за украденные полотенца. Оминис растянулся в своей редкой, теплой улыбке. — А потом ты неделю ходил с синяком под глазом, потому что она тебя вычислила. — И ты меня не выдал, — Себастьян протянул руку через проход, и Оминис пожал ее. — Лучший друг. — Идиот, — снова вздохнул Оминис со смешком, а потом чуть наклонил голову. — Ладно. Я рад за вас. Просто опять отвык от такого количества... гормонов в воздухе. — Мы постараемся вести себя прилично. До Хогвартса. Себастьян наклонился ко мне, шепнул на ухо — но достаточно громко, чтобы Оминис услышал: — До Хогвартса — да. А потом у нас есть крипта. Оминис застонал. — Я наложу Петрификус на вас обоих. Клянусь Салазаром. Мы опять рассмеялись и в этот момент, сидя в купе, прижавшись к Себастьяну, с его рукой на моем бедре и смехом, звенящим в воздухе, я вдруг ясно почувствовала — мне так хорошо, как никогда раньше. Хорошо до самых костей, до самого сердца, которое теперь билось ровно и спокойно, потому что он был рядом. Я жила в этом мгновении — в стуке колес, в его пальцах, в его дыхании. От ощущения бесконечного счастья я закрыла глаза на секунду и улыбнулась в его плечо. Я снова целая.