2 Юг

Сансе едва исполнилось тринадцать. В этом возрасте она ещё держится за детство, хоть сама уверена, что уже стала взрослой. Её мир состоит из вышитых шелком грёз: рыцари всегда благородны, принцы всегда прекрасны, а замки это всего лишь декорации к будущему счастью. Однако, все может поменяться. Слишком быстро поменяться. Так и случилось месяц назад, когда прибыл Южный караван. Собирали Сансу с утра, как только в Винтерфелле поднялся первый настоящий шум перед дорогой. В комнате было тепло и душно. Огонь в очаге потрескивал, пахло воском, шерстью и сухими травами, которые служанки вешали над кроватью. Открытый сундук стоял прямо посреди комнаты, как пасть, требующая, чтобы её скорей набили платьями. — Это оставим, — решительно сказала Кейтилин, бережно отложив в сторону тяжёлое серое платье с меховой отделкой. — В Королевской Гавани будет теплее, чем ты можешь себе представить. Там тебе не понадобятся все эти меха. Санса кивнула, хотя внутри что-то сжалось. Ей хотелось взять всё: и мягкие платья из толстой шерсти, и любимый синий плащ, и то серое с вышивкой по подолу, в котором она гуляла с Леди. Но сундуки не резиновые, и мать тысячу раз повторила: лишний вес на дороге никому не нужен. Служанка аккуратно раскладывала на кровати южные платья, сделанные недавно из ткани, привезённой вместе с королевским караваном. Тонкие, как паутина, лёгкие, с шёлковым блеском, чужие северу. Голубое, почти не весомое, с вышитыми по лифу серебряными нитями цветами. Бледно-золотое, которое особенно шло к её волосам. Лиловое, тяжёлое не от ткани, а от украшений. — Это… и это, — указала Кейтилин. — Эти пойдут в первую очередь. Леди у двора Королевы должна выглядеть соответствующе. Санса позволила себе улыбнуться. Эти платья были именно такими, о каких она читала в песнях. Она уже представляла, как войдёт в зал в голубом, и принц посмотрит на неё с лёгким удивлением, узнавая. Но улыбка была не долгой. Она сама подошла к сундуку, коснулась аккуратной стопки. Слишком светлые для Винтерфелла, они казались кусочками будущего. Пальцы на мгновение задержались на грубой, толстой ткани, отложенной в сторону. То самое серое платье, тяжёлое, тёплое, с простыми деревянными пуговицами. — Это можно и не брать, — мягко повторила мать. — Оно тебе скоро не понадобится. Там пальто и плащи будут лишними. Санса кивнула. Помолчала. Потом вдруг, почти удивившись собственному голосу, сказала: — Я всё равно возьму его, матушка. Одно. На случай, если… если на дороге будет холодно. Или если там, на Юге, будет холодная ночь у костра. Кейтилин посмотрела на неё пристальнее. В этом упрямстве не было капризного «хочу», а было скорее что-то почти взрослое. Она вздохнула и махнула служанке. — Хорошо. Одно. Но больше ни одного такого. Платье положили на дно. Сверху пошли южные, лёгкие, нарядные. Серое почти сразу спряталось под цветом и блеском, но сознание цеплялось именно за него, как за кусочек дома. В углу, под складками плаща, лежал старый кожаный ошейник. Служанки приняли его за ненужную вещь из конюшен и не трогали. Санса подобрала его вечером, когда Леди увели. Тогда ей казалось, что он жжёт пальцы. Теперь она осторожно подняла его, на секунду прижала к губам и спрятала в маленький мешочек с лентами и безделушками. Не к платьям и не к серьгам, а туда, где обычно лежат самые личные мелочи. Кейтилин этого не увидела. И хорошо. Снаружи кричали, кто-то гнал лошадей к воротам, глухо стукались об пол тяжёлые ящики. Винтерфелл готовился к дороге так, как готовился к зиме: спокойно, размеренно, каждая мелочь была важна. Во дворе было мокро и шумно. Снег разбили ногами людей, копытами и колёсами так, что от белизны снега почти ничего не осталось. Смешанная с грязью каша тянулась полосами от ворот к конюшням, от конюшен к рядам телег. Сандор стоял у длинного ряда осёдланных лошадей и проверял ремни. Пальцы двигались автоматически. Подтянуть подпругу, проверить, как сидит седло, взглянуть на зубы животного. Всё это он делал тысячу раз. Мысли были не здесь. Перед глазами то и дело всплывал снег, чистый, почти девственный, за северной стеной. Серое пятно, бегущее к лесу. Кровь на шерсти и на его руке. Волчьи глаза, в которых не было ни страха, ни ненависти. Он должен был рубить. Привык. Приказ есть приказ. Зверь как зверь. Тем более, чужой. Дочь северного лорда считает волчицу своей, так что? Много кто чего считает. Он поднял глаза, машинально провёл ладонью по обожжённой щеке. Кожа там почти не чувствовала холода, но реагировала на огонь и воспоминания. Леди. Волчицу назвали так, будто нарочно дразнили его. Леди и Пёс. Он фыркнул. «Почему я её отпустил?» Вопрос вертелся уже не первую ночь. Он пытался ответить грубо: потому что так проще, чем слушать девчачий визг и смотреть на её рыдания. Потому что мерзко было рубить зверя, который не сделал ничего плохого. Все эти ответы были по-своему правдой, но не до конца. Бережно отведённый удар, намеренно неглубокая рана, верхний слой снега, сбитый аккуратно, чтобы следы казались убедительными. Было слишком много возни, как для «просто зверя». Его раздражало именно это: что он чувствует, что влез в чужие дела глубже, чем следовало. Что