Часть 9

Длинный белый коридор, везде пахнет антисептиком, лекарствами и хлоркой, нос оттого немного покалывает и постоянно хочется чихать. Что удивляет, так это стены : Рисунки, множество рисунков, некоторые из них нарисованы криво, совсем ещё ребенком, в чертах других угадывается почти профессиональная рука, посредственная дедукция подсказывает, что рисовал подросток. И Гера и Гермес ожидали тишины, ощущения безнадежности, холода какого-то что ли. Но здесь светло, тепло и много детей разных возрастов. Какие-то совсем недавно научились ходить, как минимум у Геры от этого осознания зажимается что-то в солнечном сплетении. Ладони потеют. Кастро постоянно смотрит на часы - 9:12.  – Я вас ненавижу, черти.  – Я говорила ему, что какая-то очередная сахарная бомба в стакане того не стоит.  – Я не только за ней ходил! – Брюнет ищет что-то в своем рюкзаке, переглядываясь с девушкой, и потом протягивает Алексу, – На, пей.  – Что там? – Парень останавливается, рассматривая термокружку.  – Да пей, тебе понравится.  Алекс с опаской делает глоток.  – Фу, ты извращенец! – Вся жидкость изо рта льется обратно в термокружку, – Серьезно? Газированная вода? Гад!  Альегро заливается лёгким смехом, понимая по интонации, что друг не злится, как он и говорил Гере полчаса назад, она же в свою очередь была уверена, что шутка плохая и не подходит под рамки хорошего друга.  Он убедился, что в дружбе она ни черта не понимает.  – Гер, ты была в курсе?  Она изо всех сил сдерживает улыбку, смотря на такое же наигранно хмурое лицо, уголки губ которого трясутся в желании подняться до ушей.  – И позволила этой субстанции попасть в мой прекрасный рот!? Он то ладно, но ты, как ты могла…  Он прикладывает руку к сердцу, как будто его ранили, но не выдерживает и недолго смеется, ударяя Альегро в плечо.  – Хотела поверить в нашу общность. – Два парня вопросительно смотрят на неё, – каждый из нас ненавидит газировку. Давайте, идём, итак уже 15 минут десятого.  – Так, сначала мне к типа главному по моему курсу, хороший, кстати, мужик, потом уже на лечения, терапии и прочее прочее. Подождите здесь. Я буду где-то через час. Вон там, – Он показывает на холл, – диваны, автоматы с едой, телевизор, кофе и дофига мам с детьми. Если хотите.  Он смотрит на дверь несколько мучительных секунд, от веселья не осталось уже и следа, и у него внезапно рваное дыхание, одноклассники замечают вздымающуюся грудь даже через плотную толстовку.  – Ну, я пошёл. Парень почти обреченно опускает плечи и ,лишь раз быстро обернувшись, заходит в закрытый коридор, в который, по всей видимости, посторонним нельзя.  Альегро долго смотрит вслед. Засовывает руки глубоко в карманы. Опять.  – Хватит так делать.  – Отстань.  – Твои руки не перестанут трястись, ты что, не понимаешь?  – Я сказал тебе отвалить, лже - мать Тереза. Следи за собой и своим кровавым массивом вместо рта.  Он уходит, толкнув её плечом. Так чертовски по-детски.  В её груди опять появляется воздушный шарик, частично блокирующий путь к кислороду.  Контроль. Сундук. Дыхание. В упомянутом холле панорамные окна, куча столов и стульев, огромный телевизор с детской программой и все так же пахнет лекарствами. Некоторые дети в комнате на инвалидных колясках или с капельницей. Рисуют, играют, просто сидят. Рядом с парой из них сидят родители, но не со всеми.  Они живут здесь. Она аккуратно подсаживается к Альегро на белый диван, уперевшись локтями в колени, а костяшками пальцев себе в уголки глаз.  – Альва?  – М?  – При терапиях темно?  – Насколько я знаю, в детских онкологических клиниках проецируются созвездия и планеты для отвлечения детей. Так что скорее всего приглушённо. Он…Боится темноты?  – Нет. Он ничего не боится. - В голове всплывает «Мне страшно…», сказанное, пока они сидели на его кровати. – В плане таких вещей, как темнота или высота. Есть только ситуации, в которых ему… С большей вероятностью будет некомфортно…Я не хочу, чтобы так было.  Она хочет ответить «я тоже», но вовремя осознает, что навряд ли имеет на это право.  Парень запускает пятерню в волосы, а девушка продолжает пальцами отрывать слои кожи со своих губ. Сколько они знакомы с Алексом? Два дня? Что Гера вообще тут забыла?  – Нет, я точно знаю, что он хотел бы себе льва! Я общался с ним больше, Марина, ты не можешь выбирать!  Маленький лысый мальчик обиженно топает ногой, привлекая внимание.  – Если тебя зовут Лео, то это ещё ничего не значит! Мы были женаты, – девочка лет шести с розовым париком на голове хвастливо показывает на пластиковое кольцо на пальце, высовывая язык, – значит решаю я.  Женщина лет 30 в дальнем углу комнаты сидит на маленьком пластиковом стуле, сжимая в руке бумагу с рисунками и протяжно всхлипывает, закрывая лицо.  Альва с Альегро напряженно переглядываются, продолжая наблюдать за тем, как к ребятам подходит сотрудница детского онкологического центра. – Тише, ребята, пожалуйста, тише! Так нельзя говорить, вы поняли меня? – Она показывает указательный палец сначала одному, потом второму, – Нил жив. Ему просто плохо, он обязательно выживет.  – Но он же все равно умрёт!  Мальчик непонимающе посмотрел на девушку в белом халате, говоря фразу со всей присущей детям невинностью. Гера сжимает обивку дивана с такой силой, с которой только может.  