Милость

Теплый свет заходящего солнца плавно стекал по крышам домов, окутывая улицы Парижа мягким золотым сиянием. Машина Нёвиллета плавно двигалась по загруженным улицам, отражая блики неона и витрин на полированном капоте. В салоне пахло кожей сидений и едва уловимыми нотками его парфюма — знакомого и немного резкого, холодного, как и он сам. —Ты серьезно ушел с последней пары? — спросила Фурина, слегка прищурившись. Её голос прозвучал неожиданно громко в приглушенной тишине салона. Она сидела, подтянув ноги к себе, и теребила край рукава своей кожанки. —Мне нужно было бы в любом случае заехать домой, — спокойно отозвался он, взгляд не отрывая от дороги. Его тон, как всегда, сдержан, почти отстранён. —А зачем тебе домой? — продолжила она, теперь уже с ноткой любопытства в голове. Машина остановилась. Он хотел сказать что-то или просто взглянуть — но Фурина успела отвернуться. А внутри всё странно вспыхнуло, будто кто-то коснулся невидимой струны. —О чем ты разговаривала с той…девушкой?— Спросил Нёвиллет, проигнорировал ее вопрос. Точнее — о ком… Хотелось сказать, но вместо этого Фурина просто заправила прядь за ухо, делая вид, что наблюдает за пейзажем в окне. А смысл об этом говорить? Поступила так…неправильно. В любом случае ее отцу не хватит такой правды, ведь Шейла могла и соврать.  —Меня кое что интересовало. Он усмехнулся.  Фурина резко повернулась. Это было неожиданно для нее в этот момент. — Ты чего? — спросила она, слабо улыбнувшись. И вдруг внутри что-то вспыхнуло — лёгкий, тёплый трепет, от которого стало не по себе. —Ничего особенного, просто за этим забавно наблюдать со стороны.— уже более с мягким взглядом выдал он. Она уже хотела спросить: «Что именно?» — но за спиной загудели машины, и мир вновь стал обычным, шумным, настоящим. На ее телефон пришло уведомление, достав его с кармана, Фурина увидела два уведомления, в том числе и от своего отца. «У тебя до скольки экзамен?» Это сообщение она оставила без ответа. Ответит, но позже.   Проверив отражение в камере, Фурина едва не отпрянула — на щеках играл предательский румянец. — Можно стекло приоткрыть? — бросила она, стараясь звучать спокойно. — Что-то жарко. — На твоё усмотрение, — прозвучал ровный голос Нёвиллета. Она отвела взгляд и опустила стекло, чувствуя, как румянец вспыхивает с новой силой.   ** Нёвиллет вставлял ключ в замок своей квартиры, как всегда неспешно и точно, а Фурина стояла чуть поодаль, с лёгкой, почти мечтательной улыбкой на губах. Небо за её спиной уже укуталось в зимнюю тень, и тёплый свет фонарей из подъезда резал воздух мягкими бликами. —Ты уже час в облаках витаешь, — заметил он, бросив в её сторону спокойный взгляд. — Об экзамене задумалась? Фурина фыркнула и закатила глаза. Математика, чёртова математика. За те дни она мысленно посылала этот предмет на все возможные орбиты, и только Нёвиллет, кажется, ещё верил, что она с ней справится. С профильными предметами ей было намного легче. Просто берешь и зубришь законы из конспектов, написанных за весь семестр. —Неа, просто… скоро Рождество, — ответила она, чуть мягче, будто только себе. Через восемнадцать дней… Щёлкнул замок — короткий металлический звук растворился в тишине, и дверь медленно распахнулась. Из квартиры повеяло знакомым ароматом — тонким, сдержанным, как и сам её хозяин. Нёвиллет, не изменяя своей привычной невозмутимости, шагнул в сторону и молча пропустил её вперёд. Каблуки Фурины мерно постукивали по полу, отзываясь тихим эхом. Сегодня Ризли ненароком проговорился — вернее, написал: у Нёвиллета день рождения восемнадцатого декабря. До него оставалось меньше двух недель. Как оказалось, Ризли всё-таки достал у Навии её юзернейм, только чтобы поделиться этой деталью — и, конечно, с надеждой, что она убедит Нёвиллета хоть раз отпраздновать «по-человечески». — Рождество… — задумчиво повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Совсем вылетело из головы. Она сняла куртку, в этот момент в коридоре мягко показалась Лилит. Котёнок за это время заметно подросла — вытянулась, повзрослела, но, скорее всего, осталась той же избалованной, ласковой проказницей. Фурина, не раздумывая, присела на