теперь между ним и рыжей девчонкой есть что-то, кроме ее страха. Ненужный, бессмысленный секрет. Она ни разу не произнесла ни слова. Ни «спасибо, что спасли мою глупую псину», ни «почему». Пыталась, правда, сказать какой Пес доблестный рыцарь, но ему было противно это слушать. Ведь она видела, то что он сделал тогда. Маленькая Старк стояла, как вкопанная, с тем самым выражением, какое бывает у детей, когда им впервые показывают, что сказки лгут. Кровь на его руках, хрип стражника, глухие удары сапога — всё это его не трогало. Привычное дело. А вот её расширенные глаза, побелевшие пальцы, сжавшие ткань платья, почему-то зацепили. «Ну что, пташка, — мелькнуло у него, — думала, рыцари только стихи читают, собачек выручают из беды, да людей спасают?» Он не извинился и не отвёл взгляд. Пусть видит. Лучше сейчас узнает, как устроен этот мир, чем потом заплатит за свою дурную мечту собственной кровью. — Пёс, — окликнул кто-то из королевской стражи. — Проверь ещё раз повозку с вином. На этот раз без сюрпризов, понял? Он не ответил. Только бросил тяжелый взгляд в сторону голоса и двинулся вдоль ряда. Колёса, оси, ремни, запряжённые лошади, повозка с бочками. Пахло смолой, кислым вином и мокрым деревом. Над всем этим шумом где-то выше раздался голос короля. Потом ответил Нед Старк. Потом в стороне послышался тонкий девичий смех, знакомый уже до раздражения. Сандор повернул голову. У ступеней, ведущих к главным дверям, стояли женщины. Королева в мехах, Кейтилин Старк рядом, девочки чуть ниже. Санса была в немного теплом, но уже не по-северному легком платье, с плащом над плечами. В руках она держала перчатки, всё никак не решаясь надеть или спрятать. «Пташка переезжает в золотую клетку», — подумалось ему. *** Попрощаться с Винтерфеллом оказалось сложнее, чем Санса ожидала. Она думала, что будет только радость. Наконец-то Юг, королевский двор, турниры, баллады, принц. Она стояла у открытого окна последним утром и смотрела на двор, где бегал младший брат с Арьей, и убеждала себя, что не будет скучать слишком сильно. Но когда подошло время действительно выходить во двор с мешком и плащом, внутри всё стало тяжёлым. Как серое платье на дне сундука. Во дворе её ждала вся семья. Отец в дорожном плаще рядом со своей лошадью, мать с грустным взглядом, Бран, которому ещё нельзя было ходить и Арья, которой очень хотелось сделать вид, что ей всё равно. Они спускались по ступеням медленно. Плащи, меха, дорожные сумки, суетящиеся слуги, храпящие лошади. На снегу уже готовили коврики к ступенькам королевской кареты, чтобы её платье не запачкалось. — Ты счастлива? — тихо спросил Нед, когда она подошла ближе. Санса кивнула. — Да, отец. Я… я буду служить королеве. Я постараюсь не опозорить вас. Он провёл рукой по её волосам, как делал, когда она была совсем маленькой. — Просто будь собой и помни, кто ты. Ты Старк. На секунду ей захотелось сказать, что она скоро будет Ланнистер по браку, но она сдержалась. Отец и так смотрел слишком серьёзно. Арья обняла её резко, почти больно, и тут же отстранилась, чтобы никто не успел увидеть лишних эмоций. — Пиши мне письма, если там будут… турниры, — буркнула она. — И если тебя научат чему-нибудь настоящему, а не только реверансам. Санса почему-то улыбнулась. — Я напишу. Когда король дал знак, караван двинулся. Колёса, лошади, крики. Санса устроилась в одной из карет с матерью и королевой. Ей хотелось ехать верхом, как настоящей даме в песнях, но мать настояла: дорога длинная, тряска, грязь. Девушка должна прибыть на Юг свежей и отдохнувшей. Через запотевшее окно она видела, как Винтерфелл медленно остаётся позади. Серые стены, башни, зубцы, вороны на зубцах, дым из труб. Где-то там, за стеной, уходящей к лесу, мог бегать серый силуэт в снегу. «Леди жива», повторила она про себя. Эта мысль была болезненной, но и единственной тёплой. Там, в лесу, Леди свободна. Не в цепях, не в узде, не под мечом. Свободна. И только один человек в этом караване, кроме неё самой, знает об этом. Сандор Клиган. Имя всё ещё звучало внутри как-то неприятно и склизко. Но теперь вперемешку с тёмным, тяжёлым, непонятным чувством, которое не было ни благодарностью, ни страхом, а чем-то промежуточным. Дорога на юг тянулась днями. Сначала вокруг были те же знакомые северные пейзажи: серый лес, редкие деревья, снег, ветер. Потом снег начал исчезать, оставляя после себя мокрую землю, грязь и холодные лужи. Лошади шлёпали копытами по жиже, колёса повозок вязли, и каждый вечер люди ругались, оттирая от грязи сапоги. Санса видела это всё из окна кареты. Иногда ей казалось, что она смотрит на чужую жизнь, которая течёт снаружи. Король то ехал рядом верхом, то пересаживался к королеве, то спрыгивал, чтобы пройтись. Принц почти всегда был на лошади, красивый, ровно держащийся в седле. За ним тянулась свита. И всегда где-то неподалёку виднелся чёрный силуэт. То чуть впереди, то сбоку, то у края дороги. Иногда он ехал один, иногда рядом с другими стражниками. Первые несколько дней она старалась вообще не думать о нём. Получалось плохо. Стоило карете дёрнуться на яме, как снаружи раздавалось грубое ругательство, и голос был знакомым. На седьмой день её