Глава Шестая: Падение Человечества

2220 Земной год. Окраина Лондона              Фрэнсис сидел возле своего радиоприемника. Он ощущал себя таким старым. Боже. Когда ему исполнилось пятьдесят три года?              О, точно. Сейчас. В нынешние дни средний возраст составлял 14 лет, если вам повезло, и он неуклонно снижался. У женщин он был немного выше, но это было связано с деторождением. Фрэнсис же был отклонением. Человечество было обречено. Конечно, человечество было обречено последние сорок лет, просто никто не хотел этого признавать.              — Фрэнсис, — едва слышно раздался знакомый голос. — Я не могу вечно держать их вдали от тебя.              — Осталось совсем немного, Морин, — пробормотал он, читая свои записи.              — Времени не осталось, — ответила она.              Он посмотрел на радио, его глаза были полны печали. — Тогда что мне делать? — он откинулся назад. Радио было двусторонним. — Ты не можешь получить доступ к информации, и я… — Фрэнсис замолчал, тяжело сглотнув. — Я не могу разобраться с этим без тебя, — он с трудом сдерживал слезы.              — Фрэнсис, — мягко произнесла Морин его имя, и на мгновение он почти представил, что она здесь, рядом с ним. — Дело не в том, что я не могу получить доступ к информации, — продолжила она. — Информации просто нет в наших базах данных. Насколько я могу судить, ее нет ни в чьих.              — А как насчет Предвестника?              Предвестник. Большую часть его жизни никто толком не говорил о супермашинах, но в последнее время все только об этом и болтали. Их миньоны, хаски, кибернетические мерзости, созданные из человеческих трупов, были повсюду. И они были настолько нежны, насколько это было возможно, к тому же Фрэнсис был одним из немногих, кто знал, что хаски контролируются человеческими супермашинами. Морин рассказала ему об этом, и она делала всё в своих силах, чтобы держать их подальше от него, но это не могло долго продолжаться. Он уже слышал слухи о том, что хаски, контролируемые Предвестником или Аршаном, прибыли на Землю, и они просто забирали всех и отправляли на переработку. Это заняло тридцать лет, но древняя машина поняла, что люди не умирают по его графику, и он отомстил, увеличив производственную квоту до 30 машин в год. Теперь они были близки к концу. Уровень рождаемости уже упал, так как осталось слишком мало женщин. Могло быть и хуже. Он мог бы просто убить их всех, вместо того чтобы дать им шанс сохранить свой разум.              — Я не могу получить доступ к памяти Предвестника, — сказала Морин, ее голос был таким сухим, что Фрэнсис еле сдержал улыбку. Она была такой, когда ещё была здесь, всегда держала их, Джеймса и его, в узде.              — Чёрт возьми! И что мне тогда делать? Мы лишь знаем, что разум сохраняется внутри машин и все! — воскликнул Фрэнсис.              — Я знаю, и за это мы должны поблагодарить Джеймса.              — Inquistio veritatais est aeternum, — процитировал Фрэнсис слова, которые Джеймс послал им, чтобы показать, что он все еще жив, в какой-то мере. Поиск истины вечен.              Это были последние слова, которые они услышали от Джеймса, и только после того, как Морин вызвалась и прошла обработку, они поняли, почему. Не все суперкорабли были одинаковыми, и не все из них были хорошими. Над Джеймсом доминировала небольшая группа, которая держала остальные сознания под строгим контролем, что мешало ему донести свое сообщение в течение месяцев. Контролирующая группа была людьми, но они не были лучшими из человечества. Супермашина, частью которой была Морин, внедрила систему, которая позволяла своеволие. Строго говоря, он говорил не только с ней, но и со всем кораблем, но другие не возражали. Они позволили ей вести разговор, и это утешало его. Ее корабль, как она объяснила, проголосовал за спикера, чтобы тот стал их лидером, и корабль, по общему согласию, принял имя Элизиум.              Разум супермашин был нетронутым. Альянс Систем не лгал. Однако как только стало ясно, что обман человечества закончился, и все они будут переработаны через несколько лет, возник новый вопрос. Человеческие тела предоставили органический материал, из которого были построены супермашины. Их разум включал в себя управляющие суперкомпьютеры. Но был ли этот процесс односторонним? Может ли супермашина пересобрать себя в свои составные части?              