корточки, привычным движением поглаживая её мягкую шерсть. Тепло кошки в ладонях будто успокаивало. —Дай свою куртку, — сказал он, подходя ближе. Она молча передала одежду, не отрываясь от Лилит. Хотя на мгновение Фурина замерла. —Спасибо, — тихо добавила она. Затем, неожиданно, в коридоре раздался другой голос — холодный, отдалённый, и в то же время… знакомый. — Не ожидала увидеть тебя с кем-то. Фурина не сразу поняла, кто это. Лишь через несколько секунд сознание, словно медленно всплывающее на поверхность, догнало её. Она подняла взгляд — и в дверном проёме стояла женщина. С первого взгляда было ясно: она здесь уже не один час. Высокая, с идеально прямой осанкой, будто вытянутой под линейку. Светло-русые волосы собраны в безупречный пучок, ни единого выбившегося локона. Щёки чуть тронуты холодом, губы плотно сжаты. На ней строгая рубашка, слегка помятая на сгибах, и чёрная длинная юбка, подол которой почти касался пола. Всё в ней было вымерено — до сантиметра, до вдоха. Но дело было не в одежде. А в глазах. Те самые — холодные, синие, почти безжизненные. Словно шторм в океане, в котором можно утонуть. Фурина на секунду потеряла дыхание. Она узнала её. Ту самую женщину — из ресторана. Тогда она выглядела иначе: вызывающе, даже вульгарно. И смотрела на Фурину с тем же выражением — как на ошибку, на чужеродное недоразумение. Теперь, глядя на неё в этом образе, строгом и собранном, Фурина вдруг поняла: это всё одна и та же женщина. Просто без маски. — Что. Ты. Здесь. Делаешь? — голос Нёвиллета прозвучал неожиданно твёрдо, с хрипловатой нотой раздражения. Фурина поднялась с корточек, скользнув взглядом по его лицу — каменному, без выражения. Потом — на женщину. Может, стоило поздороваться. Но казалось, уже поздно. Слишком поздно. — Не хочешь отвечать? Тогда убирайся отсюда, — его голос стал резче, почти резанул воздух. По спине Фурины пробежал холодок. Ей и самой стало не по себе. Не успев и подумать, кто же для него эта «особа», как ответ моментально прозвучал с уст женщины. — Да как ты смеешь так со мной говорить? Я тебя вырастила! — она шагнула вперёд, проходя мимо Фурины, будто та — пустое место. Нёвиллет тяжело вздохнул. «Я тебя вырастила» — эхом отозвалось в голове у Де Фонтейн. Ноги словно приросли к полу. — Громко сказано. Я знаю, кто тебе дал ключи, — спустя короткую паузу произнёс он. — Убирайся. Молчание. А потом — тихий, надломленный смех. Женщина засмеялась. От этого звука Фурина непроизвольно сделала шаг назад. — Ты меня при своей… очередной пассии выставляешь? Родную мать? — холодно произнесла она, и тут же, резко изменившись в лице, перевела взгляд на Фурину. — Чудесно. Де Фонтейн напряглась. Она старалась выглядеть спокойно, но со стороны, наверное, походила на испуганного котёнка. Она ненавидела таких людей. С ними никогда не знаешь, чего ждать. Только что они улыбаются — и вот уже та же рука, что гладит по щеке, готова ударить. Нёвиллет, кажется, окончательно потерял терпение. Он резко развернулся, вышел в соседнюю комнату — и почти сразу вернулся с белоснежным пальто, которое сунул женщине в руки. — Обувайся и проваливай. Повторяю в последний раз. Она взглянула на Фурину, потом на него. — Знал бы ты… — начала она, но он перебил: — Не задерживай наше время. В его голосе послышалась усталость. Настоящая. Женщина молча обошла их и направилась к выходу. Щелчок двери прозвучал особенно громко. Прошла минута. Может, две. Фурина стояла, не в силах пошевелиться. — Ты в порядке? — наконец заговорил Нёвиллет, подходя ближе. — Нужно было поздороваться с твоей матерью… Это было неуважительно, — тихо сказала она, подняв на него взгляд. — Бред. Прости за эту сцену. Это было… неожиданно. — После которого неловкого молчания, он добавил:— Тебе сделать кофе, может чаю? Мне нужно какое-то время чтобы найти нужные бумаги. У Фурины зачесалось под носом, но от чиха она сдержалась. Она уже и забыла, про свою аллергию на эту очаровательную Лилит. —Я не откажусь…— пройдя ближе к кухне, Де Фонтейн остановилась, и задала ему вопрос:— Ты говорил, что знаешь, кто отдал твоей матери ключи от твоей квартиры. Это сделал твой отец или..? Фурина не видела выражение лица Нёвиллета — и, если честно, не решалась переступить через себя. Ей стало неловко до дрожи в пальцах. Вот зря спросила. Надо было промолчать. Она мысленно твердила себе: нужно сначала взвесить всё «за» и «против», прежде чем лезть в чужие личные темы. Тишина растянулась. Может, секунд пятнадцать, но по ощущениям — вечность. Он молчал. И Фурина уже почти смирилась с этим молчанием, повернулась, собираясь уйти на кухню — просто уйти, чтобы не казаться навязчивой. И в тот же момент — вдруг — его руки. Тёплые, уверенные, но осторожные. Он обнял её со спины, будто боялся спугнуть. Де Фонтейн на секунду застыла, не веря, что это происходит. Сердце подскочило к горлу. Все мысли оборвались. Она почувствовала родной запах его парфюма. Фурина не знала, как это ощущается — когда тебя обнимают не из жалости, не из долга. Просто потому что хочется. И от этого становилось чуть страшно… и в то же время — спокойно. Она поняла, что не умеет принимать такое. Это было непривычно, чуждо и всё же… по-своему правильно. До этого она не задумывалась о серьезности их отношений. Она никогда не знала, что нежность может быть вот такой — тихой, без слов, и всё равно громче любого признания. Фурина чуть расслабила плечи и, впервые за долгое время, просто позволила себе не думать. О проблемах, которые ее окружают. Пожалуй, это не самое худшее — потеряться в чьём-то присутствии и ненадолго забыть о будущем. Она чуть вздохнула, чтобы что-то сказать, но вместо этого чихнула. И будто всё очарование сцены растворилось в воздухе. — Ты приболела? Де Фонтейн покачала головой, едва улыбнувшись. — Нет. Просто аллергия. Она сделала шаг назад, поправив выбившуюся прядь с неуклюжего хвоста. — Ты будешь чай или кофе? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зеленый чай, — ответил он после короткой паузы. Он задержал взгляд на ней чуть дольше, чем нужно, потом тихо сказал: — Я пока найду документы. Фурина кивнула, будто запоминая, и проводила его взглядом, пока шаги не стихли в соседней комнате. Тепло его рук всё ещё оставалось на коже, мешая сосредоточиться на простом — на воде, чашках, движении ложки. Мне нужно многое пересмотреть в своей жизни… Кипяток зашипел, чайник загудел, и в этом будничном шуме было что-то странно утешающее. Реальность возвращалась — тихо, как после шторма. Она взглянула на отражение в стекле — усталое, живое, настоящее. И вдруг поняла, что, наверное, всё действительно стало на свои места. Просто теперь эти места немного изменились. ***** Париж сиял, как хрустальный сон. На улицах вились гирлянды, в окнах пекарен горел янтарный свет, отражаясь в стекле, будто в воде. Воздух был сладким — от ванили, жареных каштанов и свежеиспечённого хлеба. Люди смеялись, несли свёртки, касались друг друга руками, в которых уже теплилось предстоящее Рождество. Фурина шла рядом с Нёвиллетом и смотрела на этот живой поток света. Всё вокруг казалось ей дивным — но словно не её это. Прекрасное не отзывалось в сердце, только тихо скользило по поверхности, как луч по льду. — Поднимемся на Эйфелеву башню, — негромко сказал Нёвиллет, не отрывая взгляда от города. — Говорят, вид оттуда умеет убеждать в чудесах. С каких пор ты слушаешь, что «кто-то говорит»? Она моргнула, будто возвращаясь издалека, и встретила его взгляд. В глазах Нёвиллета отражались огни — и в них было больше тепла, чем во всём Париже. Возможно, Де Фонтейн это на мгновение показалось. Они поднялись на Эйфелеву башню, когда город уже утонул в золотом свете вечерних огней. Париж сиял под ними — глубокий, живой, будто тихо дышащий внизу. Сквозь лёгкий морозный воздух доносились далёкие звуки музыки, звон колокольчиков, и даже чей-то смех. Фурина подошла к перилам и замерла. Сколько раз, гуляя с матерью по набережным, она подолгу смотрела на эту башню — казалось, она упирается в небо. Мама тогда улыбалась и говорила: «Когда-нибудь мы поднимемся туда вместе, обязательно.» Но «когда-нибудь» так и не наступило. Теперь она стояла здесь — не одна, но с тем, кто смотрел на город с тем же спокойствием, с каким кто-то смотрит на вечность. И всё же внутри было странно тихо. Мечта сбылась — но радость, казалось, осталась где-то по