всё-таки посадили на лошадь. Королева заявила, что юной леди полезно привыкать к седлу, а не к подушкам, если она собирается жить при дворе. Мать колебалась, но уступила. Санса взобралась на светлую кобылку, плотно укутав ноги. Дорога уже была без снега, но холодная и грязная. Лошади фыркали, повозки скрипели, запах мокрой земли бил в нос. Она старалась сидеть прямо, как учила септа, вспоминая, как это выглядит в песнях. Леди верхом, рядом с принцем, в лучах солнца. В реальности рядом шли стражники, принц ехал впереди с королём, а солнце спряталось за низкими облаками. Когда кобылу вдруг обдал парный запах другого коня, она дёрнулась боком. Копыто соскользнуло в грязь, Санса подалась вперёд, пальцы сжали поводья слишком поздно. Мир на секунду поплыл, земля рванулась навстречу. Кто-то резко перехватил повод. Лошадь дёрнулась вверх, фыркнула, но устояла. — Держи крепче, леди, — хриплый тихий голос прозвучал совсем рядом, так, чтобы это услышала лишь девочка. — Это тебе не прогулка по двору. Санса сглотнула и, не рискуя выпрямляться сразу, посмотрела в сторону. Лошадь Сандора шла почти вровень с её кобылой. Он держал её повод в своей левой руке, почти не глядя на неё. В правой всё так же уверенно лежали поводья его собственного коня. Доспехи звякали при каждом шаге. Немного погодя, он отпустил её узду так, словно и не держал. Его лошадь снова отошла чуть в сторону, выравниваясь с общей линией. Взгляд скользнул по ней ещё раз. Ноги в стременах, слегка трясущиеся руки, не такая уж и уверенная посадка. Убедился, что она не рухнет в ближайшую яму, и отвернулся. Санса несколько минут слышала только своё дыхание и стук собственного сердца. *** Ночами они останавливались лагерем в стороне от дороги. Ставили палатки для короля и королевы, костры для стражи, выкапывали неглубокие ямы, чтобы прятать золу. На севере ещё попадавшийся снег сменился сухой, холодной травой. В небе было больше звёзд, чем она привыкла видеть из-за стен. Санса сидела у своего небольшого костра с другими дамами, завернувшись в плащ. Лёгкие южные платья, которые порадовали её в комнате, здесь приходилось прятать под тёплыми накидками. Один раз она достала серое, то самое, тяжёлое. Надела его, и почувствовала, как будто Винтерфелл снова рядом. Из дальнего круга огня доносился грубый смех. Стража, оруженосцы, солдаты. Иногда кто-то громко ругался, иногда кто-то начинал петь нехитрые, грубоватые песни. Пару раз она слышала, как всплывает слово «Пёс» и «Клиган». В голосах была смесь страха и уважения. Она не смотрела туда, но иногда ловила боковым зрением смутное движение: силуэт, сидящий ближе к тени, чем к огню. Ему было достаточно одной кружки эля, котелка с похлёбкой и меча рядом. Раз ночью, когда все уже почти разошлись по палаткам, Санса вышла на минуту, чтобы просто подышать. В лагере было уже тихо, только где-то дальше фыркали лошади и потрескивали последние угли. Она остановилась чуть в стороне, глядя вверх. Звёзды казались крупными, холодными. Где-то там, на севере, над лесом, по снегу могла бежать Леди. — Если будешь гулять одна, — сказал голос справа, из темноты, — найдётся кто-нибудь глупее меня. Решит, что позабавиться над маленькой Пташкой, это хорошая идея. Она вздрогнула. В паре шагов, прислонившись к телеге, сидел Сандор. В тени его лицо почти теряло шрамы, оставались только глаза. Ей не стоило выходить без сопровождения матери или придворных дам. — Я… я просто вышла подышать, — тихо ответила Санса. — Дыши ближе к своим, — хрипло сказал он. — Тут хватает тех, кто ради забавы испугает девчонку. Потом мне же их бить. Он говорил без особой грубости, скорее устало. Как человек, который заранее знает, к чему приведут ночные глупости, и не хочет с ними связываться. Санса кивнула, хотя не была уверена, что он вообще видит этот кивок. Он проводил её взглядом. В голове на секунду мелькнуло: «Она знает, что я волчицу не зарубил. Всё ещё молчит. До сих пор молчит. Умница или дура?» Ответа он не нашёл. Больше за весь путь они ни разу не пересеклись и не проронили ни слова друг другу. *** Юг начинался не сразу. Сначала стало меньше ветра. Потом на дороге появилась редкая пыль, сухая, въедающаяся в плащи и волосы. Ещё через пару дней слякоть исчезла окончательно. Земля стала жёлтоватой, воздух теплее, чем должен был быть в это время года. Пахло не только дымом, но и влажной землёй, чем-то цветущим. Санса в первый раз сняла тёплые перчатки и не замёрзла. Потом расстегнула верхнюю застёжку плаща. Серое платье осталось на дне сундука, а лёгкие голубые и золотистые ткани больше не казались такими неуместными. Когда, наконец, впереди показались стены Королевской Гавани, пыль, шум и чужой запах ударили в неё сильнее, чем она ожидала. Город был не похож ни на что, что она видела. Сотни крыш, башни, вдалеке — красный камень замка, выше остальных. Карета тряслась на камнях, колёса громыхали, люди кричали, собаки лаяли, где-то плакал ребёнок, где-то ругались. Запах моря, рыбы, дыма, пота, гниющих отбросов под стенами, всё это смешалось в один тяжёлый, удушливый воздух. *** Королевская Гавань оказалась не похожа ни на одну песню. Она пахла гарью, жареным мясом и нечистотами. Но