Ход…?

За окном висело тяжёлое зимнее небо — низкое, свинцовое, будто нависшее над крышами домов с глухим давлением. Воздух был кристально свежим, хрупким, словно дуновение могло бы рассыпать его на стеклянные осколки. Редкие снежинки плавно кружились в воздухе, подхваченные ветром, как забытые мысли, не спешащие осесть. Внутри было тихо. Тишина вязкая, почти осязаемая, разорванная лишь редкими щелчками радиатора и еле слышным шумом ветра, проникавшим сквозь старые оконные рамы. Со вторника по пятницу Фурина не покидала дома — словно её душа прилипла к этим стенам. Не было ни сил, ни желания. Всё происходящее за пределами комнаты казалось далеким, нереальным, будто принадлежало другой жизни. Головокружение накатывало волнами, иногда заставляя хвататься за край стола или стену. Тошнота приходила без предупреждения, как напоминание, что тело устало быть услышанным. Аппетит исчез, как будто исчезла и потребность жить «вовсе» — осталась только внутренняя борьба. Несмотря на слабость, Фурина упрямо открывала учебники. Математика. Сессии. Английский. Эти слова звучали как чужие, но были необходимы. Учёба — единственное, что связывало её с миром. Не только это. Было бы сейчас другое время, Де Фонтейн взяла бы обычную книгу. Детектив, фентези, романтику, да что угодно. Эти вещи были единственные, что отвлекали от мыслей, от воспоминаний. Ненавистные знакомые формулы и правила мелькали перед глазами, но они не оставляли следа — как снег, тающий на горячей коже. Она читала, но не понимала. Она повторяла, но не запоминала. Всё это было нужно. Чтобы не думать. Не чувствовать. Удивительно, но Лоролен не появилась. За все эти дни — ни стука в дверь, ни взглядов, от которых хотелось исчезнуть. Может, всё же не заметила… Или сделала вид, что не заметила. Фурина старалась не думать об этом, но тень тревоги всё равно жила где-то на задворках сознания. Ее отец уехал в другой город, дабы заключить очередную сделку. Это даже и к лучшему. А вечером того же дня, когда Фурина на отрез не захотела идти на учебу и осталась дома, дверь вдруг распахнулась — и Метью ворвалась внутрь с..врачом. Без предупреждения, без стука. Она не ожидала этого. “Осмотр” был формальностью. Он сказал, что всё — от усталости. Но на следующий день её знобило, тело лихорадило. Температура поднималась, будто само тело решило сдаться. Её мир сузился до кровати, тетради и одной тусклой лампы, освещающей страницы, на которые она уже не могла смотреть. Иногда ей казалось, что время стало вязким, как мёд, — медленно капающим, неотвратимо поглощающим её. Но как только приходило хоть малейшее сознание — пальцы снова тянулись к учебнику. Она пыталась читать. Хоть строчку. Хоть что-то. Ей казалось, что если она остановится — всё остальное разрушится тоже. Как же ей хотелось быть личностью, которая может доказать, что она кто-то и достойна большего, чем вынужденного брака, за нелюбимого человека. Это не то, о чем она мечтала. У нее никогда не было четких планов на будущего, но Де Фонтейн всегда хотела найти свое любимое дело, которым она будет гореть. Но в первую очередь ей хотелось быть рядом. Рядом со своим любимым человеком. *** Пятница. Фурина сидела в душе, позволяя горячей воде стекать по плечам, унося с собой остатки слабости. Взгляд скользнул по зеркалу. Глаза казались пустыми. Ей на мгновение показалось, что она почти сдалась. Она сжала зубы. Де Фонтейн не хотелось осознавать, то что она выйдет замуж за человека, который ей безразличен. Которому нужна помощь, но явно не ее. В этот момент телефон завибрировал. Только одна из немногих могла пробиться через беззвучный режим. Клоринда. Выключив воду, она взяла трубку. Голос подруги был даже живым, но ровным, как всегда, и эта естественная лёгкость странно ударила по сердцу. Разговор был недолгим, но после него появилось тягучее ощущение эгоизма, а может и некое чувство вины. —Неужели я довела себя до такого? Она смотрела в зеркало, пытаясь вернуть себе привычное выражение лица. Как мне теперь объясниться перед Навией? И… А вспоминал ли он вообще? Смелости проверить уведомления не хватало. После того, как температура начала спадать, ее последние дни прошли в полусонном режиме: подготовка, книга, подаренная Нёвиллетом, снова подготовка. Громкий