Женщина в углу издаёт приглушенный писк. Гермес перестал дышать вовсе. Он ненавидит рак, он говорил?  – Он не умрёт, Лео.  – Но если всё таки умрёт, – девочка водит по полу ногой, следя взглядом за своей туфелькой, – можно мы сразу выберем игрушку? Остальные его не знают, они все равно не нужны нам для решения! Правда!  – Он. Не. Умрёт. К тому же он общался с Эриком.  – Но Эрику 13!  – Да, он может уступить нам!  – Ребята, слушайте, хотите пастилу? Пойдём отсюда и я дам вам пастилу, хорошо?  Сотрудница с сочувствием кидает взгляд на женщину в углу, стремясь увести маленькое дуо.  – А шоколад? У меня итак болит животик, сильно сильно, от пастилы он заболит ещё больше, я это точно знаю!  – Мариночка, пойдём пожалуйста.  Зашла другая женщина. Значительно старше и с лёгкой испариной на лбу. Халат на ней голубой и приталенный.  – Кармен Эскудеро?  Женщина подскочила с детского стульчика, размазывая слёзы по лицу.  – Я. Это я. Я. Как Нил? Когда его можно будет навестить?– Женщина тараторит, не в силах структурировать свою мысль, – Нил...Нил, мой сын, мой. Нил Эскудеро. Как в человеке может быть столько надежды?  Женщина излучает её со всей присущей ей страстью, и всем взрослым зрителям этой сцены жалко её настолько, что перехватывает дыхание. Как описать такую безграничную любовь на лице? А боль?  Судя по недавно вошедшей исход событий предельно понятен.  – Мне жаль. Время смерти 9:17 7-ое октября. Мы сделали все, что смогли.  Мать мальчика схватилась за большую колонку от телевизора, даже не моргая, неадекватно широко раскрыв глаза, но колонка падает от такого резкого импульса, выдергивая провода, а Кармен Эскудеро падает в противоположную сторону, гулко ударяясь коленями.  – Нет, нет нет нет нет нет нет… Он жив, вы, может, что-то перепутали, можно же током? Можно же в кому? Можно же по-всякому по-разному, можно же?  Она пытается встать, но ее ноги из раза в раз подкашиваются, ей помогает первая медсестра.  – Это шутка да? Умер не Нил, умер кто-то другой да? Или вообще никто не умер?  – Мне жаль. – Повторяет женщина в голубом халате. – Ему больше не больно, Кармен, ему очень хорошо сейчас. Я уверена, ему очень хорошо.  Женщина закрывает рот дрожащими руками и тогда перепонки всех близ сидящих пронзает крик. Вопль.  – Нет! Покажите мне его, покажите! Покажите мне сына!  Она уже хрипит, так быстро сорвав голос. Падает в ноги к пришедшему врачу и дрожащими руками теребит подол её халата, дергая, как ребенок, смотря с мольбой и слезами, с одной лишь надрывной повторяющейся просьбой - отвести её к ребенку.  – Женщине плохо! Анксиолитиков и гипнотиков, срочно! – Кричит женщина, не в силах оторвать мать от своего халата.  Забегают две другие медсестры, что-то оперативно вкалывая Кармен, после чего она стремительно быстро успокаивается, теряя контрол над своим телом, медленно опускаясь на пол.  Из её закрытых глаз продолжают течь соленые реки.  – Помогите её донести в палату, кто-нибудь!  Врач кричит в коридор, но Гермес резко подрывается с места и как будто на автомате подхватывает спящую женщину. Его лицо не выражает ничего.  – Иди за мной.  Его куда-то уводят вместе с Эскудеро, а Гера встает на негнущихся ногах, пытаясь отсюда выйти. Она видит лестницу за тяжелой массивной дверью в другом конце коридора и направляется туда, буквально ощущая, как сердце бьется об внутреннюю поверхность её ребер. Последнее, что она слышит - восклицание кого-то из детей : «Ну, я же говорил» ***  Ей кажется, что прошло либо несколько суток, либо три секунды. Понятие времени потерялось, она просто сидит на серых ступеньках около двери, вытянув ноги. В голове пусто. Абсолютно. Состояние, отдаленно напоминающее алкогольное опьянение, но вместе с эритроцитами в крови не этанол, а холодный коктейль чего-то неописуемого. Кто-то сжимает ее руку. Или это она сжала чью-то руку. Но хватка крепкая. Гера пытается выкарабкаться из прострации за счет этого нового ощущения, но это даётся ей с трудом, глаза и голова невыносимо болят, ей кажется, что каждая из молекул воздуха ноюще впиваются в её черепную коробку, когда она на самом деле пытается сконцентрироваться на близ сидящем объекте.  Это Гермес, он сидит рядом с ней, касаясь её правого плеча своим и так же неотрывно смотрит в никуда. Она даже не заметила, как он пришел.  На его руке часы показывают 9:47. Они сидят так уже больше 25 минут.  Она открывает рот, чтобы заговорить, потому что чувствует, что должна, чтобы не утонуть в первобытном ужасе, но понимает, что может только прошептать.  – Альегро, ты видел тех детей..? Для них смерть - норма… Просто в порядке вещей…Рутина, понимаешь..?  – Никакого Бога нахуй нету. Я был агностиком – стал атеистом, ни одна из высших сил не должна была бы допустить это. Он отрезал моментально, но его голос, как и лицо, лишены красок совсем. Гера не станет спорить насчет субъективных картин мира, не сейчас.  – Как та женщина…?  – Никак…Буквально…  Они замолчали снова.  – Там Алекс…  Она почувствовала, как мышца кисти немного дёрнулась в её хватке. Альва нашла в себе силы сжать руку сильнее, Альегро, сложнее, но нашел в себе силы не отстраниться.  