Сансa всё равно старалась держать подбородок повыше, спину ровнее, говорить с служанками мягко и чопорно, как её учила мать. Она была предназначена для принца — и принц должен был видеть в ней леди. Первую ночь в Королевской Гавани Санса почти не спала. Комната была не похожа ни на одну в Винтерфелле. Стены — красный камень, тёплый на вид. Окно было узкое, но из него доносились чужие звуки: не вой ветра, не крик ворон, а гул города. Где-то лаяли собаки, орали пьяные, звякала цепь на корабельной мачте. С моря тянуло солью и гнилью, а не снегом и сосной. Постель была мягче, чем дома. Простыни были тонкие, гладкие. Одеяло лёгкое, не тяжёлый шерстяной тулуп. Санса лежала на спине, глядя в тёмный потолок, и всё время ловила себя на том, что ждёт, когда по каменным коридорам пройдёт дозор, загремят цепи на воротах, завоет северный ветер в щелях. Ничего этого не было. Вместо этого под окнами кричал ночной торговец рыбой. Она перевернулась на бок, подтянула колени, нащупала под подушкой маленький мешочек. Ошейник Леди был там, холодный и твёрдый. Она сжала его в ладони, словно от этого вокруг должно было стать чуть темнее, чуть тише, чуть севернее. Утро началось с шума. Служанки влетели в комнату почти одновременно: одна раздвинула шторы, другая развела огонь в маленьком камине, третья принесла воду и поставила ее греться. За дверью кто-то громко спорил, унося и внося сундуки. Замок жил. — В Королевской Гавани утром всегда людно, миледи, — доверительно сказала одна из девиц, помогая Сансе натянуть тонкую нижнюю рубашку. — Зато днём, если смотреть с башни, море блестит, как чаша с вином. Санса кивнула, хотя представить море как чашу с вином было трудно. Для неё оно пока было скорее чем-то огромным и бесформенным. Её одевали, как леди при дворе королевы. Лёгкое золотистое платье, чуть теплее, чем самое тонкое из привезённых, но всё равно непривычно воздушное после северной шерсти. Пояс, вышитая лента в волосы. — Королева пожелает увидеть тебя перед обедом, — напомнила мать, заглянув в дверь. — Помни: держись прямо, говори мало, слушай много. «Как в песнях», подумала Санса. Там юные леди всегда правильно кланяются и улыбаются, и королевы любят их за скромность и мудрость. Красный Замок оказался больше, чем казался издали. Коридоры тянулись, петляли, иногда неожиданно упирались в галерею с арками, из которой открывался вид на море или на хаос крытых черепицей крыш. По стенам висели гобелены с львами, охотами, битвами, гербами, которых Санса никогда раньше не видела. Камень здесь был не серый, а красноватый, тёплый, словно напитанный южным солнцем. Служанка вела её по этим коридорам, как когда-то ее вели по коридорам Винтерфелла, но здесь всё казалось ближе, теснее, шумнее. Слуги сновали туда-сюда, носили кувшины, свёртки, корзины. Рыцари в золотых плащах стояли у дверей, опираясь на копья, и оглядывали всех снизу вверх. Винтерфелльская стража так не смотрела. Санса повторяла про себя уроки: кому как кланяться, кого как называть, в каком порядке приветствовать. Имя королевы было первым. В малом зале, куда её привели, было светло. Сквозь узкие окна падали полосы солнечного света, играли на золоте и полированных чашах. Королева сидела в кресле чуть выше остальных дам. Золотые волосы, безупречная осанка. Рядом с ней — несколько женщин из свиты, дамы помладше и постарше, девицы не старше самой Сансы. Они переговаривались, хихикали, будто всё здесь им было давным-давно знакомо. — Леди Санса, — произнесла служанка. Сердце дрогнуло. Санса сделала реверанс, как её учили, голову чуть наклонила, глаза опустила, но не слишком низко. — Ваше Величество, — сказала она. — Для меня честь… Королева кивнула, изучающе оглядывая её с головы до ног. В этом взгляде было меньше тепла, чем в зимнем солнце. Девочка насторожилась. — Ты хорошо держишься, — сказала Серсея. — Признайся, Винтерфелл кажется тебе сейчас слишком… грубым? Санса запнулась. Честный ответ был: «Нет», но правильный — другой. — Здесь всё… прекраснее, Ваше Величество, — осторожно сказала она. — Светлее. Я благодарна, что могу быть рядом с вами и принцем. Королева чуть улыбнулась. Улыбка не дошла до глаз. — Научишься говорить меньше и значить больше, — негромко сказала она. — В этом и есть придворная жизнь. За спиной королевы кто-то тихо хихикнул. Санса не стала смотреть, кто именно. Дни в Красном Замке потянулись, похожие и разные одновременно. Утром — уроки с дамами королевы. Санса училась новым манерам, другим поклонам, правилам, о которых в Винтерфелле ей и не говорили. Здесь люди жили ближе, теснее, и любая мелочь могла стать поводом для шёпота. Кто как коснулся другого, кто как улыбнулся, кто слишком долго задержал взгляд на чьём-то муже. В обед — малые трапезы, где король редко появлялся трезвым, а королева — всегда собранной. Принц то смотрел на Сансу с вежливым интересом, то отводил глаза, скучая. Иногда он бросал ей пару реплик, иногда мог весь день говорить только с друзьями или с матерью. Вечерами — большие залы, вино, музыка, смех. Красный камень дрожал от гулких голосов. Санса, сидя там, старалась выглядеть так, как должна была выглядеть невеста принца: ровная спина, мягкая