Сможет ли человечество снова жить? Вот в чем вопрос. Фрэнсис собирался стать добровольцем, когда его задали, и хотя это не должно было быть возможным, он знал, что каким-то образом его имя было удалено из лотерей. Но у него не было ответа, а Морин или любой другой человек, который бы в состоянии ответить, не могли.              — Фрэнсис!              — А?! — начал он. Ему было уже пятьдесят три — слишком поздно витать в облаках.              — Фрэнсис, будь внимателен, — отчитала его Морин. — Нам нужно посмотреть на все под другим углом.              — О Боже, не начинай, пожалуйста. Я не Дже… — Фрэнсис замолчал, широко раскрыв глаза. Это было так просто! Почему он не додумался до этого раньше? Давным-давно они предлагали это. Но тогда они просто отмахнулись от этого. Неэтично. Мерзко. Он усмехнулся, протягивая руку, чтобы почесать свои все еще каштановые волосы. Его смех усиливался, пока он не начал задыхаться. Теперь эти слова не имели значения.              — Фрэнсис! — выкрикнула его имя Морин, но он продолжал смеяться.              — Фрэнсис Гарри Крик!              Это привлекло его внимание. — Морин, все было так просто! — воскликнул Фрэнсис, протирая глаза от выступивших слез. Он чувствовал, как тяжесть мира спала с его плеч.              — И что же это? — она звучала раздраженно.              — Главная проблема состоит в том, что никто на самом деле не знает, что происходит при процессе обработки, верно? Ты прошла через него, и когда ты проснулась, твой разум уже был в машине, верно? — Фрэнсис встал, пока говорил. Он снял лабораторный халат и потянулся за курткой.              — Да. Невозможно оставаться в сознании до самого конца, и даже если это было возможно, то несчастный оказался бы в ловушке сенсорной депривации. Процесс намеренно лишает человека сознания. Только Шепард прошел весь процесс в сознании.              — Да, но это значит, что ты не видишь, что происходит с твоей физической формой, — он надел куртку, убедившись, что ключи от машины в кармане, прежде чем оглядеться в поисках набора для образцов и портативного аналитического оборудования.              — Нет, — сказала Морин, и хотя это было отрицанием, он понял ее значение. — В то время — нет, но я узнала об этом позже. Оно было упаковано вместе с другими и отправлено на верфи.              — Когда тебя поместили в ядро ​​супермашины и разбудили, я знаю.              — И? Фрэнсис, не тяни, что это за вещь, которую ты считаешь такой простой?              Фрэнсис взял в руки портативное радио. — Я просто посмотрел под другим углом. Есть один верный способ узнать, сохранилась ли ДНК. Настоящая проблема в том, что никто не знает, распалось ли физическое тело на составные элементы, углерод, кислород и так далее, или оно просто превратилось в органическую слизь, которая все еще может содержать клетки и ДНК. Есть один способ узнать наверняка.              Морин молчала. — Нет, ты не можешь.              — Почему нет?              — Ты не можешь! Ты не знаешь, получится ли у тебя это!              Фрэнсис нахмурился. — Как бы вы, человеческие супермашины, ни пытались это скрыть, я знаю, что вы приземлялись, чтобы взять образцы флоры и фауны. Мы также знаем, что вы сканировали и, где это было возможно, забирали культурные артефакты. Важно то, что я знаю, что один из них приземлился неподалеку отсюда, — он вышел из здания и сел в свою машину. На самом деле это была не его машина. Право собственности стало довольно зыбким. Это просто была машина.              В эти дни на Земле было тихо. Не было никакого фонового шума от студентов, потому что не было студентов. Он не знал точную численность населения, но ее было около трех миллиардов, примерно четверть от того, что было до заключения сделки. Теперь повсюду были пустые здании, и большинство выживших сгруппировались вокруг центров обработки. Некоторые люди бежали, их всегда выслеживали.              — Это не суть, — возразила Морин. — Мы можем контролировать хасков. Мы можем сделать так, чтобы вы могли добраться до ядра, но…              — Но что? — поездка была быстрой, и вскоре он оказался на шоссе. Оно не было в хорошем состоянии, но было приемлемо. Через несколько лет она все равно покроется травой, поскольку время возьмет свое, и любые следы человеческой цивилизации канет в Лету.              — Ты не выйдешь, Фрэнсис. Никто из нас не может контролировать безопасность вокруг наших ядер. У тебя будет одна минута, может быть, две, прежде чем тебя поймают.              Ментальные вычисления даже не отвлекали его от поездки. — Этого времени более чем достаточно, Морин.              — Фрэнсис, нет! — он слышал, слезы в её голосе. — Подумай, от чего ты отказываешься? От бессмертия.              Он прикусил губу. Это было заманчиво. Очень заманчиво, особенно зная, что это правда. Он собрался с духом. Он не мог показать свою боль. — Морин, подумай, от чего мы отказываемся, если я даже не попытаюсь найти правду.              — Чёрт возьми, Фрэнсис! Имеет ли это смысл? Мы живы в этих машинах. Разве этого недостаточно?              Он не проронил ни слова. Через время показалась вершина огромной супермашины, и Фрэнсис был благодарен тому, что корабль не взлетел. Морин могла бы попросить его уйти.              — Нет, — ответил он на ее вопрос после паузы. — Этого недостаточно. И я точно знаю, что вымирание не входило в план.              — Я не хочу становиться вторым Джеймсом, Морин, но если есть другой выход, я им воспользуюсь.              — Ты совсем не изменился.              — Тогда не могла бы ты сказать мне название корабля, к которому я приближаюсь?              — Хэккет.              — Что? — Хэккет был одним из лидеров группы человеческих супермашин.              — Единственная супермашина, не присутствующая на Земле, — это Шепард, и то только потому, что Предвестник задает ему слишком много вопросов. Шепард намеренно избегает узнавать о многих вещах.              — О, — произнес Фрэнсис, чувствуя себя довольно глупо. Он знал, что человеческие супермашины помогали, но не знал масштаба их действий. Он… Если честно, он не был уверен, что именно сейчас он должен был чувствовать. Супермашина становилась все больше, пока он продолжал ехать, и в конце концов он свернул с шоссе, направляясь по гораздо более изрытой дороге. Он не подъехал слишком близко. По периметру выстроилась шеренга хасков, и когда он их увидел, Фрэнсис остановился, не заботясь о том, как он припарковался, прежде чем выйти. Он прижал свои вещи к груди.              Он видел хасков раньше. Он даже знал, как они формируются. Когда-то они были людьми, но не было ничего человеческого в том, как их светящиеся глаза смотрели на него осуждающим взглядом. — Морин? — тихо позвал он ее по имени.              — Да, Фрэнсис? — было очевидно, что последние несколько минут ей потребовались, чтобы прийти в себя.              — Мне жаль.              — Мне тоже.              Фрэнсис улыбнулся и сделал глубокий вдох. Воздух был чистым и свежим, а солнце теплым. Это был хороший день.              Затем вперед вышла более крупный хаск, и Фрэнсис силой заставил себя не бежать. — Пойдем со мной, сынок, — голос звучал твердо, и хотя Фрэнсис ни разу в жизни не слышал Хэкетта, он мог легко представить, что это голос знаменитого адмирала. Он не доверял себе, чтобы заговорить, но кивнул и последовал за хаском.              Это был долгий путь, сначала к супермашине, а затем, оказавшись внутри, они продолжили свой путь по настоящему лабиринту коридоров. Они время от времени разветвлялись, и Фрэнсис окончательно заблудился. Хаск даже не колебался, когда вел его глубже, но в конце концов остановился. — Тебе придется идти отсюда одному, сынок.              Фрэнсис сглотнул. — Ладно.              — Как сказала тебе Элизиум, я могу выиграть тебе только одну минуту. Каждая последующая секунда — это дар, который я не могу гарантировать. Обязательно озвучь свои результаты. Ты — пришелец внутри меня, и эта часть корабля не находится под сознательным контролем.              Фрэнсис кивнул. Он знал все об иммунной системе корабля. Странно, что у супермашины она есть, но если они частично органические, то, возможно, это имело смысл. Голос адмирала был серьезным, и Фрэнсис почувствовал, как ситуация снова навалилась на него. Еще несколько минут назад это казалось такой простой вещью.              — Тогда беги. Иди прямо, и ты поймешь, какую часть тебе нужно проверить.              Снова Фрэнсис кивнул, не доверяя своему голосу. Он снял пальто. Оно ему больше никогда не понадобится, и он взял свои вещи, прежде чем сделать несколько глубоких вдохов.              — Вперед! — проревел хаск, и крик подгонял его бежать быстрее.              