пути. — Прекрасный вид, — тихо произнёс Нёвиллет, наблюдая за ней. — Что-то не так? Фурина улыбнулась — едва, почти незаметно. Она перевела свой взгляд на него, и встретилась с ним взглядом. Внутри что-то дрогнуло. То ли от неловкости, или… — Нет, всё хорошо. Просто… — Фурина чуть прикусила губу, будто колебалась, стоит ли говорить дальше. Но слова уже сами нашли дорогу. — Я редко проводила время с семьёй. Вернее, только с мамой. Когда у неё выдавалось немного свободного времени, мы гуляли вдвоём — обычно по набережной. Она на секунду улыбнулась — тихо, будто вспоминая свет, а не человека. — И каждый раз я засматривалась на эту башню. Неосознанно, просто… не могла отвести взгляд. Мама однажды заметила и сказала, что как-нибудь мы поднимемся сюда вместе. Фурина замолчала. Город под ногами сиял так же, как тогда — только без того тепла. — Но этого не случилось, — сказала она уже почти шёпотом. — Спустя несколько месяцев её не стало. Она выдохнула. Воздух был холодным, и этот холод будто проникал внутрь — не резкий, а долгий, как память. Фурина почувствовала странное облегчение, будто отпустила то, что слишком долго носила в себе. Но вместе с ним — и боль, скребущую изнутри. Нёвиллет стоял рядом, молча. Его присутствие не требовало слов — в нём не было ни жалости, ни утешения. Только тишина, в которой можно было дышать. Он чуть подался ближе, но не нарушил расстояния. Возможно, хотел что-то сказать — но Фурина его опередила: — Забудь. Я просто… выговорилась. Она опустила взгляд, и в тот момент огни Парижа отразились в её глазах, будто звёзды, которые невозможно удержать. Нёвиллет молчал. Тишина между ними была тяжёлой, но не давящей — словно пространство позволяло им просто быть рядом. Снизу доносился приглушённый гул города, а огни Парижа переливались в холодном воздухе, как живые искры. Он шагнул чуть ближе, нарушая выстроенную дистанцию, но не касаясь её. — Знаешь… — тихо сказал он, после короткой паузы, — прошлое не обязательно должно тянуть вниз. Иногда его можно… вспоминать в хорошем ключе. Не забывая, конечно, — но и не страдая от того, что было. Фурина посмотрела на него, но ответить не смогла. Она лишь кивнула, медленно. Город под ними сиял, и в этот миг всё казалось одновременно огромным и хрупким. После смерти Эгерии, а вскоре и после того, как отец привёл свою новую пассию, и учитывая события того дня… Фурина почти перестала говорить о матери вслух. Может быть, однажды она слегка касалась этой темы с Клориндой, но не углублялась, и обычно избегала воспоминаний и разговоров о матери, несмотря на то, что Эгерия была наставницей Клоринды. И вот теперь, спустя два года, а может, чуть больше, ей впервые удалось произнести это вслух. Это ощущалось странно, почти неловко — как будто сама память о матери оживала на мгновение, позволяла себе быть услышанной. А может, это магия этого момента… — Когда я была маленькой, — выдохнула она почти шёпотом, — я думала, что если подняться выше всех, можно увидеть тех, кого потерял. Нёвиллет перевёл на неё взгляд. В уголках его губ играла лёгкая, почти незаметная тень улыбки. — Тогда помни это так, — сказал он тихо. — Сохрани светлое. Пусть воспоминание о маме будет теплом, а не тяжестью. Де Фонтейн опустила взгляд на город, и вдруг в груди что-то слегка расправилось, словно тёплое, давно забытое чувство вернулось. Молчание снова вернулось, но теперь оно было мягким, живым. И Фурина впервые за долгое время не хотела от него убегать. Ее щеки покраснели от холода. Нёвиллет это заметил и дотронулся до ее щеки. —Может, возьмем чего-то горячего и я отвезу тебя домой? Домой… Фурина, опомнилась, доставая телефон. Времени было всего полшестого, но уже стояла такая темень. Сфоткав этот прекрасный вид, она повернулась к нему. —Может сделаем селфи на память? Нёвиллет выдержал несколько секунд паузы, после чего ответил, со слабой улыбкой: —Давай. **** Нёвиллет, как и обещал, подвез её домой. Но уходить ей совсем не хотелось, особенно из его машины. Фурина тяжело вздохнула и посмотрела на него. — Спасибо за время… это было прекрасно. Он наклонился и заправил прядь её волос за ухо. Прикосновение заставило всё внутри Фурины перевернуться, и