улыбка, внимательный взгляд. Она ловила каждое слово, пытаясь понять, где здесь правда, а где придворная игра. Иногда она думала о том, что в Винтерфелле все слова были тяжелее, но яснее. Сандор был постоянно где-то рядом, но его как будто не было. Он стоял у дверей, опирался спиной на колонну, шёл за принцем в двух шагах. Солнечный свет подчеркивал его шрамы ещё сильнее, чем северный. Он казался здесь чужим не меньше, чем она. Только он умел скрывать это за хриплой грубостью и равнодушным взглядом, а она — за вежливыми улыбками. Санса старалась не смотреть на него открыто. Ей казалось, что в каждом зале, где они оба присутствуют, между ними натянута невидимая нить: ошейник Леди, кровь на снегу, отец в лесу и кабан, который не добрался до него, избитый стражник. Всё это то, о чём нельзя говорить, тем более его благодарить. Иногда, когда король громко смеялся над какой-нибудь грязной шуткой, а дамы делали вид, что не слышат, Санса ловила себя на том, что думает совсем не о том, что происходит за столом. Она представляла, как в глубине северного леса по снегу бежит серый волк, оставляя лёгкие следы. *** Турнир устроили одним днем, будто Красному Замку не хватало ещё одного повода шуметь и пахнуть кровью. С утра двор и внешние площадки вокруг арены заполнились людьми. Выносили ограждения, натягивали флаги, ставили лавки для знати. Слуги носили кувшины с вином, тянули корзины с яблоками и жареным мясом. Король хотел зрелищ — громких, простых, таких, чтобы «все помнили». Королева хотела порядка и блеска. Принц хотел победы своих стражников и восторга толпы. Сансу усадили рядом с Джоффри на помосте для знати и гостей. Место было хорошее, вид открывался на круглый песчаный плац, а сверху — на плотное море лиц. Она сидела прямо, как учили, в светлом платье, спокойная и почти безучастная с виду. Джоффри то наклонялся к ней, то отворачивался к слугам, отпуская злые шутки о доспехах соперников и их «жалком виде». Сансa улыбалась вовремя и ровно, но внутри чувствовала странную пустоту. Ей казалось, что все эти мечи и щиты не имеют к ней отношения. Ещё недавно она бы ждала такого дня, как праздника из песен. Но Красный Замок научил её новому: люди здесь улыбаются по приказу, а кровь проливается не ради славы, а ради развлечения. Формально турнир называли рыцарским, но это было не копейное состязание и не красивая игра на честь дам. Выбрали иной порядок — на выбывание, короткие жестокие схватки. Иногда в парах, иногда почти сразу толпой, пока распорядители в цветах короля разнимали тех, кому ещё позволено жить. Кого-то действительно щадили. Если противник падал удачно или был слишком знатен, к нему бросались оруженосцы, стаскивали шлем, помогали подняться. Слышались благородные возгласы, рукопожатия, показные поклоны в сторону помоста. Но других не щадили вовсе. На песке оставались тёмные пятна. Один рыцарь из западных земель слишком медленно поднялся на колено — удар меча нашёл его раньше. Другой, молодой и красивый, попытался добить соперника «по правилам», и за это сам получил клинок под рёбра. Толпа реагировала одинаково на всё: криками, смехом, рёвом восторга. Люди хотели крови не меньше, чем вина. Санса смотрела на это безучастно. Несколько раз её взгляд уходил в сторону. Потом на арену вышел Пес. Она заметила его не сразу — только когда волна шума внизу резко сменила тон. Толпа всегда чувствует хищника. Вышел человек в тёмном, без того сияния, которое носили остальные. Сандор не поклонился толпе. Не показал публике клинок. Он встал на песок так, будто вышел на работу. Первый противник был крупным, уверенным, в хороших доспехах. Он сделал красивый выпад, показал технику — настоящую, турнирную. Сандор ответил просто: сбил удар, шагнул вплотную и ударил так, что противник рухнул на спину, как мешок. Потом — ещё один удар, уже без лишних движений. Шлем с глухим звоном ударился о песок. Санса не пошевелилась, но почувствовала, как внутри что-то стянулось. Второй был быстрее. Третий — осторожнее. Четвёртый, кажется, надеялся взять его на выносливость. Но Сандор не давал никому времени. Он был безжалостен — как в тот день в Винтерфелле, когда ломались кости под его рукой. Как в те моменты, которые она старалась забыть и всё равно помнила слишком ясно. Она поймала себя на том, что перестала слушать Джоффри. Перестала замечать шёпот дам, смех короля, даже музыку труб. Всё внимание оказалось приковано к человеку на песке — к тяжёлым шагам, к тому, как работает его плечо. Толпа ревела каждый раз, когда он побеждал. Слово «Пес» летало по арене, как брошенный костяной кубик. Кто-то кричал его имя, кто-то — прозвище. Кому-то было страшно. Кому-то — весело. Она же просто смотрела. Когда дошло до последней схватки, воздух словно стал плотнее. Против Сандора выставили человека, которого зрители ждали не меньше самой победы: высокого, тяжёлого, с репутацией безжалостного убийцы на войне. Его называли «Бык из Черноводья» — совсем не из-за знатности, а из-за того, как он умел ломать строй и людей. Санса никогда не слышала это имя прежде, но по тому, как оживился помост и как поднялся гул у народа, поняла: это не очередной глупец с мечом. Они сошлись без прелюдий. Первый