В этом жесте нет никакой романтики, даже в самом извращенном его подтексте.  – А то я не знаю…Мне нужна минутка.  – Нам обоим нужно больше.  – Ты не про минуты.  – Я не про минуты.  Со дня смерти Софии Альегро прошло 716 дней. Это 1 031 040 минут, и ни одна из них не помогла.  Опустошение - вот, что человек чувствует, когда перед его глазами предстает вдруг такая простая, но жестокая истина жизни. Тебе кажется, что твоя оболочка - все что от тебя осталось, лишь кожа, абсолютно полое внутри тело. Переосмысление - вот, как это называется. И каждый раз, как в первый.  Гермес чувствует море и сахарную вату, и так щемит в груди от того, что все спокойствие, которое этот запах приносит, вопиюще облачное.  ***  Кастро выходит, придерживаясь за дверь, весь хмурый и даже немного зеленоватый, он выглядит плохо, намного хуже и болезненнее, чем выглядел тогда, когда заходил в клинику. Отчужденность - вот подходящее слово.   – Отвали! Отвали, ты больной? Рем, я серьезно!  Худые руки пытаются оттолкнуть брюнета, фигура которого заключила Алекса в подобие кокона, сжимая в тисках. Альегро улавливает раздражение, улавливает, но ничего не может с собой поделать, ему необходимо было ощутить, что его лучший друг живой, как минимум, чтобы дышать стало легче.  – Прости, – зеленоглазый отступил, потирая затылок, – прости, ты как?  – После твоего представления хуже.  Она смотрит на недавно вышедшего парня не моргая, борясь с желанием заключить его в аналогичные объятия.  – Тебе нужно что-то…?  – Чтобы вы заткнулись оба.  Он выплевывает фразу и продолжает движение по коридору, злой, раздраженный и держащийся за живот. Оставшаяся позади пара переглядывается и некоторое время следует следом.  Как бороться с любопытством, осознанием боли своей и другого?  – Алекс, прости, можно я задам тебе вопрос..?  Кастро игнорирует девушку, лишь неопределенно махнув рукой.  На свой страх и риск.  – Мы слышали разговор…детей. – Альва заламывает пальцы и опять кусает губы. – Они говорили про какие-то игрушки. Их…покупают умершим, да..?  Парень остановился и обернулся, не на девушку, но на своего друга, а лицо его смягчилось, принимая помимо всего прочего выражение сострадания и какого-то глубокого понимания.  – Ты поэтому так на меня набросился?– Алекс, не нуждаясь на самом деле в ответе, отвернулся вновь, закрыв глаза руками. – Это конченое место, ребята. Испорченное, неправильное. Когда ребенок умирает его близкие покупают ему игрушку и ставят на «стенд памяти». – Лицо его приобрело такое смиренное выражение лица, что казалось почти завещанием.– У вас ещё есть время?  – Да.  – Да.  – Пойдём.  ***  Идти пришлось недалеко. Примерно через минуты две подростки уже смотрели на море игрушек, сложенных пирамидкой в какой-то интерактивной игровой, всю раскрашенную в разные цвета и с игровыми автоматами по всему периметру.  Абсурд, это такой абсурд.  Композиция была похожа на абстрактное произведение современного искусства на выставке, да и выглядело и впрямь впечатляюще, необычно, если, черт возьми, не знать, что каждая из игрушек - чье-то поражение в борьбе с болезнью, бессонные ночи чьей-то мамы, чьи-то бесконечные слёзы боли.  Гермес наблюдал за тем, как Гера обхватывает себя руками за плечи и отходит к приоткрытому окну, зажмуривая глаза и с силой вдыхая воздух. Алекс стоял рядом, опустив голову и так же закрыв глаза. Разница лишь в том, что она думала о невинных детях, а он о себе. Он решил быть сильным ради Алекса и себя. Ради Альвы, хотя бы потому что она девушка.  « Если тебя спасти никто не может - спаси всех сам » – Ал, там аэрохоккей.  – Мгм. – Че «мгм», пойдем поиграем.  – Ты больной?  – Я - нет, а вы , – он показал на рыжую, уже вслушавшуюся в диалог, – да. Вас надо собирать обратно. Давай, пойдём, пойдём.  – Это неэтично.  – Да плевать я хотел на эту этичность. Ты живой, я живой, ржавая, вроде тоже. Круто, нет? Пойдём.  Лицо, обрамленное черными волосами, озарила грустная и осуждающая, но улыбка. Альегро цокнул и закатил глаза, приготовившись тащить Кастро силой.  – Какие вы душные. Пойдем.  Альва подошла поближе, прикусывая язык, а Алекс поднял руки, отступая.  – Да все, не хочу, играйте сами.  Кастро рухнул на небольшую кушетку у игрового пространства, вытягивая спину.  Альегро стало страшно от того, что он мог перегнуть. – Да ты чего? Ну, пойдем тогда, куда ты хочешь? – Всё, оратор, теперь я хочу посмотреть, как играете вы. Давай, давай. Вам, школьничкам, ещё на химию. – Альегро пристально осматривал лицо друга на любые возможные признаки вранья, – Да хватит смотреть на меня, как на имбицила, играй. Я так хочу - иди.  Гермес поднял руки, нехотя соглашаясь, и подошел к аэрохокею, натягивая немного искусственно фирменную ухмылку с прищуром.  – Альва, на что играем?  Она подошла к другому концу стола, чувствуя азарт и кокетство, возбуждающие нервы. Она еле сдержалась от того, чтобы сказать «на желание».  – Не будь ребенком.  – Не строй из себя взрослую.  Аппарат зашумел, втягивая воздух, когда  игра была оплачена, а шайба опустилась на поверхность. Алекс наблюдал за тем, как красный круг метается по столу с какой-то даже кровожадной жестокостью от Гермеса к Гере. Он бы описал их дуо, как адреналин.  – Ты гад!  – Давай ещё, мне ежедневно не хватает оскорблений.  Девушка вытащила забитую в свои ворота шайбу и с силой бросила её обратно, убрав волосы с плеч назад, чтобы не мешались. Никто не любит проигрывать.  Она лупанула что есть мочи, в желании забрать следующий гол себе.  – Ты больная что ли, давай полегче.  – Испугался?  Брюнет нагнулся ещё ближе к столу, отбивая, и Кастро искренне удивился живости его взгляда и улыбки на данный момент.  – Еще чего. Бу. – Ты сильнее физически, она сейчас вылетит прямо в меня!  Альва ударила столь сильно, что в её руке что-то хрустнуло. Она резко выронила все, ощупывая плечо на повреждения, не замечая согнувшегося у другого конца «игрового поля» парня. Опомнилась она, только когда он закряхтел.  – Какая же…Ты…Сука… Алекс смеялся, схватившись за живот в попытке успокоиться, ведь боялся, что заболит сильнее, но ничего не мог с собой поделать.  – Что случилось?  Гера подбежала к Альегро, который, уже сгорбившись и схватившись за пах, ковылял в сторону кушетки.  Шайба вылетела из поля и влетела ему прямо между ног.  Боже, как же неловко. – Гер, я тебя обожаю!  Брюнет приземлился рядом с другом, зажмурившись и дыша сквозь зубы, и сразу скрестил ляжки.  – Да не бойся, бро, не отвалиться.  Рыжая села, поджимая под себя ноги, полностью поворачиваясь к Гермесу с виноватым видом. Про руку она забыла напрочь.  Рядом громко и протяжно заплакал маленький мальчик.  – Болит…?  – Ты издеваешься, да?  Мама мальчика опустилась рядом с ним на корточки, бережно осматривая упавшего на повреждения.  – Котенок, сильно больно? У собачки боли, у кошечки боли, а у Алехандро не боли.  Гера на секунду задумалась, но продолжила, понизив тон голоса, в страхе все испортить.  – Котенок, сильно больно? У Фернандес боли, у Габриеля боли, у Вильялобоса боли…А у Гермеса не боли.  После этой фразы зелёные глаза, наконец, открылись, выказывая злость и ещё что-то. Наученная горьким опытам девушка боялась накрутить себя и увидеть там ложных интерес.  – Надо поверить, что у тебя ничего не болит, попробуешь? Алехандро, успокойся, малыш, ну же.  – Надо поверить, что у тебя ничего не болит, попробуешь?… Взгляд сменился на задумчиво - анализирующий.  Лицо Алекса просто надо было видеть.  – Сконцентрируйся на чем-нибудь другом, давай попробуем так, – Женщина надавила на виски сына, начиная их массировать.  – Сконцентрируйся на чем-нибудь другом, давай попробуем, да? – Зашептала Гера, пока ее пальцы чересчур аккуратно коснулись головы, задевая вчерашний ожог, покрывшийся корочкой. Ресницы Гермеса дрогнули.  – Ну, малыш, не плачь. Надо поцеловать то место, где болит, знаешь? Где больно? Коленка? – Раздался громкий характерный чмок. Альва подавилась воздухом, в секунду краснея, Кастро вернулся к гиенским всхлипам, а резко заулыбавшийся Альегро сделал самое невинное лицо, хлопая своими несуразно длинными ресницами.  – Продолжишь? Альва, если ты чего-то хочешь - можешь просто попросить. Девушка подскочила, прикладывая прохладные ладони к пунцовым щекам и шее.  – Так, всё, симулянт, – Гера отвернулась под непрекращающийся смех парней, – нам ещё в школу.  Женская фигура стремительно удалилась к выходу, а бледно болезненные губы оказались у уха Рема.  – Если это был не флирт, то англичане выиграли на Евро-2024.  Что ж, Алекс хотя бы больше не зеленый и не злой. ***  – Распоясались! Распоясались совсем! – Гере пришлось зажмурится, потому что слюна орущей попала ей под глаз, –  К заучу! Я пойду к заучу, вы слышите меня?!  – Мы поняли.  – Двадцать минут урока прошло! Соизволили заявится, посмотрите на них! Не запыхались?  – Нет. – Альегро почувствовал толчок под рёбра, – кхм, спасибо.  – А ну садитесь быстро. Завтра идете в класс наказаний. Оба. Альегро сразу подскочил к своей привычной последней парте и сел, наблюдая за тем, как его утренняя спутница медлит, следя за третьей партой - Марго и Майя вместе, а последняя отвернулась вовсе.  – Альва, ты услышала, что я сказала?  – А?…Да, конечно. Простите.  Парень поймал взглядом голубые глаза, замирая. Он сидел, остановив свои руки на полпути к вещам, а она стояла посреди класса, не зная, куда податься. Гермес не предложил ей места, Гера не предпринимала попыток напросится, они просто зависли, опять наблюдая так невинно, будто каждую секунду ожидают увидеть в зрачках друг друга что-то новое.  – Сядь я сказала!!!  Рыжая прикрыла глаза, ощущая, как закипает, и ,скрепя зубами, подсела на вторую парту к однокласснику, с которым общалась от силы дважды.  ***  – Она издевается, да? Пришла с Альегро, сидела с Самуилом, на переменах с Хуго, а ко мне даже не подошла?!  – Ну…Она тоже на тебя типа…Обижена.  – Да почему, кто-то может мне объяснить?  Майя облокотилась на стену, продолжая прожигать Геру, отреченно кивавшую на реплики Хуго, взглядом.  – Она думает, что ты предпочла ей его.  – Знаешь, если она так думает, то эта дружба обречена была на провал.  – У неё проблемы, Май.  – Я знаю! – Она всплеснула руками, – а у кого их нет? Это трагедия, но он ей кто? Жених, брат, парень? Блейз ей был кто? Знакомый. Я удивилась бы, если бы она его фамилию выговорила с первого раза. Она изменилась и я не готова терпеть это дальше, дело далеко не в Хуго, не в цветах, и не в Блейзе, проблема глобальная, никак не локальная, ты понимаешь?  