XVII.

Примечания - вообще, вы конечно уже знаете куда идете. Но особо впечатлительным, по прежнему советую читать до третьей части.       Я смотрю на темную ночь в панорамное окно. Дождь стекает по стеклу рисуя причудливые картины. Я прослеживаю их пальцами чувствуя прохладу стекла.             Новостей с Гексоса не было уже три месяца. Мне не отвечает даже Астория. Молчание некогда самых близких мне людей, отдаётся в сердце тупой болью. Ценнария говорит, что если бы с ними случилось что-то серьезное, до нас бы дошли новости. Она держится стойко. Ее слова успокаивают. Ее настроение передается. Я не перестаю поражаться силе и внутреннему стержню этой женщины. Она практически не показывает внешних проявлений эмоций, но ее настроение чувствуется в усталом взгляде, в мелких, тревожных морщинках вокруг глаз. Чем больше я узнаю ее, тем больше вижу сходства с Айеном. Вот от кого он научился такой выдержке.       Ценнария говорит:       — Самое страшное — это смерть твоих близких. Ты когда-нибудь теряла частицу души? Нет? Даже не души. Себя? Вырванное с корнем — не восстановить. Вот так, мы и продолжаем существовать Мерцелла. С ожогом на сердце. И тут либо ты живешь, и двигаешься дальше. Либо — выживаешь.       Ценнария не смотрит в глаза. Не заискивает. Мерцелла медленно подходит к ней. Кладет ладонь на плечо. Женщина, казалось бы не реагирует. Но выдох. Один лишь выдох. Отпускает. Они все стараются не думать о худшем. Мерцелла не спрашивает кого именно потеряла Ценнария и кого им еще только предстоит потерять в этом сюрреалистичном противостоянии которого просто не должно было случиться.       Никаких новостей нет от Габбаса. Нет новостей от Гидры. Они слова залегли на дно. Будто оппозиции никогда и не существовало. Вокруг двадцать второго сектора беспрестанно патрулирует флот Императора, но пока не предпринимает попыток проявить силу. Блокада дается Церере не легко. И без того скудные поставки продовольствия практически прекратились. Ценнария вместе с Айеном и Браннисом делает все возможное чтобы не страдали местные жители, но климат планеты не способствует успешному земледелию.       Эйнигель родила девочку два месяца назад. После сообщения которое я передала ей от ее сестры, она переменилась в лице и будто бы схлопнулась. Она закрылась в свою раковину, перестала подпускать к себе кого бы то ни было. Даже Браннистарха. Мне стало казаться, что она стала медленно увядать, сходить с ума. Новостей от Алейны и Тубана также не поступало. Но Браннис, доложил, что последний после их приезда так и не вставал с постели, а его жизнь и благополучие теперь полностью обеспечивала жена. Мне становится не по себе каждый раз когда я вспоминаю отчаянно-счастливый взгляд Алейны, когда та говорила о болезни мужа. Мешочек с травами переданный мне в дар лежит на дне моего ящика с бельем. Я так и не смогла его выкинуть.       Все эти три месяца я практически не видела Айена. Он пытался взять в руки дела дома. Не смотря на то, что Габбас решил признать Прим Доминусом старшего сына, сам Браннистарх убедил мать и братьев, в том, что он будет полезен в другом месте. Что сейчас первостепенно найти главную голову Гидры и отрубить ее. Важно найти отца. О том, что его смогут найти уже не живым, семья предпочитала не говорить.       