До этого момента внутренности супермашины были хорошо освещены. Теперь они были скрыты тьмой, но он не колебался. Воздух изменился. Он был горячим и плотным, и Фрэнсис чувствовал, как его легкие напрягаются. Это была не та атмосфера, в которой что-либо должно было выживать. Затем он увидел это и чуть не запнулся. Только тяжесть всего мира заставляла его двигаться. Эта штука была огромной и имела форму Человека. Это было… Он сглотнул. Она выглядела как Человек, сделанный из металла, но Фрэнсис знал, что фигура была сделана из миллионов людей, которые пошли на создание супермашины.              Он продолжил бежать и понял, что не знает, сколько времени прошло, когда он подошел к фигуре Человека. Он был где-то около желудка, но это не имело значения. Тропа вела внутрь, и Фрэнсис заставил себя не думать, пока бежал вперед. Если внутри супермашины было жарко, то теперь это было почти невыносимо, но Хэкетт был прав. Он сразу понял, что ему нужно было проверить.              С облегчением он остановился, намеренно поставив свои наборы так осторожно, как только мог, прежде чем щелкнуть ими, чтобы открыть их оба. В верхней части одного из них было небольшое долото, и он схватил его, замахнувшись, чтобы постучать по стене одной рукой, в то время как другая держала подставку для образцов внизу. Ему нужен был только кусочек.              — Извините, — прошептал он тому, у кого он собирался взять пробу.              Первый удар прозвенел в тишине. Второй был таким же, и он приложил больше силы. Материал был твердым, и Фрэнсису напомнили, что люди в основном состоят из углерода, а углерод может образовывать алмаз. — Просто корабль, — пробормотал он, размахивая маленьким зубилом так сильно, как мог. Искры разлетелись в стороны, но лезвие все же пробило себе путь, и крошечный кусочек откололся. Он соскреб его в чашку и осторожно закрыл крышкой. Сейчас не время терять образец!              Руки Фрэнсиса дрожали, когда он поворачивался, и ему потребовалось две попытки, чтобы поместить чашку с образцом в аналитическую машину. Вот тогда он и рухнул. Жара была невыносимой, и вдалеке ему показалось, что он услышал приближающиеся шаги.              — Образец взят, — крикнул он, собрав весь голос, и нажал кнопку, чтобы начать анализ.              Фрэнсис отступил назад и понял, что дело не только в жаре. Гравитация здесь работала по-другому. Существо приблизилось, но он заставил себя сосредоточиться на тихом писке машины. Это было ради всего человечества. Пожалуйста, пусть ДНК все еще присутствует.              Он был не единственным, кто произносил эту молитву. Неведомо для Фрэнсиса, все разумы на Элизиуме и Хэкетте наблюдали за ним, а через них и многие другие, не рисковавшие раскрыть всё предвестнику. Они все произносили эту молитву, потому что в ней содержалась надежда на возрождение человечества.              Фрэнсис вздрогнул, когда гравитация снова возросла, и он повернул голову. Его аналитическая машина, казалось, была в порядке, и это было все, что сейчас имело значение, за исключением того, что приближалось. Писк достиг крещендо, и он улыбнулся обратному отсчету. Еще пять секунд, и он узнает.              Они все узнают.              Машина подала сигнал о завершении, и Фрэнсис моментально перевел глаза. Даже в темноте и жаре, под давлением гравитации, он улыбнулся. Показания мигнули. «ДНК: положительно. Присутствуют множественные образцы».              Он прочитал слова, выкрикивая их так громко, как только мог, и по тому, как на мгновение уменьшилась гравитация, он понял, что Хэкетт услышал.              — Фрэнсис! — это был голос Морин. — Фрэнсис, вставай! Беги!              Он улыбнулся. — Я не могу, Морин, — гравитация была слишком сильной, и он уже чувствовал, как жар обжигает его тело.              — Фрэнсис, нет. Ты не можешь здесь умереть. Это несправедливо.              Фрэнсис в ответ лишь рассмеялся. — Такова жизнь, — сказал он, без сарказма, просто по существу. Жизнь была несправедлива, но теперь у жизни был шанс двигаться вперед. Теперь у человечества был способ выжить, и он уже мог видеть его будущее.              — Vita pergit, — прошептал он Морин. Это было и утешением, и указанием, чтобы она сделала то, что должна была сделать.              И с этими словами Фрэнсис Гарри Крик умер с улыбкой на лице.       