стук в дверь. — Спасибо… — слабо пробормотала Фурина. Но Метью, кажется, не услышала. — К вам снова пришли, но в этот раз уже не та девушка с золотыми волосами. Вы сможете спуститься? А то в этот раз мои слова пропускают мимо ушей. Фурина нахмурилась. Может, Клоринда? — Да. Я как раз хотела выйти во двор. Хотя утром я с ней разговаривала, предупредила бы.. Метью уходить явно не спешила. — Вы поели? Она подняла на неё уставший взгляд. — Да, я осилила половину тарелки. Метью ничего не сказала, но в её взгляде читалось сомнение. Для Де Фонтейн это было даже необычно, да чтобы домработницы, которые здесь работали, «беспокоились» о ней? Да бред. Спускаться вниз было трудно. Тело за эту неделю привыкло к постели, а каждая ступенька отзывалась вялой слабостью в ногах. Но Фурина не могла сидеть в этом доме вечно. До понедельника, ей хотелось прийти в свою привычную форму. Ведь следующая неделя обещала быть трудной. За дверью ждал он. На фоне небольшого снега, который еле шел с его блеклыми красками, Нёвиллет казался чем-то резким, будто вырванным из другой реальности. Фурина остановилась, чувствуя, как в груди медленно сжимается что-то тёплое и болезненное. Она скучала, но что ей сейчас сказать? Ей даже в голову ничего не приходило. Де Фонтейн шагнула вперёд и закрыла за собой дверь. Несколько раз моргнула, сдерживаясь, чтобы не опустить взгляд. — Глаза больные. Навия не соврала. Его голос был ровным. Не осуждающим. Не холодным. Просто… таким, каким он всегда был. Фурина не знала, чего ждала. Гнева? Раздражения? Но это было даже хуже — его спокойствие, его сдержанность. — Прогуляемся? — негромко выдавила она. Тоска, которую она подавляла все эти дни, наконец ударила в полную силу. Фурина понимала, насколько это было эгоистично с ее стороны. Любой другой, нашел бы время, дабы отписаться своему достаточно близкому человеку. Нёвиллет лишь кивнул. — Куртку одень. На улице мороз. После его слов ей безумно хотелось закатить глаза, но воздержалась. Войдя обратно, она быстро сняла с вешалки кожаную куртку, накинула шарф, подаренный Навией. Возле двери стояла слегка ошарашенная домработница. — Всё хорошо. Это мой… друг. Я скоро вернусь, Метью. Ключи — единственное, что она взяла с собой. Дверь захлопнулась. *** Свежий воздух обжигал лёгкие, но после долгих дней в четырёх стенах он казался почти опьяняющим. Фурина медленно шагала по дорожке, чувствуя, как усталость накатывает с новой силой. Тело казалось тяжёлым, но, несмотря на это, она пыталась сосредоточиться на ощущениях — на лёгком морозце, на редких снежинках, растворяющихся на коже. Нёвиллет шёл рядом, его шаги были неторопливыми, ровными, словно он подстраивался под её темп. — Это первый снег за этот декабрь, — вдруг сказал он, глядя вверх. Она ответила не сразу. Фурина повернула голову и поймала его взгляд — спокойный, задумчивый, и, что самое странное, тёплый. Ее уголки губ неосознанно приподнялись. Я даже не заметила, что это первый снег.. — Для Парижа это.. весьма странно, — согласилась она. — Обычно под конец декабря выпадает. На самом деле, как повезет, ведь он может даже и не выпасть вообще. — Тут недалеко есть небольшой киоск, может, сходим туда?— дополнила Де Фонтейн. Главное — подальше от дома. Ей не сильно хотелось, дабы Лоролен, или же кто-то из персонала увидел Невиллета. — Как скажешь. *** Они шли молча. Фурина пыталась удерживать мысли в порядке, но её разум снова и снова возвращался назад. В дом. Беременность Лоролен. В его внезапный визит. В его молчание. Ей было интересно о чем он думает, почему ничего не говорит. Звон колокольчика над дверью магазина раздался тихо, едва слышно на фоне улицы. Она не зашла внутрь, вместо этого опустилась на небольшую лавочку у входа. Нёвиллет лишь обернулся к ней. Лёд под ней сразу же отозвался неприятным холодом, но… ей было всё равно. — Лавочка же ледяная, — подметил Нёвиллет, останавливаясь рядом.