Глава II — Старое место, новое начало

***

Январь. Вроде бы стоит ожидать снега или мороза. Но маленький городишко Форкс не такой как все остальные, погода была, мягко говоря, мерзкой, а стукание дождя об окна сводило с ума. Сидя в отцовской машине, котороя стремительно мчалась по узким улицам Форкса, девушка никогда не думала, что окажется здесь снова. В этом сером, затянутом облаками городке, где дождь шел, казалось, без конца, и воздух был пропитан запахом хвои и сырости, а в глазах рябило от обилия зеленого цвета.  И почему, чёрт возьми, мой отец живёт именно здесь? Похоже сама судьба насмехается над Габриэль, хотя стоило уже привыкнуть, она делает это давно. Мистер Вудс завернул на подъездную дорожку, фары осветили мокрые деревья и аккуратные ступеньки крыльца. — Ну вот, приехали, — сказал он, выключая двигатель. Голос у него был ровный, но неуверенный, как будто он сам не верил, что говорит правильные слова. Габриэль кивнула, не поворачиваясь. Пальцы сжимали ремень безопасности до побелевших костяшек. Она смотрела в лобовое стекло, где капли стекали длинными нитями, сливаясь в мутные потоки. Когда мужчина вышел, хлопнув дверцей, в салоне осталась тишина. Вудс судорожно вздохнула и резко выдохнула. Смотря на дом в голове проносились самые разные воспоминания. Как хорошие, так и плохие. То как она бегала в балетной пачке по дому, школа, неловкая Белла Свон, друзья, а потом развод родителей, переезд в Нью-Йорк, и конец. Конец ее жизни. Счастливой жизни. Потом постоянные сожаления. Это то что она слышала слишком много. От врачей, от преподавателей в балетной академии, от знакомых, которые не знали, что сказать. Но кому они нужны? На кой черт созданы? Что смогут изменить? «Жаль, что так получилось.» «Жаль, что ты не сможешь танцевать.» «Жаль, что всё кончилось именно так.» Жаль, жаль, жаль… — Нет, не жаль. Просто кончилось. Всё. Оно звучало повсюду — как приговор, произнесённый с мягкой улыбкой. И чем чаще она его слышала, тем сильнее ненавидела. Потому что сожаления ничего не меняют. Они не лечат, не дают сил, не возвращают утраченное. Это просто красивая форма бессилия. Никто из них не знал, каково это — просыпаться ночью, чувствуя боль в ноге, и ловить себя на том, что тело всё ещё помнит движения, которые теперь недоступны. Никто не понимал, каково это — начинать заново ходить или в принципе функционировать.   Это слово, которое она хотела вычеркнуть из собственного словаря. Оно звучало как оправдание, как способ не действовать. Жаль стало для неё символом остановки — там, где жизнь могла бы идти дальше. Только она не собиралась идти дальше. Она собиралась поставить точку. Свою. Тихо, без свидетелей, без сожалений. Воспоминания об этом падении — не просто физическом, но и душевном всплывали каждую ночь. Лестница. Резкий толчок. Боль. Тишина. И тьма. А потом — пустота. Больше не было сцен, музыки, зеркал. Только злость, агрессия, которая помогали хоть что-то чувствовать. Травмы были ужасным, она до сих пор не восстановилась. Полгода прошло, теперь она могла ходить, да. Даже бегать — медленно, осторожно. Но балет… Балет умер в тот день. В месте с ним умерла и та часть Габриэль, которая верила в чудеса и мечты. Зайдя в дом, внутри он оказался более опрятным, чем ожидалось от одинокого мужчины. Пахло деревом, пылью и кофе. На кухне горел свет, в углу тикали старые часы. На стене — старые фотографии: она, совсем маленькая в балетной пачке, на руках у матери; отец в форме пожарного; три лица, когда-то родные, теперь — до нелепости чужие. Мистер Вудс неловко поставил чашку на стол. — Я приготовил суп, стоит на плите, если хочешь. Он горячий, будь осторожна. — Спасибо, — сказала она, но не притронулась. — Твоя комната на втором этаже справа. Кстати… — он чуть замялся, почесав затылок. — Я договорился насчёт школы. Тебе нужно завтра быть там к восьми, в административном корпусе. Здесь недалеко, — добавил он. — Минут десять пешком. Там дорога через лес, я могу показать. — Не нужно, — спокойно ответила она. — Я найду. Он на секунду задержал на ней взгляд, будто хотел возразить, но только кивнул. — Ладно. Габриэль кивнула, не задавая лишних вопросов. — Тебя встретят, покажут