Часть 14

В библиотеке стояла благословенная тишина. Пыльные лучи, просачивающиеся через витражи, падали на наш стол, подсвечивая разбросанные пергаменты, чернильницы и три сосредоточенных лица: мое, Себастьяна и Оминиса. Мы просидели здесь уже почти час и веки мои отяжелели — сон накрывал сознание мягкой волной. И все же… сердце как-то тревожно постукивало в груди. Я объясняла это повышенной чувствительностью к возможным вариантам будущего, которая досталась мне от матери. Правда, прорицания мне никогда не удавались, так что оставалось только гадать, что же может пойти не так. А может, я просто устала после еще одной бессонной ночи в крипте. Себастьян листал толстый фолиант по древней магии, постукивая по полям кончиком пера. Он выглядел сосредоточенным, почти напряженным. Он был таким всегда, когда что-то тщательно обдумывал. Оминис был его полной противоположностью: сидел спокойно, привычно подперев подбородок рукой, и время от времени водил тонкими пальцами по шрифту в своей книге. Я уже открыла рот, чтобы отвлечься и спросить, все ли у них получается с дополнительными заданиями, как Себастьян внезапно, слишком резко и слишком уверенно заявил: «Я буду писать выпускную работу по ЗОТИ о проклятых артефактах!» Перо в моей руке замерло. Я моргнула. Оминис тоже застыл. И без того густая тишина навалилась на нас тяжелой плитой. Вроде бы понятно, что Себастьян хочет стать ликвидатором, и это его путь, по которому он решил пойти. Но зачем так целенаправленно усложнять жизнь себе уже сейчас? — Прости? — спокойно спросил Оминис, но в голосе скользнул знакомый холодок — тот самый, которым он обычно начинал лекции о правильных и неправильных решениях. Себастьян поднял подбородок — защитный жест, который я знала слишком хорошо. — Да. Это логично. Кто из семикурсников разбирается в этом лучше меня? — Он усмехнулся уголком рта, но в глазах не было веселья. — У меня и практический опыт имеется, как ни крути. Я почувствовала, как внутри все сжалось. Все-таки, во мне и правда был спрятан наследный талант. — Мне нужна крепкая теоретическая база, — продолжил он, смотря в проход, ровно между нами с Оминисом. — И это хороший шанс доказать всем, что я могу справиться. Оминис медленно откинулся на спинку стула. Его лицо оставалось бесстрастным, но я видела, как напряглись пальцы на потертом подлокотнике стула. — Шанс доказать — кому, Себастьян? — тихо спросил он. — Профессорам? Может-быть однокурсникам? Или все-таки себе? Себастьян наконец посмотрел на друга. В его взгляде блеснула нехорошая искра. — Всем сразу, — ответил он твердо. — И тебе тоже, если честно. Ты до сих пор смотришь на меня, как… на бочку с горючим. Оминис не стал отрицать. Только слегка наклонил голову. — Потому что ты и есть она, когда дело касается темной магии. Ты чуть не погиб. Мы чуть не потеряли и тебя. А теперь ты хочешь добровольно нырнуть обратно? И не надо сравнивать это с будущей работой. Сейчас ты, во-первых, не обучен. Во-вторых, будешь заниматься этим один, а в-третьих, — Оминис сделал многозначительную паузу, — бесконтрольно. Я молчала, но внутри все кипело. Хотелось крикнуть, схватить его за руку и утащить отсюда, но я знала — это только разозлит его. Себастьян ненавидел, когда его жалели или пытались защитить и по-настоящему открывался лишь иногда, нашими любимыми ночами. — Я никуда не ныряю, — возразил он, голос стал ниже, упрямее. — Я иду вперед. Я буду с этим работать и должен быть готов. Он наконец повернулся ко мне. В глазах почти мольба — просьба понять. — Сигрид, ты ведь понимаешь, о чем я. Ты была рядом. Ты видела, как я… — он запнулся, сглотнул, — как я справляюсь. Сейчас я контролирую себя. — Знаю, — прошептала я. — Но… сейчас это выглядит как попытка расковырять свежезаросшую рану, чтобы доказать, что она зажила. Он на миг опустил взгляд, потом посмотрел снова, но уже мягче. — Может, и так. А что если ее не вскрыть и она откроется сама? И в самый неподходящий момент? Оминис тяжело вздохнул. — Я уже понял, что мои мольбы здесь не услышат. По крайней мере, обещай, что будешь советоваться с