Марго отвернулась, пытаясь высушить накатившую влагу на глаза.   – Вам надо поговорить.  – Чтобы что?  – Чтобы вернуть прежний уровень коммуникации.  – Я не могу вернуть прежний уровень коммуникации с человеком, с которым никогда не общалась. С этой версией Геры я общалась лишь мельком и продолжать не планирую.  Блондинка сглотнула и затихла на некоторое время.  – Как мне выбирать между вами..?  – Зачем тебе выбирать между нами, дурочка?  Эрерра покачала головой, выражая лишь усталость. Она не понимала, как Марго может не понимать.  Майя бы описала свои эмоции к Гере злостью, но это поверхностно. Копнуть глубже - обида, разочарование, боль, и всё это выливается в постоянное давящее и совершенно не комфортное состояние. Она скучала.  По Гере ли? Или по воспоминаниям?  По тому, что было до. – Марго, я что-то сделала не так?  – Возможно просто…У каждого своя правда, знаешь? Я не могу объективно ответить на твой вопрос. – Почему она продолжает с ним общаться?  – Месть?  Майя приложила напряженный кулак ко лбу и с усердием вдохнула.  – Я так больше не могу, клянусь тебе.  *** – Ну в море реально не очень. Волосы потом соленые и слипшиеся, тело липкое, а душей нет. Природа - понимаю, но с практической точки зрения плавать все-таки лучше под крышей. Согласна?  Ни разу.  – Ага.  – Гера!  Она не знала как вести себя. Совершенно. Обижаться, просить прощения, замять ситуацию? Это же такая мелочь, откуда вообще это всё?  Из таких мелочей и состоит бесконечная глупость ссор.  Ее лицо приняло горделивое выражение лица, а руки скрестились на груди.  – Да, Май. Ты что-то хотела?  – Знаешь, изначально хотя бы твоих извинений. Хуго, уйди пожалуйста, нам надо поговорить наедине.  – Понял, – он поднял две руки, – в бабские разборки лезть нет никакого желания.  Парень ушел, а Альва не могла заставить себя смотреть в глаза своей собеседнице. Эрэрра приняла спокойно-печальное выражение лица и сжала губы, перед тем как заговорить на выдохе.  – Сходи на терапию.  – Это моя жизнь, хватит пихать мне советы.  – Боюсь, если не буду, то твоя жизнь пойдёт с моей порознь.  – И это все из-за парня?  Майя попыталась насытить свою кровь кислородом вдоволь, чтобы ее спокойствия ещё хоть на немного хватило.  – Я не могу идти дальше с человеком, моё общение с которым ограничивается проглатыванием обид.  – Знаешь, если ты не можешь пережить со мной мой жизненный спад, значит, ты мне и не нужна.  Альва отвела голову совсем в сторону, стараясь не моргать вовсе.  Майя ощущала себя крайне не вместительным сосудом, который наполнили эмоциями до краев. Ее прорвало.  – Помогать надо тому, кто пытается что-то делать. Я могу остаться с тобой, чтобы что? Плакать?  – Не думала, что ты настолько гнилая.  Рыжая повернула голову, наконец смотря прямо в глаза, но плюясь своей собственной обидой, переросшей в злость, и желчностью.  – Помнишь, как Марго цитировала нам книжку? На ближнего злится тот, кого задели за живое.  – Почему же злишься ты?  – Я не злюсь. И не бросаюсь словами. Я в недоумении и мне больно разговаривать сейчас с тобой.  – Хватит выставлять меня в таком свете!  – Да в каком свете я тебя выставляю?!  Гера покачала головой, выражая лишь отчасти правдивое недоразумение. – Май, если хочешь - уходи. Наша дружба не принесла мне ровным счетом ничего, кроме отсутствия скуки.  Эрерра подняла брови, отступив. Девушка вся осунулась и сморщилась, смаргивая слёзы обиды, так, что Альве тут же стало почти стыдно за свои слова. – Иди ты, Гера. Не прибегай ко мне потом.  Она не сказала больше ни слова, разворачиваясь с широко распахнутыми глазами, направляясь по коридору, даже не зная куда конкретно.  Одна из глав жизни закончилась. Оборвалась странным образом. Таким до ужаса нелепым. Брюнетка находилась в достаточно определенных чувствах - ей было больно. Грустно. У рыжей же в голове творилась такая каша, что, казалось, все нейронные связи взяли и наглым образом перевязали между собой, оставляя морской узел из эмоций, реакций и мыслей. Так пусто, что звенит.  Она не имела в виду то, что сказала? Не хотела так говорить?  Но она же так думает. Чувствует. Говорит.  Какой идиот придумал людские взаимоотношения.  Следующий урок Гера провела в кабинке школьного туалета, подогнув под себя ноги и смотря в одну точку, прогоняя годы, вспоминая череду моментов, анализируя свои слова, слова оппонента.  Она признала свою неправоту слишком поздно, уже тогда, когда её гордость вступила в оборот. Только после этого осознания она позволила себе заплакать, тихо, чтобы в коридоре не услышали, оперевшись на кафель, ощущая, как от этого странного ощущения непонимания и тоски ломит кости.  Она извинится, постарается, только вот она заведомо знает, что если у кого и непоколебимое чувство собственного достоинство, так это у когда-то ее смугляночки.  В дружбе она и правда ни черта не понимает. *** Люди обуздали неуправляемую ядерную реакцию, сделав атомные электростанции, скоро наверняка смогут получать энергию правильно даже и из термоядерной, а Гера идет с тренировки через парк с четким ощущением, что потеряла контроль над своей собственной жизнью.  