всё… — он на секунду замолчал, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. — В общем, разберёшься. — Угу. Повисла короткая пауза. Он смотрел несколько секунд, потом сдался, кивнул и ушёл. Наверняка, хотел спросить, всё ли у неё в порядке. Или предложить чай. Или просто постоять рядом, не зная, что сказать. Когда его шаги стихли, Габриэль поднялась и медленно пошла в сторону лестницы. Каждая доска под ногами отзывалась скрипом. После стольких лет разлуки их отношения с отцом уже не могли остаться прежними. Плохими они не стали — но и тёплыми их не назовёшь. Нейтральные. Осторожные. Неловкие. Наверное только для него, так как Габриэль было абсолютно все равно. Он не знал, как к ней подступиться. Чем помочь. Что вообще можно сказать дочери, в глазах которой будто навсегда поселилась усталость. Когда то святящейся счастьем глаза теперь были полны пустоты и равнодушием. Что сделать, чтобы зажечь эту искру снова? Вопрос на который никому пока что не удавалось ответить. А Габриэль не была в том состоянии, чтобы поддерживать и помогать кому-то ещё. Комната уже выглядела не так, как раньше. Она была просторной, светлой, с большим окном, кроватью, столом с компьютером и стеллажами с книгами. Окно с видом на лес. Всё просто. И тихо. Тишина всегда кажется безопасной, пока не начинаешь в ней тонуть. Пока она не заполняет уши, мысли, грудную клетку. Пока не становится громче любых слов. Она села на край кровати и подтянула к себе чемодан. Десять лет её жизни — уместились в нём без особых усилий. Одежда. Пара блокнотов. Старые пуанты. Габриэль медленно провела пальцами по изношенной коже. Когда-то они были её гордостью. Её крыльями. В них она чувствовала себя невесомой, правильной, нужной. Теперь — это был символ того, чего больше нет. Кожа стала жёсткой, ленты — выцветшими. Они пахли пылью и чем-то очень далёким, почти забытым. Она аккуратно положила их рядом с собой на кровать. И только тогда заметила на дне чемодана коробку. Видеокассеты. Старые, подписанные маминым аккуратным почерком: «Габриэль. Весенний концерт». «Первое соло». «Лебединое озеро». Габриэль замерла. Сердце отреагировало быстрее, чем разум — коротким, резким толчком под рёбра. Она достала одну кассету и долго смотрела на неё, будто боялась, что если перевернёт, прошлое вывалится наружу вместе с пылью. Тогда она ещё не знала, что такое тишина. Тогда в её жизни всегда звучала музыка. Она отложила кассету и уже собиралась закончить ностальгировать, когда заметила ещё один свёрток, аккуратно завернутый в ткань. Вудс развернула его медленно, будто боялась повредить что-то хрупкое. Статуэтки. Небольшие кубки. Медали. Золотые, серебряные, бронзовые — когда-то они казались доказательством того, что она действительно чего-то стоит. Что все часы боли, слёз, стертых в кровь пальцев имели смысл. Она поднялась и выстроила их на комоде почти механически. Ряд за рядом. Маленькая армия прошлого. На каждой — дата. Название конкурса. Город. Место. Жизнь, расписанная победами. Габриэль смотрела на них долго и странно отстранённо. Эти награды больше не вызывали ни гордости, ни радости. Только тяжесть. Будто они принадлежали не ей, а какой-то другой девочке, которая жила до травмы. До предательства. Сейчас же в комнате стояла только глухая, вязкая тишина. И кубки в этой тишине выглядели не как символ успеха — а как надгробия её прошлой жизни. Она медленно опустилась спиной на кровать. Потолок над ней был незнакомым. Белым. Чужим. Он не хранил воспоминаний, не знал её имени, не видел ни побед, ни падений. Просто был — равнодушный и пустой. Габриэль закрыла глаза. Тишина сразу стала громче. Заполнила голову, грудь, пространство между ударами сердца. Больная, ноющая пустота, которая напоминала о себе постоянно. Вудс лежала, считая вдохи, и думала о том, как странно — дом есть, комната есть, вещи на своих местах. А её самой будто нет. Позже она поднялась и направилась в ванную. Свет был слишком ярким. Девушка стояла у зеркала, опершись о холодный мрамор. В отражении — чужое лицо. Бледная кожа, на которой когда то был румянец, острые скулы, глаза цвета растаявшего льда, в которых пустота. Волосы, когда то собранные