Глава 1. Чувства превыше всего.

В больнице царила звенящая тишина. Дни, слившиеся в однообразную череду, Лея проводила в заточении четырёх стен, восстанавливая свой организм после операции. Былая искра в её глазах погасла, оставив лишь тусклую тень. Теперь она почти не издавала ни звука, лишь редкие всхлипы прорывались из-за двери её одиночной палаты, словно крик души. Внутри неё бушевал неистовый ураган эмоций, готовый вот-вот вырваться наружу, как вино из переполненного бокала. Но она отчаянно сдерживала этот хаос, пытаясь осознать, как такое вообще могло произойти.       Несколько дней назад, очнувшись после наркоза, она первым делом спросила о матери. И молоденькая медсестра, по своей неопытности, совершила непоправимую ошибку, ответив вопросом на вопрос: «Разве ваша мама не умерла?». Эта фраза, словно осколки стекла, разрывала на части и без того измученную душу. Медсестра уже тысячу раз прокляла тот миг, но слова, выпущенные на ветер, не вернуть назад. Бабушка приходила каждый день, и в её усталых глазах теплилась надежда, а ещё — безграничное желание забрать себе всю боль любимой внучки, оградить её от этого жестокого мира. Психолог пыталась поговорить с ней, но, так и не добившись от неё реакции, лишь посоветовала бабушке не давить, а просто быть рядом.       В день, когда зимнее солнце отражалось от девственно белого снега за окном, пожилая женщина вновь заняла свое место рядом с Леей. Она уже начала привыкать к этой милой, но достаточно боевой старушке, и сегодня, впервые за долгие четыре дня, позволила себе взглянуть на неё. Облако белоснежных седых волос окружало её голову, словно нимб, завиваясь в причудливые локоны. Уголок губы Леи дрогнул в мимолётной улыбке — старушка действительно напоминала «божий одуванчик». Лея моргнула, отгоняя наваждение, пытаясь уловить ускользающие слова женщины. Мама всегда учила Лею уважать старших: уступать место в автобусе, помогать нести тяжёлые сумки, но самое главное — слышать. — Простите, я не расслышала, — вежливо произнесла она. Взгляд старушки наполнился влагой, но она торопливо смахнула слёзы и улыбнулась — так тепло и безмятежно, что Лею вдруг пронзило чувство неловкости. Стало стыдно от того, что она не её внучка, и от молчаливого желания иметь такую бабушку.       — Если тебе тяжело называть меня бабушкой, зови меня Марией Александровной.       Девушка чуть дёрнулась от знакомого имени и уже приоткрыла рот, чтобы задать вопрос, который наконец-то отличался от самобичевания в одиночестве, как старушка продолжила:       — Я знаю, что ты не помнишь меня, но я решила, что, может, фотографии помогут что-то вспомнить тебе, — с надеждой в голосе произнесла пожилая женщина, сжимая в руках толстый альбом для фотографий. — Но прежде чем… То есть… В общем, здесь есть фотографии твоей мамы.       Последние слова сорвались болезненным шёпотом. Леана слабо кивнула в ответ, и Мария Александровна, подвигая стул ближе, поставила его к самой больничной койке и, как книгу ужасов, медленно раскрыла тяжёлую обложку альбома. В палате мгновенно воцарилась тишина, такая густая, что, казалось, можно услышать, как дрожит воздух. Лишь тихий шелест пластиковых страниц нарушал её.       И вдруг — вздох, почти вскрик. Бабушка резко дёрнулась. Лея, с глазами, полными изумления, прикоснулась слабой рукой к странице, останавливая дрожащие пальцы старушки. С пожелтевшей фотографии смотрела она — её мать, в белоснежном свадебном платье, с причёской, украшенной кокетливыми завитушками, будучи модными около двадцати лет назад. В груди, в районе солнечного сплетения, вспыхнула острая боль, словно кто-то зажёг там крошечный, но обжигающий огонёк.       — Мама… мама… Это моя мама. Старушка не смогла выдержать боли своей внучки, даже если и не могла в ней разобраться до конца, и вместе с ней заплакала, словно снова переживая тот миг, когда ей сообщили, что её дочку спасти не удалось во время родов. Лея наконец-то плакала, плакала так, как и полагается подростку в её возрасте. Она ревела навзрыд, заливая плечо Марии Александровны своими слезами, полными боли и чего-то более глубокого. Её душа рвалась, разбиваясь на осколки. «Прости… Прости… Прости…» повторяла она, выпуская из себя эмоции. В голове прокручивая их последнюю с мамой встречу. Она вновь и вновь ругала себя за то, что должна была позвонить. Её лицо горело, её руки пылали, пылали сильнейшим жаром, от чего старушка, не смотря на желание успокоить свою внучку, быстро отпрянула. — Лея, держи себя в руках. Милая, я вижу, вижу, как тебе больно и страшно. Но ты должна успокоиться. Твой квирк выходит из-под контроля. Увы, успокоиться в тот миг она не могла, её трясло от страха и осознания, что произошло что-то непоправимое. Прижав руки к своим ушам, она склонилась над коленями, сгорбившись в явно неудобной позе. Жар, исходивший из её организма, начал расплавлять медицинское оборудование рядом. Схватившись одной рукой за поднимающиеся перила больничной койки, она прижала другую руку к груди, в которой ощущалась неимоверная боль. Когда перила под её пальцами начали течь жидким металлом, что-то кольнуло в её плечо, и в тот миг, её сразу потянуло в сон.       В темноте, в которую её погрузила анестезия, до слуха доносились голоса, но слова расплывались, ускользая от понимания. Именно в этот момент она впервые осознала всю шаткость своего положения. Отрицать больше не было сил: Мария Александровна действительно её бабушка, а матери… матери больше нет, а если точнее, уже давно нет.       В сознании горели две невозможные догадки: либо разум дал трещину, и она медленно погружается в пучину шизофрении, либо… существует ещё более невероятная возможность — это не её мир. Принять такую правду казалось непосильной ношей, поверить в неё — безумием. В душе боролись отчаяние и робкая надежда. Если это лишь игра разума, порожденная болезнью, то остается лишь смириться. Но если… если допустить крошечную вероятность того, что её душа пронеслась сквозь время и пространство, заброшенная в один из параллельных миров, то, возможно, есть и путь назад?       В памяти всплыло слово, эхом прокатившееся перед тем, как её поглотила тьма. Слово, знакомое лишь по одному аниме. Квирк? Причуда? Неужели она… как Изуку Мидория? Мысленно она даже пожалела, что по наставлению лучшей подруги посмотрела всего пять серий. В этой кромешной тьме, словно выкованное из стали, родилось обещание. Найти дорогу из этого мира или же покориться ему. Как всегда говорила мама: «Не давай себя в обиду. Если споткнулась — поднимайся и иди дальше. Прими своё поражение как урок».       Очнувшись посреди ночи в стенах уже знакомой палаты, Лея долго лежала, смотря в потолок. Было тихо. Лишь её дыхание раздавалось в тишине. Вопросов становилось всё больше, а Марии Александровны в палате не было. Да и не было уверенности, что пожилая женщина сможет на них всё ответить.       Не зная, с чего начать и какую цель поставить перед собой, девушка краем глаза наконец-то заметила странное сияние, пробивающееся сквозь щели жалюзи. Приподнявшись на локтях, она с любопытством повернулась к источнику света. Он пульсировал, становился то ярче, то почти полностью потухал, словно кто-то играет с волшебной палочкой, произнося заклинания. Закусив губу, она сначала осмотрела свои руки. Убедилась, что к ней ничего не подключено, и медленно села на кровати, озираясь по сторонам, словно собиралась сделать что-то противозаконное. Облизнув пересохшие губы, превозмогая боль и жуткую усталость, Леана наконец-то спустила одну ногу с кровати, затем и вторую. Сидеть на кровати было ещё более неудобно, чем лежать. Опущенный бортик упирался в бёдра, а ноги не доставали до пола из-за высоты больничной койки. С трудом придвинувшись к краю, она смогла почувствовать ногами холод керамической плитки. За окном всё продолжал загораться и потухать свет.       