      ***

2220 Земной год, Цитадель, Залы Совета              Джат’Амон посмотрел на свои одежды. Они были старыми и потертыми, но это было все, что у него осталось, к тому же он слишком долго ждал этой встречи с Советом.              — Совет сейчас примет вас, — сказала одна из двухглазых голубых сук. Он их ненавидел. Он ненавидел их всех! Притворялись, что их волнуют дело с его расой, но на самом деле даже и пальцем не дрогнули, чтобы помочь.              — Посол, — поприветствовала его Ирисса, и только благодаря многолетней практике Джат’Амону удалось не сузить глаза, глядя на нее. Азари, может, и сучки, но они умеют читать язык тела.              — Советники, — любезно произнес он, и слова эти тяжело звучали у него на языке.              — Чем мы можем вам помочь, посол? — спросил Линрон, новый саларианский советник, переходя сразу к делу.              Джат’Амон не был уверен, что думать об этом. Обычно приходилось танцевать бессмысленные политические любезности с советником азари, прежде чем обсуждать что-либо существенное. Переход сразу к делу был хорош, но это также могло быть уловкой, чтобы как можно быстрее отмахнуться от него. Он решил проигнорировать это на данный момент. Их ответы дадут ему понять, что к чему.              — Моему народу, советники, требуется помощь.              — Разве мы не помогли? — спросил Квентиус.              Батарианец стиснул зубы. Восьмилетняя экспедиция два десятилетия назад не была помощью. Она лишь подтвердила, что случилось с его народом, и это было то, что Совету нужно было знать, так же как и ему. После этого поддержка Совета сошла на нет.              Батарианцы все еще выживали в Трэверсе, но они больше не были сильной расой. Вместо этого существовали небольшие колонии, которые воевали друг с другом, все сражались за самок, которых заставляли размножаться с теми, у кого была сила заявить на них права. Церемонии связи ничего не значили, и девочек держали в тайне, пока они не достигали детородного возраста, а затем их продавали сильнейшим.              Единственное, в чем сошлись препирающиеся батарианцы, так это в том, что люди должны заплатить! Однако справедливое возмездие виду, который отказался покинуть свою родную систему и каким-то образом переместил Реле… это было слишком далекой мечтой для большинства батарианцев, и правящие Военачальники продолжали пустословить об их вендетте. Теперь его работа заключалась в том, чтобы убедить Совет, что им нужно нанести удар по людям.              — Помощь Совета в раскрытии ужасного нападения на Хар’шан была высоко оценена, но с тех пор ничего не было сделано, чтобы привлечь людскую мерзость к ответственности за геноцид моего народа, — Джат’Амон знал, что будет выглядеть набожным из-за своих бедных одежд, когда он это сказал. Пусть они отрицают эти слова.              Как и ожидалось, Совет несколько мгновений молчал, и Джет’Амон видел, как Советники обменивались мимолетными взглядами.              — Что ты хочешь, чтобы мы сделали? — наконец спросила Ирисса.              — За последние два десятилетия Совет наращивал свои силы. Фариксенский договор был переписан, и каждый из ваших видов увеличил свой военный флот. Зачем еще это было сделано, если не для того, чтобы нанести удар по людям? Я прошу Совет использовать свою силу, чтобы покарать человечество, прежде чем они уничтожат другие миры.              — Хар’шан был уничтожен. Миллиарды моих людей лежат мертвыми, и им не было даровано никакого правосудия, — все три вида Совета расширили свои войска. Самые большие, какими они когда-либо были, даже больше, чем в разгар Кроганских Восстаний. Ничто не помешает им ворваться в Солнечную систему и раз и навсегда уничтожить человеческую заразу с лица галактики. Тогда батарианцы могли бы объявить Солнечную систему своей законной собственностью.              — Вы хотите, чтобы мы организовали военную экспедицию в родной мир людей? — спросил Линрон.              Да, ты, глупый двуглазый, быстро мрущий идиот! Джат’Амон нацепил на лицо приятное выражение, отгоняя эту мысль. — Как член расы Цитадели, я требую справедливости для своего народа.              Старый турианец Квентиус задумался. — Люди десятилетиями были очень тихими, что на них не похоже. В наших интересах было бы послать зонд, — наконец сказал он.              — Нет, — возразил Джет’Амон. — Это должен быть военный флот! Батарианцы не потерпят дальнейших задержек в привлечении людей к ответственности!              — Вы не можете допустить дальнейших задержек? — спросила Ирисса, и Джет’Амон понял, что сказал лишнее. — Какие военные силы батарианцы приведут для штурма?              Он снова заскрежетал зубами. Синяя сука знала, что остатки Гегемонии не могут собрать военную экспедицию. Если бы могли, то уже нанесли бы удар по Людям.              Когда он не ответил, Ирисса взмахнула синей рукой в ​​воздухе, отмахиваясь от него. — Не забывай свое место, батарианец, — сказала она. — Я за отправку экспедиции в Солнечную Систему, — добавила она через мгновение.              «Эгоистичная сука», — прорычал про себя Джат’Амон, сохраняя молчание. На этот раз он проглотит оскорбление от азари, если она заставит остальных пойти войной на Людей.              — Юридически мы не можем, — ответил Линрон, прежде чем Квентиус успел что-либо сказать.              — Юридически? — спросила Ирисса.              — Это один из старейших законов Совета. Каждая раса может претендовать на суверенную территорию, свою домашнюю систему и ничего более, независимо от того, являются ли они частью Конвенций Цитадели или нет. Независимо от того, что могли сделать люди, Солнечная система — их бесспорная территория.              — А что насчет Харсы? — Джет’Амон больше не мог молчать. — Харса — это территория Батарианцев, но мы ее не контролируем.              Линрон проигнорировал его, поскольку это не было ошибкой Совета. — Я также читал отчеты Турианцев. Люди сражались за свои колонии, даже зная, что они проигрывают, битвы Восстания были дорогостоящими. Нападение на их родной мир может стоить нам всех достижений, которых мы добились за последние два десятилетия.              — Определенно, нет! — возразила Ирисса.              Квентиус медленно кивнул. — Советник Линрон прав, — согласился турианец. — Прогнозы турианцев любого нападения на Солнечуню систему указывали на огромные потери. Это было три десятилетия назад. Мы не знаем, какую оборону построили люди за это время, но считать, что они бездействовали, глупо.              — И что? Ты предлагаешь оставить их в покое? — закричал Джет’Амон.              — Люди не подали никаких признаков того, что собираются попытаться прорвать блокаду, — пояснил Квентиус.              С годами его чувства к людям смягчились, и теперь он не знал, что о них думать. Экспедиция публично сообщила об останках человеческих кораблей вокруг Хар’шана, но частные отчеты были непреклонны в том, что люди не могли организовать такую ​​кампанию. Время, казалось, поддерживало это убеждение, потому что если бы люди могли провести эту кампанию, они бы повторили ее. Нет, это было нечто иное. К тому же они не могли тратить корабли, нападая на расу, которая теперь была пассивна.              — У Восстания были другие обстоятельства, — сказал Линрон. — Несмотря на бои, Совет не сделал формального объявления войны. А Гегемония?              Джат’Амон не мог ответить на этот вопрос, и саларианский ящер должен был это знать. Даже если бы они знали, любое объявление войны от одного вида Цитадели без поддержки Совета было бесполезным. — Я не знаю, — выдавил он в конце концов.              — Тогда мы продолжим в том же духе, — отмахнулся от него Линрон.              — Квентиус, я хочу увидеть эти турианские прогнозы, — потребовала Ирисса.              — Советники? — спросил Джат’Амон.              — Нет, посол, — Линрон оглянулся на него. — Совет Цитадели не будет нападать на домашнюю систему людей, хотя я поддерживаю предложение турианского советника послать зонд.              — Зонд? — недоверчиво отозвался Джат’Амон. — И это все, чего стоит батарианский народ? Зонд! Против врага, который проявил беспрецедентную агрессию. Зонд — это все, что вы посылаете!              — Посол Джат’Амон, — Ирисса пристально посмотрела на него голубыми глазами. — Батарианцы когда-то были почетным членом Цитадели, но именно ваше правительство вышло из состава рас из-за проблем с людьми. В результате, факт остается фактом: во время любого нападения на Хар’шан, хотя Гегемония была в союзе с расами Цитадели, вы не были членом Цитадели. Таким образом, у нас не было никаких обязательств помогать вам. Тем не менее, мы отправили экспедицию, которая стоила нам миллиардов кредитов, и провели восемь лет в пустоте, чтобы узнать правду.              — Ни в какой момент за это время или после этого батарианцы или то, что осталось от вашего правительства в изгнании, не подавали прошения о возвращении в ряды расы Цитадели, так что вы не имеете права предъявлять нам требования! Для удобства и ради галактического единства мы позволили вам заявить, что вы являетесь расой Цитадели, в надежде, что однажды это может оказаться правдой. Однако вы знаете, как и я, что у вашего народа больше нет правительства.              — Я хочу отомстить людям, но я буду соблюдать Законы Совета, потому что именно эти законы стоят между анархией и порядком, и, к сожалению, Гегемония решила отвергнуть эти законы. Вы здесь гость, и вы будете помнить свое место!              — Я поддерживаю отправку зонда в человеческое пространство. После того, как его результаты будут проанализированы, с учетом новой информации, будут приняты следующие решения.              Квентиус и Линрон кивнули.              — Вы свободны, посол Джет’Амон, — официально заявил Линрон, когда Совет отвернулся.              — Вы не можете этого сделать! — закричал Джет’Амон, широко раскрыв глаза.              — Уже сделали, — сказал Квентиус, и трибуна Совета потемнела, оставив Джет’Амона одного со своими мыслями.       