—Ты еще больна. — Я устала, — тихо ответила Фурина. Нёвиллет молча снял с себя шарф. — Встань, — сказал он. — Нет… И одень свой шарф обратно. — Без споров, пожалуйста. Фурина закусила губу. Ей совершенно не хотелось садиться на его шарф. — Я уже отдохнула и встаю, — солгала она, поднимаясь. — Но надень свой шарфик обратно. Нёвиллет не двинулся с места. Фурина мыслено выругалась и медленно протянула руку, забирая у него мягкую ткань. Материя казалась теплой, почти живой, будто хранила отголоски прикосновений его пальцев. Она позволила себе провести ладонью по поверхности, задерживая движение, словно хотела запомнить каждую нить. В воздухе витал едва уловимый аромат — свежий, с нотками соли и чего-то неизъяснимо родного. Сердце замерло на миг. Знал бы он, с каким усилием ей пришлось сдержать порыв — не прижать ткань к лицу, не вдохнуть глубже, не раствориться в этом чужом тепле, ставшем вдруг таким близким. — Наклонись. И ты тоже не спорь. Он чуть склонил голову, позволяя ей замотать его в пушистый шарф, который, уже слегка пах ею — лёгкий аромат зимнего воздуха, капельки воды с её волос. Длинные пряди его белых волос остались под шарфом, но снег всё равно падал на них, растапливаясь при соприкосновении с теплом. Фурина не удержалась — её пальцы чуть коснулись его волос, будто проверяя, действительно ли они такие мягкие, как кажутся. Нёвиллет даже не шелохнулся. Она сделала шаг назад, подняла взгляд, заглядывая в сиреневые глаза, в которых отражался свет уличных фонарей. — Почему ты ничего не спрашиваешь? — негромко поинтересовалась она. Ей до жути было любопытно. Он чуть склонил голову. — Наслаждаюсь твоей компанией. Сердце сделало странный, медленный удар. Но это не ответ.. Фурина почувствовала, как щёки слегка покраснели от этих простых, но как ей показалось искренних слов. — Но всё, что сейчас уместно спросить… — продолжил он, — как ты себя чувствуешь? Сейчас. Де Фонтейн чуть приподняла уголки губ. — Сейчас? Прекрасно. Она перевела взгляд на небольшие крупинки снега, который с каждым мгновением становилось все больше. На фоне фонарей улица начала медленно белеть, укутываясь в лёгкую вуаль зимы. Это было красиво, даже завораживающе, особенно по сравнению с той тяжёлой, промозглой погодой, что была неделю назад. В груди разлилось странное тепло. Фурина не думала, не решала — просто сделала несколько шагов вперёд и, неожиданно для себя, обняла его. Глубокий вдох. Тишина. Только его ровное дыхание и стук сердца, который теперь был так близко. — А ты? Как ты себя чувствуешь? — спросила она, прислушиваясь к биению его сердца, которое при всем своем желании не могла уловить.— Сейчас. Нёвиллет не ответил сразу. Но затем Фурина почувствовала лёгкое, почти невесомое прикосновение его руки к своим волосам. — Я скучал. Эти два слова прозвучали настолько мягко и неожиданно, что её сердце сжалось. Он скучал. Трепет, почти забытый за эту неделю, разлился внутри неё. Она сжала пальцы на его пальто, глубже зарываясь в тепло, которое теперь казалось таким родным. Ей хотелось себя ударить, дабы наконец прийти в себя и избавиться от странных ощущений, которые все больше наполняли ее. —Прости меня за все, пожа.. —Никогда не извиняйся передо мной.—Проговорил он, как всегда ровно, но ей показалось, что в его голосе присутствовали нотки нежности.—А особенно не говори „пожалуйста“. Она лишь прикрыла глаза. Но почему? Этого она не спросила. —Я правда чувствовала себя ужасно и у меня не было сил даже тебе написать. Столько всего навалилось. Может это звучит, как оправдание, но это правда. Нёвиллет сделал глубокий вздох. Она почувствовала, как он нежно перебирал ее непослушные пряди волос. —Все хорошо. Когда ты будешь готова, я обязательно тебя выслушаю. В его словах царила недосказанность, которую Фурину слегка напрягла. —…. —Тебе безумно, идут кудрявые волосы. —Что? Фурина не ожидала подобных слов от него, так еще и такой быстрой сменой темы, она сделала шаг назад, ее щеки до сих пор отдавали легким румянец. —Зайдем внутрь? —Стоп, сначала сделаем селфи! Только на твой телефон.. свой я дома забыла. *** Как только Фурина переступила порог дома, усталость накатила на неё волной, и она тяжело опустилась прямо у двери, прикрыв глаза. В доме было темно, лишь где-то в глубине коридора мерцал слабый свет. Тишина ненадолго окутала её, позволив отдышаться, но вскоре её нарушил холодный, насмешливый голос. — Всю неделю не выходила, жаловалась всем, что тебе так херово, а тут взяла и без проблем вышла гулять с каким-то другом и пропала на полтора часа. Фурина даже не шевельнулась, лишь прикрыла глаза. Она и не знала, что и сказать ей, дабы не испортить с ней отношения, а в особенности после услышанного. Голос мачехи звучал как стальной клинок, скользящий по стеклу — резкий, неприятный, впивающийся в сознание. Тяжёлые шаги приблизились, и Фурина, ощущая приближающееся напряжение, распахнула глаза. Перед ней стояла Лоролен — осанка ровная, руки сложены на груди, а взгляд… взгляд говорил больше, чем слова. — Ещё и без кольца, — ядовито добавила она, вскинув бровь. Фурина сжала челюсть, едва заметно закусив щёку изнутри. Как же ей хотелось высказаться. — Нет..