Сами же экономические дела на Церере оказались еще хуже чем все мы предполагали. Знал ли отец в каком упадке находится периферия когда отправлял меня сюда? Когда заключал выгодную для себя сделку? Чем больше я анализировала события прошлого, тем больше убеждалась в абсолютном эгоизме Анженора. Я не бралась анализировать как бы я поступила будь у меня в руках такая власть. Смогла ли я торговать собственным ребенком? Прикрывалась ли я иллюзиями того, что жертвуя одним, мы спасаем многих. Наверное о таком можно размышлять только когда тебе действительно есть что терять. Но обида, которую раньше я самообманом, ловко маскировала под гордым словом — долг, медленно разъедала меня изнутри. Долг это отстаивать свои интересы и принципы. Долг быть полезной и нужной, если есть понимание, что это не бессмысленная жертва. А силой заставлять своего ребенка действовать, так как тебе нужно — не долг.       Одиночество тяготило меня уже намного меньше, чем в первые недели пребывания на Церере. Айен не избегал меня. Иногда я просыпалась от того, как его всегда напряженное тело, расслаблялось сзади, прижимая меня к груди. Как успокаивалось его дыхание и он практически мгновенно засыпал, стоило мне положить свои руки на его, крепко меня обхыватывающие. С утра его уже не было, но каждую ночь он возвращался ко мне.       Единственной моей компанией была прислуга и Медуза. Я связалась с модельером сама, в момент когда мне показалось, что отсутствие хоть какого-нибудь человеческого общения, может серьезно на меня повлиять. Эксцентричная, взбалмошная, говоряющая правду в лицо блондинка, стала мне очень близка. Я, человек у которого ранее практически не было друзей вне круга общения семьи, наконец смогла завести себе оного:       — Милочка, ты слишком серьезна. Тебе это не идет, — Медуза выдыхает разноцветные кольца дыма, затягиваясь своими самокрутками. Она расслаблена и вальяжна. Я смотрю на ее ярко-накрашенные губы, на аксессуар в виде огромного, распахнутого глаза, повешенный посреди ее груди. Она словно сама провокационно насмехается над местной религией. Не боится, что ей что-то за это может быть.       — Уже завтра, вы вместе с нашими гегемонами будете стоять на главной трибуне двадцать второго сектора. Тебя представят как невесту, а твоего будущего супружника как Гроссмейстера, — я бросаю на нее возмущенный взгляд. Такое откровенное пренебрежение к правящей семье может быть чревато. Даже если я и понимаю, что говорит она это все исключительно из-за своей упертости и длинного языка.       — Медуза, прекрати так называть Айена. И ты же знаешь, что это действительно серьезное событие. После его объявления, до свадьбы останется всего неделя. Я беспокоюсь как отнесется к этому народ. В условиях того что революция прорывала свои тоннели долгие месяцы, а может и годы. Сейчас Атрау не настолько сильны, чтобы отразить более мощную попытку свергнуть власть. И от моей семьи ничего не слышно. Я понимаю, что добровольно отказалась от них, решив бежать сюда, но мы же все-таки семья. Неужели ничего нельзя придумать?       Медуза поднимается с места и подходит прямо ко мне. Она наклоняет голову на бок. Я вижу как в ее глазах на секунду, не больше, мелькает сочувствие. Но также быстро пропадает.       — Семья, моя дорогая, это те люди которые могут принять тебя, защитить и оберегать не смотря ни на что. Знавала я семьи, что продавали своих детей за лишнюю пайку продовольствия. Матерей, что предлагали цену за ночь со своими дочерьми, лишь бы не подохнуть от голода. Не вздумай жалеть себя. Никогда не позволяй жалеть себя другим. Ты сама можешь выбирать кого называть семьей. А что касается твоего будущего супружника, — она снова называет Айена именно так — упрямая язва, — то я уверена, что он справится. Возможно, даже лучше своего самодура отца, у которого практически все решения проходили через силу. Ну, а теперь, давай-ка примерим твое завтрашнее платье. Мне кажется, вырез надо сделать чуточку глубже.