обмен ударами выбил искры из стали. Второй — заставил обоих сделать шаг назад. Этот человек не падал от одного толчка, как остальные. И именно тогда у Сансы почему-то сжалось сердце. Она не смогла бы объяснить причину. Ей следовало бояться Пса. Следовало помнить шрамы, кровь, холодный голос. Но девочка боялась за него. Сандор пропустил удар по плечу — не смертельно, но достаточно, чтобы толпа выдохнула разом. Он будто разозлился не на противника, а на сам факт, что ему посмели оставить отметину. Потом пошёл вперёд — тяжело, неумолимо. Два удара — один в щит, другой под руку. Противник качнулся. Третий удар отнял у него равновесие окончательно. Сандор добил. Без лишней торжественности, крика и поклонов. На арене поднялся рев. Люди вставали с мест. Кричали имя победителя, требовали награду показать немедленно. Король был доволен. Принц сиял так, словно победил сам. Санса сидела ровно, но только теперь поняла, что её пальцы сжали ткань платья слишком крепко. После пира в честь турнира она шла по коридору одна. Шум оставался снаружи, как далёкий гул моря. Камень Красного Замка снова стал тихим и прохладным. Он появился из-за поворота внезапно — без шлема, с чуть потемневшей от пота прядью волос у лба. На рукаве — следы крови, уже подсохшие. Он шёл один, без свиты, будто награды и крики закончились за пределами его мира. Санса остановилась. — Милорд, вы… победили, — сказала она тихо, с искренней улыбкой. — Поздравляю. Сандор посмотрел на неё с тем выражением, которое она давно научилась узнавать: смесь усталости и грубой прямоты. — Поздравляй своего принца, — ответил он. — Это ему нужны праздники. Сандор прошёл мимо, бросив напоследок, почти лениво: — И не смотри на меня так, Пташка. Мы не в балладе. Санса осталась в коридоре одна. *** Песни появились как будто сами собой. В первый раз её попросила одна из придворных дам. В малом зале завершился обед, разговор зашёл о балладах, кто-то вспомнил старую историю о храбром рыцаре. Кто-то заговорил о том, что на Севере, должно быть, поют другие песни. — Леди Санса прекрасно поёт, — вставила свое слово Королева. — Она знает множество благородных баллад. Несколько голов повернулись. Сердце Сансы подкатило к горлу. — Если Ваше Величество позволит… — прошептала она. Королева кивнула, откинувшись на спинку кресла. В клетке птичка томится, ей полёт незнаком. Вот и я словно птица, в замке я под замком. Встанет солнце над лесом, только не для меня. Ведь теперь без принцессы Не прожить мне и дня. Что же это такое, Что случилось со мной? В королевских покоях Потеряла покой. Санса продолжила петь. Принц слушал с вежливой улыбкой, иногда бросая быстрый взгляд на мать, словно сверяясь. Королева смотрела спокойно, чуть прищурившись. Несколько дам шептались, кто-то прислушивался, кто-то просто смотрел на наряд. Санса всё это чувствовала краем внимания. В центре были только мелодия и слова, которые она знала с детства. Девочка не просто так выбрала именно эту песню. Когда она закончила, в зале раздались негромкие аплодисменты. Королева сказала: — У тебя приятный голос. Придворной даме это пригодится. Принц улыбнулся чуть шире. — Ты будешь петь мне ещё, леди, — сказал он. — У нас здесь любят… хорошие песни. Санса опустила глаза, чувствуя и стыдливую радость, и странную пустоту. Только потом, садясь обратно, она заметила у дверей тёмный силуэт. Пёс стоял в тени, как обычно, но голова была повернута в её сторону. На шрамах свет не задерживался, а в глазах на миг мелькнуло что-то, похожее на внимание, а не на скуку. Он сам удивился, что дослушал до конца. Хотя прошлая баллада понравилась ему больше, настроение тогда было ни к черту. Песни при дворе он терпеть не мог. Голоса были слишком сладкими, слова — слишком лживыми. Рыцари в чужие балладах всегда были честными, короли — мудрыми, дамы — верными, а чудовища отступали перед доблестью. Всё это плохо стыковалось с тем, что он видел каждый день под этими же сводами. Но голос рыжей пташки в красном камне звучал иначе. Не потому, что песня стала правдивее. Просто в этом голосе ещё не было того фальшивого надрыва, который он слышал у некоторых придворных певиц. Была чистота. Дурацкая, девичья, но чистота. Он слушал и думал о том, что она когда-то смотрела на него в лесу так же открыто, как сейчас пела. И о том, что в её голосе звучит северный снег, а в словах других песен, которые она учит специально для королевы — чужие, южные сказки. Он не любил такие мысли. Они мешали делать его работу. *** Санса пела не каждый день. Иногда её просила королева, иногда — дамы. Порой принц требовал: особенно после скучного дня, когда охота не удалась или турнирные разговоры заходили в тупик. Тогда он закидывал ногу на ногу, опирался щекой на кулак и приказывал: — Леди Санса, спой что-нибудь весёлое. Про рыцаря и дракона. Или про прекрасную королеву. Она знала много баллад про рыцарей, чуть меньше — про королев. Про королев чаще песни были осторожные. Она выбирала те, в которых победа всегда была на стороне «правильных». Пела о принцах, которые спасали девиц из башен. О мужчинах, которые не боялись чудовищ. О девушках, которые ждали и верили. Люди в зале слушали, кто с