Она была убеждена, что ничего не сможет рассорить их трио.  Она была убеждена, что в Альегро нет ничего больше, чем богатого отца, желчи и надменности.  Она была убеждена, что они с мамой всегда будут, как подруги.  Она была убеждена в своей альтруистичности и доброте.  Была.  Люди выигрывают войны, летают в космос, опускаются на километры под воду, жертвуют собой, чтобы спасти другого, а Гермес идёт с тренировки через парк с чётким ощущением страха, засевшим в каждой его клеточке.   Они оба улыбаются почти обреченно, усмехаясь над судьбой, когда видят друг друга напротив с большими спортивными сумками, очень сильно в них в моменте желание засмеяться или заплакать. Он всерьез переживает о своих грязных после тренировки волосах. – Теннис?  – Спросил бы «танцы?», но я и так уже в курсе.  – Ты домой?  – Да. Ты выглядишь дерьмово.– Девушка поджала губы, перехватывая лямку сумки на плече и набирая воздух в лёгкие, чтобы словесно кольнуть в ответ, – Боже, Альва, успокойся, я не про твою внешность.  Она, прежде чем пойти дальше, посмотрела на него с такой несвойственной глубиной взгляда, что ему опять на секунду стало страшно.  Он пошёл вслед за рыжей макушкой.  – Просто думаю о том, как всё изменилось…Как я изменилась.  – Ты знаешь, некоторые ученые полагают, что в нашем мозгу формируются базовые связи. События, люди, полученный в самом начале нашей жизни опыт. Всё это создает в мозгу ядро, — он остановился, призывая её остановиться тоже , и сложил вместе два кулака, изображая мозг.  Гера помнила, как делала то же самое в начальной школе, ведь размер сведенных кулаков сопоставим с размером полушарий. У нее были маленькие руки, и все ученики над ней смеялись. Зря..? – То, что ты узнаёшь и испытываешь позднее, связано с этим ядром. Оно влияет на всё происходящее с тобой, потому что является основой того, как ты видишь ситуацию и обрабатываешь информацию. Это то, что формирует твою точку зрения, твои представления о мире и в конце концов определяет то, кем ты станешь. Именно поэтому человек, чей отец избивал мать, в итоге тоже будет бить свою жену. А тот, кто в детстве испугался в ванне, пусть даже не помнит об этом, всю жизнь будет бояться воды. Всё связано с ядром. Основой твоего мозга. Основой того, какой будет твоя жизнь. Ты не можешь этого изменить. Ты не можешь изменить того, кто ты есть или как тебя воспитывали. Изменить ядро. Но жизнь может. Жизнь может перекроить ход вещей. Тебе не дано забраться к себе в голову и уничтожить эти связи. Но если с тобой произошло что-то особенное… Если ты пережил экстраординарную ситуацию — это ставит в твоем мозгу блок. Вокруг которого связи начинают формироваться заново. И тогда всё меняется. Тогда ты не бьешь свою жену или становишься профессиональным пловцом. Именно тогда ядро становится не таким определяющим. – Люди могут измениться сами.  – Могут сделать вид, если их заставляют.  – Сделать вид, что ты изменился и измениться - почти одно и то же, не считаешь?  – Нет. Если ослабить давление, человек вернется к истокам.  – Но люди же могут захотеть поменяться. И тогда они меняются.  – Тут два варианта - либо стимул из-за которого они меняются достаточно сильный для того, чтобы изменить ядро, либо они делают вид, меняя свои привычки, образ жизни или даже смысл жизни.  – И ты не считаешь все перечисленное изменением человека?  – Нет. Твои убеждения, реакции, то, что заложено глубже, остается там, внутри тебя. И изменить это может только непосредственное воздействие на ядро.  – Ты не можешь говорить наверняка.  – Не могу, – он кивнул, – именно поэтому я называю это теорией, в которую верю. Моя любимая теория. Майя и Мама - недостаточный стимул для того, чтобы измениться? Она не хотела в это верить или просто не хотела меняться? Инцидент в школе изменил её ядро? Или она всегда была такая?  Гера агрессивно потрясла головой так, как трясут люди, в головах которых слишком много наседающих и давящих мыслей.  – Ты думаешь о Римской империи?  Она не поняла, кто именно сейчас повернул к конкретно этому выходу из парка, но кто-то это сделал. Или они оба. Вспоминая Хуго, это все крайне символично.  – Альва, почему я должен о ней думать?  – У тебя вообще есть соцсети?  – Ты вообще можешь что-то нормально объяснить, без претензий?  Ещё один поворот. Не сговариваясь. Она даже забыла закатить глаза. – Ты говорил о своей теории и мне стало интересно проверить ещё одну. Говорят, что мужчины постоянно думают о Римской империи. Что скажешь?  – Что у тебя фриковатые рекомендации.  – Слушай, ты уходишь от вопроса - это, как показывает практика, всегда показатель положительного ответа.  Альегро продолжал движение, хмуро смотря на красивый женский профиль, смотрящий строго вперед.  «Я постоянно пытаюсь сообщить что-то непередаваемое, объяснить что-то необъяснимое, рассказать о том, что я только чувствую своими костями и что только этими костями можно испытать» Он едва ли смог бы сказать лучше.  Гера Альва только что объявила, что находиться в достаточно близких с ним отношениях, чтобы как минимум частично знать, что у него на душе и какие привычки ему свойственны.  «Знай своего врага и знай себя: в тысяче битв не потерпишь поражения»  Едва ли она, с ее философией мира, руководствовалась этим. Едва ли ему было это неприятно.  Первостепенный вопрос - какое он имеет право рассуждать о ее философии.  – Хорошо. Последнее, о чём я думал, это о римском праве, о приобретении собственности на вновь созданную вещь. – Specificatio? — сразу же спросила Гера. Альегро замолчал. – Альва, никто не любит слишком умных женщин, но я тебя очень уважаю. Надеюсь, ты ценишь меня за это. Да, древний вопрос, терзавший римских юристов — кому принадлежит собственность на вновь созданную вещь: изготовителю или хозяину материала. Сердце точно замерло на секунду, возвращаясь к циркулированию крови не сразу, Гере казалось, что мир после этой фразы буквально ощущается по-другому.    – Получается, правду говорят. – Она старалась сделать голос ровным, постоянно прочищая горло.  – Если это можно считать Римской империей.  – Но ты же ответил на вопрос, упоминая именно об этих своих размышлениях. Получается, что ответ очевиден. – Альегро по-доброму усмехнулся, качая головой, – Это похоже на парадокс корабля Тесея. – Когда его реставрировали так долго, что заменили абсолютно все доски на новые?  – Да. Метафоричная идея или физическая составляющая?  – Физическая.  Альва прицокнула.  – Идея. – Ты… – …Сентиментальный фрик, да-да. На этот счет бессмысленно дальше спорить.– Девушка потянула указательный палец к лицу Альегро, очень выразительно тыча им.– Но ты неправ. – Я хотел сказать не это, но ты тоже попала в цель. Ты больше интересуешься точными науками, откуда в тебе это?  – Как ты хочешь, чтобы я тебе на это ответила? – Пара переглянулась. – Так исторически сложилось?…? – Ну вдруг есть что-то, что объясняло бы это…Пристрастие, – парень неопределенно помохал руками. – Почему Рем?  – Ты решила вывалить на меня все накопившиеся вопросы?  – О нет, мой дорогой, когда я захочу сделать это - ты поймешь сразу. И, вероятнее всего, пожалеешь. – Думаешь я не смогу ответить тем же?  – Учитывая то, что львиная доля наших диалогов состоит из вопросов - не буду поддавать твои умения в этом сомнению.  – Мои умения в целом не стоит поддавать сомнению.  Теперь флиртует он.  – Альва, когда ты краснеешь настолько сильно, мне становится страшно, что твоя голова просто взорвётся. – Он улыбался. – Что я такого сказал? Причина скорее в том, как он это сказал.  Гера постаралась выдавить из себя хоть что-то, не выдавая нервозность.  – Завали…  – Дорогая, ну ты чего?  – Почему Рем?  Он опять тихо засмеялся, высмеивая ее реакцию, и голубоглазая поняла, что начинает привыкать к этому звуку. Раскатистому, такому лёгкому, что она никогда бы раньше не подумала, что Альегро сможет идти даже в паре с мыслью о подобном.  – Согласно легенде, Ромул и Рем были сыновьями Марса и Реи Сильвии. Однако в некоторых версиях мифа упоминается, что их отцом мог быть Гермес или Меркурий. Нам рассказывали это в детстве, он просто услышал знакомое имя и присвоил мне другое из той же истории, ничего более. Никакого сакрального смысла, если ты вдруг надеялась.  – Как вы вообще подружились?  – Мы ходили в один детский садик.  – Частный?  – Ну конечно. Хватит фыркать!  – Тебе показалось. Они вышли на финальную улицу, не доходя всего нескольких метров.  – Как мы тут оказались?..  Альва не ответила, осматривая городскую набережную и подходя к ограждению. Она на самом деле не любила это место, считала, что настолько восторженно прекрасное и необузданное природное явление, как вода, могла и должна выглядеть в разы красивее. Везде дома, шум, какая-то пыль. Тем не менее стараться довольствоваться меньшим - то, чему ее старались научить в детстве, и возможно так уж заладилось в её ядре, что даже отголосок любимой вещи будет казаться личным и приводить в подобие восторга.  – Красиво…  Парень встал рядом, облокачиваясь на локти.  – Довольно посредственно.  – Я всегда мечтала жить в Барселоне…Море, набережные, пляжи…  – Мы вроде едем туда с классом перед новым годом…Любишь море?  – Обожаю.  Альегро повернул голову, заглядывая в глаза напротив.  – От тебя им пахнет.  Альва наклонилась, так же заглядывая в его. Ее будоражило само осознание того, что их глаза друг напротив друга, смотрят, внемлют. Никакой неловкости, лишь интерес, такой необузданный, что страшно, что люди вокруг физически его почувствуют.  – От тебя пахнет хвойным лесом…  – И как, тебе нравится лес?  Он наклонился ближе, взгляд автоматически переметнулся к мужским губам.  Гера ходила по опасной грани, по наточенному лезвию ножа, рискуя поскользнуться и упасть, напоровшись прямо на острие.  Оба понимали вопрос именно так, как ситуация того требовала. – Я…Была в лесах слишком мало…Но мне кажется, что да…Да, я бы сказала, что скорее нравится. – Она подняла глаза обратно к мужскому лицу, обрамленному закатным солнцем и облизнула губы. Без задней мысли, лишь потому что в висках давяще пульсировало, а во рту пересохло,– …И как тебе море?  Альегро наклонялся медленно, смотря на женские губы нездорово отрешенно и внимательно. И когда его губы накрыли её, ей стало страшно, очень и очень страшно.  