***

      Толпа кричит. Кричит так, что закладывает уши. Они скандируют слоганы, о значении которых, я догадываюсь только по интонации. Язык Цереры — грубый. Рычащий. С такими возгласами воины бросаются в бой. В бой, в котором не всегда могут победить, но даже проигрывают с достоинством.       — Они скандируют девиз семьи, — Лайс стоит за моей спиной. За эти три месяца он будто бы повзрослел. Неуловимо. Для кого-то может не значимо, но это чувствуется даже в его стойке. Повторяет за толпой, и меня пробирвает дрожь от того как сильно изменился его голос. — Ашмасторту эндаушмес — Атрау. Сила в стае — Атрау. Это хорошо, что они поддерживают нас сейчас. Очень хороший знак, подруга.       Он неловко треплет меня за плечо. Лайс стоит рядом и мне на самом деле намного спокойнее.       — Мерцелла, ты готова?       Ценнария смотрит на меня без ложной доброжелательности. Без фальши и, что самое важное, без иллюзии того, что сможет защитить меня от всего. И этот взгляд. Полный спокойствия, не наигранной уверенности, стоит многого. Она выходит первой. Люди продолжающие кричать на родном диалекте, на секунду смолкают, когда она поводит руками в стороны. А потом она кивает мне. Я делаю шаг. Именно в этот момент я остро чувствую, кого теперь могу назвать семьей. От осознания в душе словно распутывается клубок из напряжения с которым я так долго не могла самостоятельно справиться. Толпа молчит, когда я от волнения, практически на негнущихся ногах выхожу ближе к ней. Чтобы они могли полюбить меня, в первую очередь я должна полюбить их. Баш на баш. По другому не работает.       Мое лицо — непроницаемая маска. Я не покажу своей тревожности. Церера не прощает слабости. Люди здесь слишком долго выживали без всякого отсутствия благ и минимальной надежды, на то, что что-то может измениться. И мы. Мы должны будем дать им эту надежду. Сердце пропускает несколько ударов, перед тем как я громко, четко, повторяю то, что несколько минут назад сказал мне Лайс. Мой голос через усилители звучит особенно громко. Я надеюсь только, что он не звенит от напряжения.       — Ашмасторту эндаушмес — АТРАУ!       Несколько раз бью себя в грудь сложенной в кулак ладонью. Момент после, растягивается словно бы на часы. По моим ощущениям проходит целая бесконечность перед тем, как уши закладывает от громких криков. Толпа гудит как улей разбуженных пчел. Они снова кричат только одно. Повторяют за мной и от звуков отбивающих ритм ног, от ударов в грудь, мне кажется что все совершенно нереально.       Ценнария вновь поднимает руки. Люди внизу замолкают, и она наконец говорит:       — Мы принимаем в дом Атрау, Мерцеллу из дома Истри. Теперь она плоть нашей плоти. Кровь нашей крови. Обидев ее вы обидите — дом Атрау.              — А как же испытание силой?       — Да? Чужеземка должна чтить традиции!       — Верно!       — Для всех правила едины!       Я оборачиваюсь в сторону Ценнарии. Вижу как она слегка приподнимает уголок губ, но и этого хватает мне, чтобы почувствовать себя уверенней. Я говорю:       — Вы правы. Я не родилась на Церере. Не знаю ее культуры и обычаев в полном объеме, но я знаю, что она станет мне домом. Потому что здесь дом моего мужа. Я готова пройти испытание если то требуется, — Лайс сжимает руку на моем плече качая головой из стороны в сторону. И шепча одними губами:       — Ты рехнулась, Мерцелла? Тебя раскатают!       Я слышу громкий вздох Соррета где-то сзади. Вздох полный разочарования. Но мне все равно. На самом деле я была готова к такому повороту событий уже давно. Ценнария одобрительно кивает.       — Испытание состоится через три дня. Да будет так!       Толпа снова оживленно гудит и рукоплещет.       — Сегодня, как вы знаете, должно было состояться еще одно, не менее важное событие. Но также вы знаете, что сейчас для нашего сектора наступили особенно смутные времена. Мой сын, Прим Доминус, в данный момент делает все, чтобы снова наладить стабильные поставки продовольствия. Я призываю всех вас быть сильными. Не допускать разобщения. Поодиночке нас проще сломить, а мы не из тех, кто легко сдается!