Хеццибой, если почувствуешь… хоть малейший отклик. — Обещаю, — Себастьян коротко кивнул. — Пойду в гостиную. У меня еще эссе по зельям, — сказал он сухо и, не дожидаясь ответа, вышел, тихо постукивая ботинками по каменному полу. — А ты? Тоже уйдешь писать эссе по зельям? — Нет, не эссе. У меня… встреча с Поппи, — сказала я, поднимаясь. — Мы договаривались встретиться в оранжерее. Я тебя предупреждала. Себастьян отвел взгляд. Расстроился. Я обошла стол и положила руки ему на плечи. Если бы только он знал, как я его люблю. И как я боюсь. Боюсь, что однажды он вновь услышит зов тьмы и шагнет ей навстречу, думая, что контролирует ситуацию. А я останусь стоять и смотреть… Или вновь лишь только усугублю ситуацию из-за своей неспособности вразумить его, из-за своей слабости перед ним. — Я люблю тебя, Себастьян, — шепчу, наклоняясь к нему. — И все, чего я хочу — быть с тобой. И чтобы наша любовь была сильнее всего на свете. В ответ он легко погладил мою руку и повернулся. — Так будет всегда. Разве небольшое научное исследование может этому помешать? Я обещал тебе. И я подтвердил бы свои намерения, если бы не мадам Пергамм, — он искренне улыбнулся и дрожь внутри меня утихла. — Не переживай, иди. Может ли улыбка быть успокаивающим заклятием? Я вышла из библиотеки, чувствуя, как его взгляд провожает меня до самых дверей. Шаги мои эхом отдавались от стен, а в голове все крутились его слова. Наверное, Себастьян прав. Он получил необходимое количество терапии, и пусть времени, с минувших событий, прошло не так много, он вполне способен принимать решения и жить дальше. И, что самое важное, работать с тем, что ему действительно нравится. Он этого достоин. Зря Оминис так резко отреагировал, а я накрутила себя. С каждым поворотом, с каждой пересеченной лестницей, мне становилось все легче и легче. Оранжерея встретила меня влажным теплом и запахом трав. Поппи стояла у дальнего стола, пересаживая маленький росток мандрагоры в новый горшок. На ней был фартук, испачканный землей, волосы собраны в небрежный хвост, а на лице привычная улыбка, увидев которую, обязательно захочешь улыбнуться в ответ. — Сигрид! — она отложила лопатку и вытерла руки о фартук. — Наконец-то. Я уже думала, ты забыла. Я подошла ближе и крепко обняла ее. — Не забыла. Конечно, нет. Поппи отстранилась, заглянула мне в глаза, будто проверяя, и кивнула. — Тогда садись, — сказала она, подводя меня к скамейке под огромной тентакулой, которая мирно дремала в горшке. — Здесь нас никто не услышит, а мне надо кое-что тебе рассказать. Мы уселись рядом. Поппи взяла тот самый маленький горшочек с только что пересаженной мандрагорой и поставила его между нами. — Помнишь, летом я писала тебе про одного гиппогрифа? — начала она тихо. — Того, которого нашли раненым в Запретном лесу в конце шестого курса? Высокогорный, с редкой серебристой каймой на перьях. Я кивнула. На том письме были два высохших пятна — разводы от слез, которые Поппи тогда сдержать не смогла. — Так вот, — Поппи улыбнулась шире, — он поправился. Полностью. И я назвала его Лунарис. И… вчера он впервые позволил мне сесть ему на спину. Ох, и он полетел со мной над озером, представляешь? Да, это был очень осторожный полет, но он полетел! Со мной! Ее глаза загорелись, как у ребенка, который получил долгожданный подарок. — Ты бы видела, Сигрид. Ветер в лицо, облака под крыльями… Он доверяет мне. Я невольно улыбнулась в ответ. Ее счастье было заразительным, и таким приятным, как весеннее солнце после долгой зимы. — Это невероятно, Поппи. Ты заслужила это. Столько сил в него вложила. Она пожала плечами, но ее щеки слегка порозовели. — Не только я. Профессор тоже помогала мне, да и Эверетт… — она неловко запнулась. — Эверетт Клоптон тоже приходил пару раз. Приносил специальные стяжки для перевязки крыльев. Говорил, что у его семьи есть старые записи о гиппогрифах. Я подняла бровь. — Эверетт? У него, кажется, нет проблем с чувством юмора. Поппи кивнула, глядя на свои руки с кусочками земли под ногтями. — Да. Он… хороший. И он не только шутит... Он правда любит животин. Просто не