усмешкой, кто со скукой, кто с некоторым удовольствием. Для многих это было уже просто фоном к еде и вину. Сандор редко смотрел прямо на неё, вернее, после того раза и вовсе не смотрел. Но слух у него был хороший. Он слышал, как изменился её голос за первые недели в гавани. С самого начала был чистым, но потом к нему примешалось ещё что-то. Не фальшь, нет. Скорее осторожность. Как будто она каждый раз проверяла словами не только ноту, но и реакцию зала. Кому можно петь о настоящих королях, а кому лучше про далёких, выдуманных. Иногда, в особенно грязные дни, когда ему приходилось вытаскивать пьяного принца из переулка или ломать кому-то руку по его прихоти, этот голос действовал, как вода на раскалённый камень. Гарью не переставало пахнуть, но треск в голове становился тише. Он сам себе в этом не признавался. Да и не хотел. Королевская Гавань постепенно перестала казаться Сансе чем-то чужеродным и стала… просто местом, где она хорошо живёт. Она научилась не морщиться от запаха улиц, если окно вдруг открывали слишком широко. Поняла, как ходить по двору, чтобы не запачкать подол в самых грязных лужах. Запомнила имена дам и тех, о ком лучше говорить только хорошо или вообще не говорить. Она поняла, что король бывает смешным, но чаще — грубым. Что королева может улыбаться, как статуя, и словом одним ломать чужую репутацию. Что принц умеет быть вежливым и даже милым, когда хочет, а когда не хочет — его глаза становятся холоднее, чем северный лёд. Однажды вечером, когда королева и придворные дамы уже устали от разговоров, а король ушёл спать раньше обычного, в малом зале остались лишь несколько человек. Принц полулежал в кресле, лениво листал рукопись, которую ему подал мейстер. Санса сидела поодаль с другими девицами, слушая вполуха пересуды. — Леди Санса, — вдруг сказал Джоффри. — Спой. Голос прозвучал так, будто он бросил кость собаке. Сердце на секунду оборвалось. Она поднялась. На этот раз она выбрала балладу о юном принце, который победил чудовище не мечом, а милостью. Так, как учила септа: песня должна льстить, но не слишком явно. Голос её раскачал тишину, как лодка воду. Каменные стены отдали звук мягким эхом. Принц слушал, подбородок чуть выше, взгляд ускользающий. Королева, сидевшая чуть сбоку, разглядывала ногти. Санса пела, и в какой-то момент сама услышала, как в словах про «прекрасного принца» и «чудовище, побеждённое милосердием» её голос стал чуть тише. Она почти физически почувствовала взгляд из тени, у дверей. Сандор стоял там, как обычно. Казалось, он смотрит не на неё, а куда-то над её плечом. Но когда она произнесла слово «чудовище», его рот еле заметно дёрнулся. Она допела, сделала реверанс, села. Принц похвалил, королева кивнула, дамы шепнули что-то между собой. Всё, как положено. Позже, когда зал опустел и она шла по коридору к своим покоям, ей навстречу попался Пёс. Он шёл медленно, чуть сутулясь, как человек, у которого день вытащил все силы до дна. Меч висел на поясе, шаги отдавались гулом. Они поравнялись почти без остановки. Санса прижала к груди свиток с текстами песен, который ей дала королева. Сансе хотелось пройти мимо, как подобает леди: спокойное лицо, никакого взгляда в сторону. Но слова сами сорвались. Она была удивлена своей смелости. — Вам… не нравятся баллады, — сказала она, не поднимая на него взгляд. — Я видела. Он остановился лишь на миг, повернув голову. — Мне не нравятся сказки про то, чего не бывает, — хрипло ответил он. — Но петь ты умеешь. Это прозвучало почти как похвала, если забыть, кто её произнёс. Как будто ножу внезапно поведали, что он хорошо режет. Санса не нашла, что сказать. Она только сжала свиток сильнее и кивнула, как будто приняла к сведению. Он не стал продолжать. Повернулся и пошёл дальше. За его спиной коридор снова наполнился шагами и далёкими голосами. Время в Красном Замке стало мериться не только днями и ночами, но и месяцами. Но Санса Старк была в какой-то степени счастливой, ее жизнь была как в ее мечтах, сказах и песнях. До одного момента. *** Миновал год в Королевской Гавани. Но для Сансы он застрял в горле, как кость. Сначала всё ещё было примерно похоже на сказку. Турниры. Пиры. Песни. Принц в золоте. Королева с холодной улыбкой. Санса привыкала к Красному Замку, к морю, к шуму города. Она писала домой аккуратные письма, начинала одни и те же фразы: «Мне здесь хорошо. Принц добр ко мне. Я делаю всё, как вы учили…» К перу прилипали другие слова. Она их не записывала. Кейтлин уехала почти сразу. Лорд Эддард отправил жену назад, к детям и к северу. Простился с ней. Обнял. Сказал что-то тихое, чего Санса не расслышала. Мать перед отъездом прижала её к себе, крепко, по-северному. — Пиши. И слушай отца, — сказала она. Санса кивнула, хотя внутри всё выворачивало от того, что мать уезжает, а она остаётся здесь. Но это было правильно. Так сказал отец. Так требует долг. Леди у двора королевы не плачут на глазах у слуг. Когда ворота закрылись за Кейтлин, Санса впервые почувствовала, что в Красном Замке стало по-настоящему тесно. Как в клетке, стены которой придвинули ближе. Год назад она думала, что знает, кто есть кто. Рыцари. Принцы. Короли. Чудовища. Год при дворе