***

      В помещении, что обычно всегда все было наполнено светом и ароматами цветов, сейчас темно как ночью.       Я тихонько захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Закрываю на тяжелый засов. Так, что открыть с другой стороны будет практически невозможно. Тьма, плотным одеялом, заполняет каждый уголок. Она осязаема. Я вытягиваю руку прямо перед собой. Свожу и развожу пальцы, и не вижу ровным счетом ничего. Чувствую как будто-то что-то гладит меня по лодыжке, забирается под ткань юбки, идет вверх по икре, щекочет под коленкой. Словно воровато, а потом резко отдергивается в сторону.       — Айен. Я знаю что ты здесь.       — Уходи.       Его голос звучит глухо. А я двигаюсь опираясь на инстинкты, практически на ощупь. Осторожно ступаю обутыми в легкие босоножки ногами, по колкому гравию. Где-то не слева — поляна апполеска. Впереди цветет гортензия. Но я совсем не чувствую никаких запахов. Словно тьма поглощает даже их. Поглощает даже звуки.       Ему стало плохо еще ночью. Я проснулась от того, что он выгнулся дугой на кровати, будто у него разом начали ломаться все кости в теле. Он кричал от боли, но когда я попыталась позвать на помощь, посмотрел на меня, опять, совершенно черными глазами. До боли вцепился мне в запястье с просьбой оставаться рядом.       Позже мы узнали, что ночью был сильный гамма-всплеск. Что странно на Лайса он практически не подействовал, но Айен. Ему никак не удавалось прийти в себя. Его пришлось оставить. Пришлось выдумать легенду о налаживании поставок в надежде, что скоро он сможет прийти в себя, ведь приступов не было уже давно. Заражение остановилось около сердца и не пошло дальше. Он практически пришел в норму. Должно быть мы рано стали радоваться. Ничего не прошло, а только ухудшилось. Я добровольно, снова, зашла в клетку к опасному зверю. Зная либо мне удастся его усмерить, либо я потерплю поражение. Но что я знала точно, так это то, что в любом случае без него в дальнейшем жизнь не будет полноценной.       Тьма, своими бархатными объятьями глушит все вокруг.       — Мерцелла! Я. Прошу. Тебя. Уйти.       Не голос — рев раненого хищника.       — Поздно, милый. Я не ушла тогда. Тем более ты не сможешь прогнать меня сейчас. Покажись мне. Ты же сам говорил, что со мной тебе становится легче.       Где-то из-за спины я чувствую движение. Оборачиваюсь. А потом снова ощущаю движение на ногах, руках и шее. Меня будто связывает что-то неосязаемое. Я понимаю, что не могу пошевелить ни одной из конечностей. Могу только говорить. Этой возможности Он меня пока не лишил.       — Я не боюсь тебя. Ты помнишь?       — А стоило бы, — голос глубже, жестче, в нем явно проскальзывают шипящие. Я явственно понимаю Он вернулся. Но Он как бы то ни было, тоже часть Айена. И я точно знаю, что не причинит мне зла. Хищник любит загонять жертву. Смотрит на ее страдания и попытки вырваться. Я не дам ему такой роскоши. Мое тело расслабляется.       — Может быть ты дашь мне себя увидеть?       Слышу смех с хрипотцой. Мне кажется он доносится у меня в голове. Потому что он будто бы везде и одновременно нигде.       — А зачем?       — Затем, что я хочу видеть тебя и таким. Ты же можешь что-то сделать с этим?       Тьма рассеивается как будто кто-то включил мощную вытяжку. Расходится по углам. Глаза несколько секунд привыкают к яркому свету. Он стоит прямо передо мной. Черты лица будто еще более заосторенные, острые клыки, на подбородке кровь из прокушенной губы. Должно быть ему было очень больно. Из повернутых вверх ладоней плетьми вырывается черный дым. Этот же дым и связывает меня. Так и не дает пошевелиться.       