      ***

2222 Земной год, июнь, орбита Земли              Шепард скорректировал свою орбиту, скользя ближе к другому Вознесенному. Это было тяжелое время для всех, для одних больше, для других меньше. Нужна была сила, которую он никогда не развивал, но которая была в избытке у другого.              — Шепард, — Морин, снова говорящая от имени Элизиума, приветствовала его. — Ты не можешь все время думать о прошлых потерях.              — О чем еще думать? — Шепард сосредоточился на Лондоне. За последние несколько лет природа уже начала поглощать город, поскольку окраины обезлюдели. Это был последний перерабатывающий завод, который все еще принимал людей. Остальные закрыли свои двери для вновь прибывших на прошлой неделе. Небольшую оставшуюся популяцию перевезли в Лондон. Предвестник позволил вознесенным людям сделать это.              — Главное, что мы все еще живы, — ответила Морин. — Мы все еще живы, и мы все еще Люди. Они тоже будут Людьми, — она указала на детей, которых везли на перерабатывающий завод.              — Адаптируйся и превозмогай, — это была одна из мантр его тренировок.              — Всегда. Я понимаю, ты злишься, но это не твоя вина. Это вина Совета.              Шепард молчал. Он знал, что за тенью Совета именно Катализатор все это подстроил. Не детали, нет, но общие черты, те, которые обрекли Человечество на смерть в своих телах, чтобы «спасти» их. Он знал это, но другим Вознесенным Людям не говорил. Не то чтобы кто-то из них мог попытаться убить Катализатора. У каждого Вознесенного этот запрет был жестко запрограммирован в их базовой операционной системе. Вот почему они не могли просто убить Совет, взорвав Цитадель вместе с собой, вот почему им приходилось угрожать, а не осуществлять свою месть напрямую.              Вознесенные не проявляли эмоций, как это делали органики, но Шепард все равно почувствовал, как Морин содрогнулась. — Что это было?              — Еще одному отказали, — грустно ответила она. — Я бы хотела, — вздохнула она. — Нет. Я не знаю, чего я хочу.              — Ты хочешь спасти этого ребенка? — осторожно спросил Шепард.              — Нет, решение принято, и Предвестник дал ясно понять это. Мне бы только хотелось, чтобы мы смогли оставить некоторые силы на Земле, чтобы обеспечить им спокойную смерть.              — Мы все желаем это, — Шепард чувствовал себя как дома в своей новой форме, у него было меньше всего сожалений, но прямо сейчас ему не хватало способности плакать. Он никогда не испытывал особого желания плакать, пока у него было его тело, но было неправильно смотреть на это без того, чтобы кто-то пролил слезу по утраченному.              — Это к лучшему, что нас там нет. У всех нас возникло бы искушение вмешаться, и кто-то, вероятно, поддался бы.              Вокруг них на орбите находился остальной флот Вознесенных Людей. Отсутствовали только те, кто еще не был в сети. Предвестник и остальные Вознесенные находились на орбите, хотя несколько человек охраняли доки. Они ничего не могли сделать, чтобы остановить события внизу.              — Горе — это оружие, — медленно произнес Шепард.              — Горе должно быть направлено, — согласилась Морин. Наблюдать было больно, но она уже прошла через это. Независимо от информации, которую Фрэнсис им дал, он не должен был умереть. — Горе должно быть направлено в гнев и ярость, а затем направлено на Совет.              — Говоришь на основе опыта?              — Vita pergit, — ответила Морин. — Его последние слова.              Шепард помедлил, обдумывая слова, прежде чем понял, что она имела в виду. Латынь не преподавалась десятилетиями, так что слова, должно быть, были произнесены кем-то старым. Большинство отправили на формирование вознесенных. Последних слов не было, только те, что были произнесены в последний раз в их человеческой форме.              — Жизнь продолжается, — сказал он, понимая, что сказанное значило больше, чем он знал, и Элизиум не предоставила эту информацию добровольно.              — Жизнь всегда продолжается, — грустно ответила она.              — Ты не солдат, — это было заявление.              — Я ученый.              — Тогда ты будешь присматривать за нашими младшими, — приказал Шепард. — За этим и теми, кому еще предстоит пробудиться. Их нужно будет учить. Им нужно будет показать, что значит быть человеком. Ты будешь учить их. Ты покажешь им. Они должны знать, что мы горевали по ним. Они должны знать, что мы плакали. Они должны знать нашу печаль и нашу радость. Они должны знать, что значит быть человеком. Я не допущу, чтобы наша раса разделилась.              — Я не воин, — возразила Морин, используя слова Шепарда.              — Детям не нужны солдаты, — парировал Шепард. — Им нужны матери и отцы, братья и сестры. Им нужна любовь. И последний из нас, Вознесенных, будет нуждаться в этом больше, чем другие. Дайте имя последнему, научите его, любите его.              — Те дети, которых сейчас обрабатывают, не поймут. Они не знают, почему это было необходимо, почему это стало их реальностью. Они будут знать только боль. Их нужно будет научить терпению на примере, твердой непоколебимой рукой. Им нужен будет родитель, который будет их любить.              Морин молчала, и Шепард знал, что она все еще наблюдает за жатвой внизу. — Мы научим их, — наконец произнесла Элизиум. — Но когда они попросят сражаться, ты направишь их руку.              Шепард мысленно кивнул. Когда дети вырастут и придет время изучать военные приемы, тогда он научит их всему, что знает. После молчаливого обещания они вернулись к своему бдению, выжигая в памяти последние часы Человечества, какими они были тысячи лет, какими они никогда больше не будут.              Хотя никто не двигался, каким-то образом весь флот Вознесенных Людей содрогнулся, когда двери последнего перерабатывающего завода закрылись. У наблюдателей возникло зловещее чувство, и завод тяжело поднялся. Это был запечатанный ящик с двигателями, дистанционно управляемый одним из старейших Вознесенных, и в конце концов он прорвался сквозь атмосферу, двигаясь сквозь собравшиеся флоты, направляясь к докам на орбите.              Вознесенные люди слегка сместились, проделав просветы в своих построениях, когда несколько других Вознесенных выступили вперед, неся астероиды. Камни были выпущены, и объединенный флот наблюдал, как они прожигали густую атмосферу Земли. Первый из них ударил по остаткам Лондона, сжигая то, что осталось, милосердно убив тех, кто был оставлен. Древняя система труб наполнилась пылью и огнем и рухнула. Старые здания треснули и рассыпались. К моменту следующего цикла от них останутся только куски камня.              Другие астероиды прожгли атмосферу. Они пронеслись по небу в прекрасном зрелище, которое видели только животные. Затем они ударили. Некоторым животным повезло, они погибли в первой волне излучаемого тепла. Другие выжили, но экосистема была навсегда изменена. Вулканы пробудились как часть атаки, извергая лаву на землю и в воду, вызывая подъем огромных сгустков пара. Сера хлынула в атмосферу, смешавшись с облаками пыли и на многие годы закрывая солнечные лучи.              Это был конец, и Хэкетт был не единственным Вознесенным Человеком, тронутым этим зрелищем. Он упорно боролся за сине-белую Землю, которая теперь была лишь воспоминанием. Пожары чернели в небесах, и даже синева океана начала сереть от пепла. Старый воин мысленно вздохнул. Это было единственное выражение, которое он себе позволил, но внутри него один разум прошептал слова утешения. Пословица, поговорка, Хакетт её не знал, что, но она подходила.              «Пока память о Земле жива в наших сердцах, она никогда не умрет».              Не имело значения, что их сердца теперь были массивно сжатыми ядрами нулевого элемента, и что они горели мыслью о мести. Земля никогда не умрет.              Вознесенные отвернулись. Цикл должен продолжаться.              Предвестник ждал.              И кроме того, Совету давно пора было преподать урок.