Это было лишь касание, невесомое и какое-то холодное в своей нежности, но за несколько секунд в голове завизжала сирена, парализуя. Что-то первобытное, необъяснимое, даже немного приятное засчет своей чистой паники.  Она хотела этого? Чтобы он её поцеловал? Что она сейчас должна сделать? Она хочет что либо делать? Зачем ему это вообще?  Контроль. Сундук. Дыхание.  Она слишком поздно почувствовала эйфорию, проносящуюся от груди и до пальцев ног, зацепилась за это ощущение, определяясь, лишь тогда, когда лицо, к которому Гера уже тянула руку, отдалилось.  Хмурое, злое, напуганное…Растерянное?  И такая растерянность, что не от обиды, а от искреннего не осознания собственной натуры.  – Блять. – Гермес отскочил, вытирая рот тыльной стороной ладони, – Блять, я вообще не понял, зачем я это сделал.  Голубоглазая красивая девушка смотрела на удаляющуюся спину парня, приложив свою холодную и немного дрожащую ладонь к губам, сглатывая несвойственный комок в горле.  Она стояла в сильнейшем замешательстве, путая про себя слова и мысли, не до конца ещё осознавая, что произошло и уж точно не до конца понимая, как стоит реагировать.  Оскорбительно, унизительно. Просто оттолкнул?  В сознании всплывает Бланка Вега, картинки перед глазами заведомо перламутровые, раздражение автоматически следует лёгким фоном, а в голове лишь её напутствующие советы по практикам. Встать на ноги и осознать, что ты стоишь на земле, ведь так она говорила? Херня это всё. Полная херня. Земля уходит из под ног вне зависимости от того, осознаёт ли Гера сейчас, что стоит прямо на ней, или нет. А ведь она осознаёт, она старается не подчиняться собственным дрожащим конечностям. Сделать это - дать Альегро выиграть. Хотя он уже выиграл, а в качестве приза ему дизориентированная девушка.Жалко.  Жалко жалко жалко.  Осознание того, что людей нельзя поменять приходит либо с опытом, либо кто-то с достаточным для тебя авторитетом запихивает тебе эту мысль в голову до того, как ты попытаешься. Альва вернется к злости на человека, которого она так давно знала, который не поменялся вовсе, когда пройдет состояние аффекта. Гере кажется, что она лежит на берегу пластом, сливаясь с песком, песок мокрый, жёсткий, неприятный, а она пропитывается каждой этой неприятной песчинкой, пока пена продолжает бить её по щекам при очередной волне. Её метафорично бьёт продукт чьей-то невзаимной любви, и Альве слишком отчаянно хочется думать, что русалочка - исключение из правил и она не станет следующей. Не станет повторять за детской сказкой и бежать босиком за парнем, которому на неё всё равно, оставляя после себя лишь кровавые следы. Всё это всё ещё слишком жалко, драматизировать и испытывать такое от едва ли даже толчка. Он ничего не был ей должен, оставалось только это принять. А прежде всего понять и убить природу данной реакции.  Он убегал – в прямом смысле этого слова –, как последний трус, находясь в похожих чувствах, вот только вместо комка в горле были мурашки по всему телу и злость на самого себя, которую он отчетливо чувствовал своим затылком.  Он был в замешательстве, а в голове его звенело. Им бы хотелось сказать, что они не знали, как сильно все теперь поменяется, вот только загвоздка лишь в том, что они оба не были глупы, и как минимум Альегро не был наивен.  ***  Запах сандала настолько концентрированный, что , кажется, останется в легких навсегда, на пару со слышимыми нотками виски. Гермесу нравилось представлять, что этот кабинет - заряд минус, как и он, именно поэтому отсюда каждый раз так безудержно хочется убежать.  – Расскажи мне, как с рыжей девчонкой.  Мужчина не отвлекался от бумаг, подписывая одну за одной золотой перьевой ручкой.  – Я помогаю ей, как и было приказано.  – Что ж, теперь, когда ты знаешь, на тебе бóльшая ответственность, не смей просрать всё как обычно.  – Я ничего не…  – Молчи. – Он разговаривал с такой интонацией, как будто даже просто тратить энергию на повышение голоса ему было лень, надменно, растягивая гласные. – Что она сейчас делает?  – Она…Изучает компании. Из списка.  – Не мямли.  Самая сложная борьба - внутренняя. Не убежать, не наорать, а сделать, как просят, даже если вся твоя натура протестует, раздражая каждый дюйм кожи.  – Она изучает компании из списка от Бланки Веги.  – Смешная она. Если рыпаться в капкане - ногу оторвет.  – Зачем вообще всё это? Не легче перерезать абсолютно все ее пути?  Фигура за столом все так же лениво впервые перевела на него взгляд, не выражающий ничего, кроме как ликования. Он ждал, что его спросят, ждал, чтобы ответить самой высокомерной интонацией.  Альегро затошнило.  – Потому что мне скучно.  – Она опасна с тем, к чему идет.  – Альва? Конопатая Гера Альва, дочь маркетолога и мёртвого педиатра? С тем условием, что ты рядом? Да тут скорее из-за тебя все пойдёт коту под хвост. Ты сам выбрал, разве не помнишь? Я сказал тебе, либо остановить её, либо… И ты выбрал либо. И теперь я не дам тебе поменять решение. Считай это наказанием.  Он выбрал либо  Мужчина вернулся к своим записям, скорее блея, чем смеясь.  – А теперь вали.  – Да, Габриель.  Старший Альегро прихлопнул по столу, не меняя позы.  – Да, отец. Блять, он сам выбрал либо.