Он голый по пояс. На нем только его черные брюки и церемониальный ремень. Сегодня он надел другой, потому что у нас должна была быть официальное объявление свадьбы.       Дым, словно натянутые ремни, дергает меня вперед, и я делаю несколько быстрых шагов, боясь потерять равновесие и упасть.       — Ты сегодня очень красивая, — он говорит это с такой жадностью, будто не оценивает мой внешний вид, а оценивает аппетитное блюдо перед собой. Не смотря на ситуацию в которой мы находимся, я начинаю испытывать возбуждение. Оно зарождается постепенно. Сначала в груди, мигрируя в живот, чтобы свести его, практически болезненной судорогой, а потом ощущается приливом крови между ног. Пульсацией и желанием, чтобы он дотронулся.       У нас довольно давно не было близости и я успела по ней истосковаться. И Он кажется тоже. По крайней мере когда я оказываюсь совсем близко к нему Он разворачивает меня к себе спиной, но не оставляет контроль над руками и ногами. Упругий дым, дергает ноги в стороны, чтобы я раздвинула их на ширину плеч. Ласково продолжает гладить вверх-вниз. Пробираясь к белью. Айен же сверху дергает вниз лиф платья обнажая грудь. Кладя на нее руки. Сжимает. Шепчет на ухо, покусывая мочку:       — Я пока не совсем их контролирую, но они не должны тебя обидеть, — когда до меня доходит о чем он говорит, дым словно живое щупальце появляется в поле моего видения, прямо перед глазами, изгибается из стороны в сторону, словно поводит носом, принюхиваясь, присматриваясь ко мне, а потом подтягивается к моему рту, гладит по сжатым губам. Тут мне становится страшно, я дергаюсь, но зажата со всех сторон.       — Ты же говорила что не боишься. Змейка, врать не хорошо, — дым все-таки проникает мне в рот, гладит язык, но не двигается глубоко. Имитирует поцелуй, пока снизу пробирается под белье. Мне начинает казаться, что Айена сразу много рук. Это все он. Он везде ласкает. Он трогает, гладит и пощипывает. Он со мной. Не нужно бояться. Он обещал, что не обидит. Дышать. Нужно просто дышать.       Когда я чувствую поглаживающее прикосновение на клиторе, меня выгибает дугой. Я откидываюсь на спину Айена, дым, тут же сменяется его языком. Его кусачим поцелуем. Металлическим привкусом его крови во рту. Его руки все еще на моей груди, а сам он — везде. Нет ни частички моего тела, которой он бы сейчас не касался. Которую он бы сейчас не ласкал. Я хнычу прямо в поцелуй, желая большего. Желая чтобы он был не только снаружи, но и внутри. Он понимает меня без слов. Слышу звук расстегнутой пряжки. Чувствую как он поднимает мои юбки и подъюбники до талии, а потом взяв за бедра буквально натягивает на себя слитным движением. Даже не смотря на то, что я возбуждена, первое мгновение я все-таки испытываю легкую боль, которая практически сразу сменяется удовольствием, когда он начинает двигаться.       — Соскучился.       Он кусает меня за плечи. Оставляет следы. А мне остается пытаться зацепиться за воздух и не умереть от шквала чувственного наслаждения которое буквально пытается меня утопить.       Когда его толчки становятся почти хаотичными, а мое дыхание и правда будто заканчивается, я снова чувствую на себе прикосновения. Дым словно присасывается к моим соскам и клитору, и я начинаю кричать. Я точно слышу свой крик в голове, но нас с Айеном окружает глухая тишина, а потом я чувствую как он отстраняется и стонет. Звуки вновь возвращаются.       Когда я обессиленная поворачиваюсь, он стоит на коленях позади меня. Мокрая челка практически закрывает глаза. Из него словно высосали все силы и энергию. Я падают рядом с ним, обхватываю его лицо, заглядываю в привычного-цвета глаза.       — Мерцелла, я должен научиться это контролировать, — мне остается только кивнуть и прижать головой к себе. Мы должны научиться это контролировать.