Шаги давались девушке с трудом, но желание увидеть то, что происходит где-то там, во дворе больницы, пересиливало сковывающую тело слабость, заставляя Лею двигаться. Наконец, добравшись до окна, она убрала жалюзи в сторону и выглянула во двор. Там на снегу босыми ногами стоял человек. С третьего этажа было не совсем видно, был ли это парень или девушка. Всё, что заметила Лея, это средней длины чёрные волосы, с которыми играл холодный ветер, и больничная пижама.       Она смотрела, не в силах отвести взгляд, и досада кольнула сердце от невозможности рассмотреть всё в деталях. Отсутствие ручки на пластиковой раме лишь усилило разочарование. Ей отчаянно хотелось быть ближе. Фигура словно играла со светом, заставляя его переливаться от изумрудно-зелёного до багряно-красного, напоминая северное сияние, но гораздо более яркое, насыщенное. Лея, не отрываясь, смотрела, пытаясь осмыслить происходящее, убедить себя в том, что она не сошла с ума, и в руках у того подростка точно сияет сам свет, не шар, не какая-нибудь светящаяся в темноте палочка.       Резко входные двери больницы распахнулись, и из больницы выпорхнула медсестра в розовой форме. Лея заворожённо следила за её тщетными попытками догнать танцующую фигуру, пока та не подняла голову и их взгляды не встретились. В этот момент Лея безошибочно поняла — это была девушка. Брюнетка с обжигающим взглядом светлых, лучистых глаз. Смеясь, она помахала Лее рукой и скрылась в дверях больницы, а медсестра, застыв на мгновение, обречённо поплелась следом, явно расстроенная. Как же Лея хотела знать, что это вообще было такое. Лишь несколько призрачных зеленоватых отблесков остались танцевать на снегу.       Девушка уже повернулась к двери и собиралась снова дойти до постели, как дверь открылась. Мария Александровна резко застыла в дверях, смотря на то, как Лея стоит возле окна. Женщина, волнуясь за здоровье внучки, сразу подлетела к ней.       — Как ты себя чувствуешь? Что-то болит?       Удивлённая внезапному появлению бабушки, она лишь пожала плечами. Ей не очень хотелось говорить о том, что её состояние можно было описать так: «будто каток переехал».       Как ни в чём не бывало, она подошла к кровати.       — Когда меня выпишут? — спросила девушка с надеждой. Взгляд старушки потеплел, и она нежно улыбнулась.       — Скоро, дорогая. Сегодня утром снова сделают анализы, и если к обеду результаты покажут положительную динамику, то тебя сегодня могут выписать. — Мария Александровна приобняла девушку за плечи и, погладив по голове, отошла к прикроватной тумбочке. — Пей побольше воды. — Бабушка, — голос Леи вдруг стал тихим, ей требовалось узнать. — Как я попала сюда, в больницу? Старушка опустила взгляд. В её реальности внучка потеряла память, и она надеялась что это было благословением, что она не вспомнит тот ужасный момент. Но в реальности Леи всё было иначе. И с чего она хотела начать, так это со сравнения.       — Ба-а-а-бу-у-ушка-а-а-а… — протянула Лея, словно испытывая Марию Александровну на прочность, растягивая гласные звуки. Старушка поджала губы, встретив её взгляд с вызовом. — Ба, пожалуйста. Я не боюсь.       Тяжёлый вздох вырвался из груди старушки, на лице отразилось недовольство, но перед внучкой она всегда чувствовала себя обезоруженной. С тёплым, изучающим взглядом, словно сканируя состояние Леи, она снова вздохнула.       — На тебя напал злодей с причудой, что-то вроде ножа. Полиция успела вовремя, но он прикрылся тобой как щитом и успел поранить… — Она запнулась, переходя к самобичеванию: — Ты всегда хотела быть героем, и это я виновата, что в тот момент ты была не готова. Может быть, если бы ты пошла в ту школу, куда тебя звал Игорь… Это моя вина.       Из сбивчивого рассказа Лея вынесла две вещи: эта реальность действительно похожа на мир из того аниме, и то, что в её жизни появился некий загадочный Игорь. С интересом слушая прерывистый рассказ бабушки, она прикусила губу, сдерживая волнение. Школа, куда звал некто «Игорь»… Об этом стоило расспросить подробнее.       — Бабушка, а кто такой Игорь? — Мария Александровна как-то резко осела на стул, стоявший рядом.       — Ах ты ж ёлки-палки! — всплеснула она руками и шутливо хлопнула себя по коленям. — Лея, Игорь — твой отец!