оно у меня было, просто я кинула его в карман… на холоде оно мне приносило дискомфорт, — поспешно ответила она, с трудом удерживая голос ровным. — Без проблем. Тогда покажи его. Я ощущаю себя идиоткой.. Требование прозвучало спокойно, почти ледяным эхом скользнув по стенам коридора. Но от этой нарочитой сдержанности Фурине стало только холоднее. В груди болезненно сжалось, сердце сбилось с ритма, а ладони внезапно стали влажными. Будто предчувствие — неведомое и тяжелое — поселилось где-то в животе, разливаясь глухим страхом. — Лоролен, ты поставила себя в очевидно невыгодное положение, — произнесла Де Фонтейн. Голос вышел тверже, чем она ожидала. Слишком уверенно. Слишком взрослый тон для той, кого всю жизнь старались заткнуть. Мачеха замерла. На секунду показалось, что весь дом затаил дыхание вместе с ней. — Что ты несёшь? — глухо отозвалась Лоролен. Фурина криво усмехнулась, пытаясь скрыть дрожь. Усмешка вышла вымученной, натянутой, как струна перед разрывом. Она резко схватила Лоролен за запястье и дернула вперёд. Не из силы — из неожиданности. Тело мачехи шатнулось, и она едва не врезалась в нее. Теперь между ними не осталось ни воздуха, ни безопасной дистанции. — Я подслушала тот разговор. Ты бере… — прошипела Фурина, слова будто застревали в горле. Но взгляд держала. Упрямо. Без страха. — Как много ты слышала? — перебила Лоролен, слишком быстро, слишком резко. Она не моргнула. — Я записала весь разговор. С самого начала и до конца. Это была ложь. Слишком быстрая, чтобы быть продуманной. Слишком дерзкая, чтобы звучать как правда. Но сейчас она впервые почувствовала подобный приплыв энергии, хотя несколько минут назад ее одолевала невыносимая усталость. На лице мачехи отразилась мгновенная перемена — как будто в ней что-то хрустнуло. Она резко подняла руку и когтями провела по шее Фурины, не царапая кожу, но заставляя ту вздрогнуть. Это было жестом не гнева — скорее напоминанием. Кто здесь, якобы, всё ещё главная. — Ненавижу тебя. Не устану повторять… Ты вся в свою… — шептала Лоролен, не договорив. — Ты не хочешь, чтобы отец об этом узнал. Предлагаю сделку, — резко выпалила Фурина. Тишина. Лоролен выпрямилась. Изучала её взглядом так, словно пыталась расколоть, заглянуть внутрь. Секунды тянулись мучительно долго. Часы в холле тиканьем отсчитывали напряжение. — Удиви, — наконец прошептала она. Сверху донёсся голос домработницы: — Госпожа Лоролен, вам звон… — Две минуты! — отрезала мачеха. Громко. Резко. Голос будто плеть хлестнул воздух. Фурина могла признаться себе, что ей бывало жаль Метью, ведь она та, которая работает здесь относительно недавно так еще и терпит не самое из лучших отношение к себе. Но Де Фонтейн лишь сглотнула. Время таяло. Её лицо оставалось спокойным, но внутри всё сжималось, скручивалось в тугой узел паники. И всё же, когда заговорила, голос звучал чётко: — Ты не лезешь в мои дела. Вообще. А я — в твои. Поняла меня? Последние слова вышли чуть грубее, чем она хотела. Но иначе нельзя было. Лоролен подошла к выключателю. Щелчок. Яркий свет вырвал из полумрака все трещины на стенах и усталость на лицах. Фурина всё так же сидела у двери. Мачеха молчала. Минуту. Дольше. Потом, прикусив губу, чуть качнула головой. Взгляд всё ещё колебался, но в нём уже было понимание, что выбор невелик. — Но только попробуй ему вымолвить хоть слово. Иначе… тебе не жить, — процедила она, почти не открывая рта. — Идёт. Я согласна. И только тогда, когда Лоролен ушла, за её спиной медленно затих звук каблуков, Фурина позволила себе выдохнуть. Но не расслабиться. Только выдохнуть — с горечью, со злостью и с тем странным ощущением, что на этот раз она выстояла. —Впервые..