она невольно прикусила щеку. Тут всё-таки слишком жарко… — Ты спрашивала, кто отдал моей «матери» ключи… — тихо сказал Нёвиллет. Фурина замерла, наблюдая за его лицом, хотя взгляд всё время соскальзывал на его губы. — Это сделала Надья. Других вариантов нет, — коротко ответил он. Де Фонтейн моргнула, слегка растерявшись. — В смысле? Но почему… — пробормотала она. — Мы недавно с ней говорили, — пояснил Нёвиллет. — И она затронула прошлое. Моё прошлое. Спросила, как у меня сейчас дела с матерью. Надья… такая, что долго не держит обиды и постоянно даёт людям шанс. Думаю, она не понимает, что у меня к матери вовсе нет обиды — это просто факт. — Я не знаю, что и сказать… — Фурина нервно усмехнулась. — Я просто дал тебе ответ на вопрос, — сказал он спокойно. — Не ожидал, что получится так подробно. Как же ей не хотелось уходить отсюда и возвращаться в свою привычную рутину, где нужно думать о всяких лишних проблемах. Так, Фурина. Ты в отношениях, и проявлять нежность - это норма. Несмотря на свои убеждения, ей не хватило смелости сделать шаг на встречу, поэтому Де Фонтейн лишь улыбнулась, и сказала: —Передавай Лилит, что я уже безумно по ней скучаю. Хорошего вечера. —Мне или Лилит? Но Фурина лишь закатила глаза. Возможно, и вправду стоит довериться…? Но после этого в голову пришла следующая мысль. Даже если так, то что я скажу? То, что терзаю себя тупыми догадками? Или… Обязательно об этом подумаю, но не сегодня… *** Несмотря на несколько пропущенных звонков от отца, дома её никто не встретил. Дописав очередной конспект, Фурина отложила ручку и медленно потянулась. Тетрадь лежала раскрытая, слова расплывались перед глазами, словно через дым. Она тихо спустилась на кухню — просто налить воды, просто вдохнуть тишину дома, которая вдруг показалась слишком громкой в своей пустоте. На кухне царил полумрак, только свет из коридора отбрасывал мягкие тени на плитку. Она налила себе стакан воды и уже собиралась сделать глоток, как сзади раздался голос: — Дочка, ты не спишь? Фурина вздрогнула, чуть не уронив стакан. Сердце сжалось — то ли от неожиданности, то ли от того, как странно прозвучало это слово. “Дочка.” Он никогда её так не называл. Всегда: Фурина, ты. По простому: нейтрально, резко. — Подожди тут, я принесу кое-что, — добавил он и исчез в темноте коридора. Фурина замерла, сжала стакан сильнее, чем нужно. Его не было почти неделю. Только сегодняшние сообщения про экзамен и пара пропущенных звонков. И вдруг — это. Она поставила стакан на столешницу и повернулась, когда он вернулся. Он вошёл тихо, как будто и не уходил. Холодный, как всегда, но теперь в нём мелькнуло что-то иное. Лицо уставшее, отстранённое, но в глазах — не тепло, скорее блуждающий интерес. Обе руки были за спиной. — Здравствуй, отец, — сказала она ровно, хотя голос слегка дрожал. — Рада вас видеть. Где вы пропадали? Он едва заметно кивнул, словно отмечая её вежливость. — В Нанте. По работе, заодно проведал старого друга. Монотонно. Потом он вытянул руку — маленькая матовая коробочка. Фурина мысленно усмехнулась. Ко дню её рождения он даже подарка не подготовил. Если не считая его «сюрприз». А теперь вдруг — и без повода. — Это мне? — спросила она, изображая удивление. — Открывай, — сухо сказал он. Внутри — лаконичный флакон духов. Без названия, только тонкая гравировка на дне. Пшикнув на запястье, она вдохнула аромат — и мир на мгновение будто сдвинулся. Она знала этот запах. До боли знакомый. — …У мамы были такие же духи, — выдохнула она сама, почти шёпотом, но уверенно. Он молчал, подошёл ближе и взял её за руку. Поднёс к лицу, вдохнул почти жадно. В горле у Фурины подступило странное чувство. На мгновение его лицо стало мягче, но это длилось одно дыхание. — Бред, — резко бросил он. — И это твоя благодарность? Фурина молчала. Запах был слишком сильным, слишком знакомым. Она сделала шаг вперёд — не потому что хотела, а чтобы уйти от этой странной сцены. Обняла его осторожно. Через ткань она почувствовала, как он затаил дыхание. Он прижал её крепче, чем нужно. Де Фонтейн прикусила губу. Когда она попыталась отстраниться, он не сразу отпустил. Сделав шаг назад, Фурина сглотнула. — Я пойду спать.