кричит об этом на каждом углу, как я. Она тихо рассмеялась. — Мы с ним теперь часто встречаемся здесь, в оранжерее. Обсуждаем, как лучше ухаживать за Лунарисом. Он даже предложил построить ему отдельный вольер, чтобы гиппогриф мог видеть других животных, но не ощущать мнимой угрозы. — Поппи, — сказала я мягко, — звучит так, будто Эверетт тебе нравится. Она замерла на миг, потом фыркнула и отвела взгляд к тентакуле. — Может, и нравится. Немного. Он… понимает меня. Не смеется, когда я часами рассказываю про перья, шерсть или про то, как гиппогрифы выбирают себе пару на всю жизнь. И он не пытается перевести тему. Это странно, да? Мы с ним такие разные. Я из Пуффендуя, вечно в земле, а он из Когтеврана — метлы, механизмы. Но когда мы вместе у Лунариса… все просто. И правильно? Я взяла ее руку и сжала. Этот рассказ был хорош, но она ни разу не взглянула мне в глаза. — Ты рассказываешь про него так… Будто сама пытаешься убедить себя в своих словах. Прости, если я слишком прямолинейна. Она вздохнула, ковыряя землю в горшке. — Ладно, — тихо призналась она. — Может, я и не совсем уверена, что он мне нравится. Он хороший, правда. И с ним спокойно. А я… Она замолчала. Я ждала. Знала, что если не давить, Поппи все скажет сама. — Ты знаешь, что с тем, кто мне действительно нравится, отношения невозможны. Мое сердце екнуло. Я уже знала, о ком речь. — Гаррет, — сказала я тихо. Поппи кивнула, не поднимая глаз. — Все эти девчонки — одна, вторая, третья. Я не хочу быть очередной. Я думаю, если бы он и правда хотел бы быть со мной, то прекратил бы себя так вести. Но, увы. Вчера я видела, как он зажимается с Нелли в башне. Она наконец посмотрела на меня, и я увидела, что ее глаза заблестели. — Когда появился Эв, я честно подумала: вот оно. Спокойный, милый, и не заставляет меня каждый день гадать, где он и с кем. Но все равно нет-нет, да и вспоминаю Гаррета. Как он притащил мне эти лесные цветы, как смотрел тогда… И каждый раз внутри меня начинает теплится надежда, а вдруг он однажды изменится? Она начала ковырять землю в горшке. — Классика, Сигрид. Глупые, глупые надежды. Внутри меня что-то протестовало, я не хотела, чтобы Поппи вот так, окончательно, разуверилась в возможном счастье. — Помнишь, мы с тобой говорили о любви? Я добавлю. Любовь не должна все время причинять боль, — тихо сказала она, глядя куда-то мимо меня. — Это же не любовь тогда. — Нет, иногда любовь может делать больно, — ответила я наконец. — Но есть боль, которая позволяет тебе вырасти… так или иначе, и есть та, которая разрушает тебя. Поппи коротко хмыкнула. — А ты бы смогла? Каждый день думать о том, выберет ли тебя Себастьян сегодня? Смотреть, как он уходит с кем-то, а потом возвращается с виноватыми глазами? И каждый раз верить, что вот теперь-то все серьезно? — О, это ужасно больно. Но думаю, что если любовь достаточно сильна, я бы смогла это пережить. Думаю, что я могла бы… подождать, пока он разберется в себе и вновь выберет меня, но уже навсегда. Подруга замолчала. Я привыкла говорить с ней честно и надеялась, что она меня поймет. — А если я тоже дождусь? — спросила она наконец, почти шепотом. — Честно? — сказала я, глядя ей в глаза. — Я очень хочу верить, что он изменится. Однажды. — Красиво звучит. Очень по-книжному. Жаль только, что на деле остаются только красивые обещания, — Поппи грустно улыбнулась. — Дай себе срок: два месяца, три, до конца года — сколько выдержишь. Скажи ему, что ты готова. Но если ничего не изменится, то закроешь путь в свое сердце навсегда. Поппи долго смотрела на меня, а потом медленно кивнула. — Страшно. — Знаю. — Страшно признать, что я все еще жутко надеюсь. Придет день, он посмотрит на меня и скажет: «Поппи, все. Только ты. Больше никого». Я обняла ее за плечи, притянула к себе. — Зато если вытерпишь, будешь знать, что сделала все, что было в твоих силах. Она прижалась ко мне, и я почувствовала, как ее дыхание подрагивает. — А если мне будет очень больно? — Тогда я буду рядом. Как и ты — всегда была рядом со мной. Наверное, настоящая любовь — та, ради которой ты стерпишь боль.