в идеальный пучок, теперь спадали на плечи. На шее — тонкий длинный след, будто от ожога. Нога слегка ныла, как всегда после длинного дня. Иногда боль возвращалась без причины, будто напоминая: «Ты всё ещё здесь. Живи, хочешь ты этого или нет. Скоро все закончится.» Сзади послышались шаги. Отец стоял в дверях, не решаясь войти. — Если тебе что-то нужно… — Мне ничего не нужно, — резко перебила она. И это была правда. Ему нечего было ей дать. Он вздохнул и вышел, оставив после себя запах дыма и кофе. Много лет назад она была бы рада, если бы он просто обратил на неё внимание. Спросил, как дела. Заинтересовался её жизнью. Но той девочки больше нет. Работа пожарного всегда стояла для него на первом месте — и, кажется, так будет всегда. Десять лет назад мама не выдержала и уехала. Сказала, что это ради лучшей жизни. Ради возможностей для Габриэль в балете. Отец, казалось, не был против. После их переезда он почти не пытался наладить контакт. Разговоры стали редкими, короткими, почти формальными. Будто между ними что-то оборвалось — и никто не пытался это вернуть. Габриэль смотрела на своё отражение так, словно пыталась вспомнить, как выглядит она сама. Не эта девочка с пустыми глазами, а та — прежняя. Та, у которой были осанка, свет в лице, жизнь в движениях. Тело в зеркале казалось слишком тонким. Не тем, что у балерин — сильным и выносливым, а другим. Хрупким. Ломким. Она задержала взгляд на запястьях, на ключицах, на слишком острых линиях. Раньше в этом была цель. Теперь — только последствия, которые она уже не пыталась изменить. Лицо казалось слишком взрослым для её возраста. Она медленно прижала пальцы к щеке, потом к губам — будто проверяя, существует ли ещё физически. Кожа была тёплой. Настоящей. А внутри — пусто. Раньше она знала, кто она. Балерина. Отличница. Та, на которую смотрят. Та, у которой есть цель. Расписание. Смысл каждого дня. Теперь — просто девочка, стоящая в чужой ванной, в чужом доме, с чужим лицом. Теперь дни просто шли. Один за другим. Пустые, одинаковые. Если я исчезну, это вообще кто-нибудь заметит? Она не думала о смерти как о чём-то страшном. Скорее — как о точке. Логичном завершении фразы, которая давно потеряла смысл. Нужно просто дожить до конца школы. Эта мысль возникала у неё всё чаще и звучала почти как план. Спокойный. Логичный. Не потому что она боялась. А потому что так правильно. Сначала — закончить. Как она всегда делала в балете — доводила до конца, даже если больно. Даже если невыносимо. Потом можно будет остановиться. Не сходить с дистанции посреди вариации, не останавливаться, даже если болят мышцы, не падать до финального поклона. Школа стала для неё последней вариацией. Последним номером, который нужно отстоять. Если она уйдёт сейчас — будут вопросы. Полиция. Разговоры. Взгляды. Отец будет объяснять, оправдываться, искать причины. Если после выпуска — всё просто закончится тихо. Аккуратно. Правильно. Без лишнего шума. И где-то глубоко внутри была ещё одна мысль, в которой она боялась себе признаться: А вдруг что-то изменится? Если нет — значит, она всё решила верно. Если да… значит, она ошибалась. Поэтому она откладывала. Не из страха. А будто давая жизни последний, формальный шанс — о котором сама старалась не думать. Спустя время Габриэль спустилась вниз. Отец уже ушёл. Она заметила это сразу — его куртки на вешалке не было. Она даже не удивилась. В доме было тихо. Только холодильник иногда гудел и где-то в стенах тикали часы. Девушка прошла через гостиную. Диван, стол, телевизор — всё стояло на своих местах, но выглядело так, будто никто по-настоящему этим не пользовался. Она заглянула на кухню, открыла пару шкафчиков, просто чтобы понять, где что лежит. Закрыла. Потом медленно прошлась по коридору, останавливаясь у дверей комнат. Всё было новое. Чужое. Она задержалась у окна. Снаружи — серый дождь, мокрые деревья и почти пустая улица. Иногда проезжала машина, и снова становилось тихо. Габриэль постояла так ещё немного, потом отвела взгляд. Разбирать вещи не хотелось. Чемодан так и остался у стены в комнате, наполовину открытый. Она просто легла на кровать, не переодеваясь. Глаза закрылись сами собой. Завтра школа.