научил её, что все эти слова могут меняться местами так быстро, что голова кружится. Она видела, как один из «благородных» рыцарей пнул мальчишку-оруженосца так, что тот ударился о стену. Потом, на пиру, пел возвышенную песню о чести. Видела, как принц смеётся, когда двое стражников и Пес ломают человеку пальцы из-за грубого слова. Видела, как король, пьяный, обнимает её отца за плечи, а через пару дней швыряет кубок об пол и орёт, что все вокруг его предают. Видела, как Пёс, тот самый «чудовищный» Клиган, без лишних слов вытащил из толпы девочку, которую пытались затоптать лошади у ворот. Потом коротко выругался и оттолкнул её к матери, даже не глядя в лицо. Мир переставал укладываться в удобные песенные строфы. Слова «благородный» и «злой» разъезжались, как щепки в течении. Сначала Джоффри менялся при Сансе незаметно. Она знала о его жестокой стороне характера, но она никак не влияла на Сансу. Пока что. Он всё так же брал Сансу под руку, водил по саду, слушал её песни. Но между привычными вежливыми словами стали проскальзывать другие. Он мог бросить с усмешкой, смотря на стражу: «Эти тупицы даже копьё толком держать не умеют». Мог пнуть собаку, пробежавшую слишком близко. Мог, увидев нищего у ворот, поморщиться так, будто перед ним было не живое существо, а грязное пятно. Санса сначала объясняла это себе по-детски. Принцы имеют право быть резкими. Принцы выросли среди битв. Принцы несут тяжесть короны. Любимая баллада в голове подсказывала оправдания быстрее, чем сердце успевало испугаться. Потом начались жестокости при дворе, прямо у нее на глазах. По его приказу били слуг. Однажды, проходя мимо, он остановился у стен, где висели головы убитых людей. Сказал: «Так и должно быть. Иначе никто не станет слушаться». *** В какой-то момент всё слишком резко изменилось. Король уехал на охоту. Обычное дело. Эль, шутки, кабаны в лесу. Санса уже и не считала такие отъезды чем-то важным. При дворе наоборот становилось тише. Королева меньше улыбалась, но и меньше нужно было играть роль. Сначала пришли слухи. Они всегда приходили раньше вестей. — Говорят, король ранен, — шептались служанки у дверей. — Медведь. — Или вино, — мрачно отвечала другая. — Сколько он пьёт, удивительно, как сердце до сих пор держится. Потом в замок въехали измученные люди. Запылённые лошади. Кровь на плащах. Гул, как перед грозой. Сандор вернулся вместе с ними. На доспехах засохшие брызги, чёрно-бурые. В глазах — усталость. Он вошёл за носилками, где лежало массивное тело короля. Санса увидела только часть. Белую, как воск, руку. Запах вина и крови ударил в нос даже на расстоянии. Королю становилось хуже с каждым днём. Санса видела его только один раз. Его лицо было серым, губы сухими. Он пытался шутить, но шутки падали на пол, как камни. Лорд Эддард стал тише и жёстче. Он ходил по Красному Замку, как человек, который продолжает делать работу, даже когда земля под ногами уже пошла трещинами. Служанки говорили, что он всегда с кем-то спорит. С мейстером. С королевой. С Малой радой. Однажды вечером он позвал дочь к себе. Нед выглядел старше, чем должен был. Морщины у глаз стали резче. Волос потемнел от пота, хотя в комнате было не жарко. — Мы уедем на Север, — сказал он. — Когда король умрёт. Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь. Потом всё рухнуло почти сразу. Умер король Роберт и власть в городе перешла к королеве и принцу. На ступенях тронного зала стража схватила лорда Эддарда, обвинила его в измене, и Санса впервые услышала, как рядом с именем её отца звучит слово «предатель». Она пыталась прорваться к нему, но стражники перегородили путь копьями и объяснили, что теперь она «гостья» короля, то есть заложница. С тех пор дни превратились в одно и то же: закрытые двери, стража у порога, редкие прогулки под присмотром, встречи с королевой и советом, где её показывали как живой знак покорности Севера. Иногда, поздно вечером, когда она возвращалась из покоев королевы в свою комнату, ей казалось, что кто-то идёт за ней на расстоянии нескольких шагов. Тяжёлые шаги, звон доспехов. Если она оборачивалась, там был пустой коридор. Но один раз, повернув за угол, она столкнулась лоб в лоб с Сандором. Он шёл медленно, в полумраке, будто весь день стоял в дыму. Меч на боку, плечи опущены. — Санса, — хрипло сказал он. Без насмешки. Без привычного «пташка». Она хотела спросить: «Вы знаете, что с отцом?». Слова застряли. Она видела в его взгляде слишком много усталости. Он всё равно не ответил бы на заданный вопрос. — Если тебя позовут к трону, — сказал он тихо, — стой и молчи, пока не спросят. Не верь обещаниям. Даже красивым. Она не поняла. И не успела переспросить. Он уже прошёл мимо. На следующий день в душном тронном зале Санса, дрожа от страха за отца, рухнула на колени перед Джоффри и умоляла пощадить Неда, а принц, пообещав милость в обмен на признание измены, заставил Эддарда публично назвать себя предателем, но затем на площади у септы Бэйлора, уже в короне и перед ликующей толпой, отказался от своего обещания и приказал сэру Илину отсечь ему голову мечом. Санса, пытаясь удержать короля за рукав и крича, что он дал слово, успела увидеть только, как взмыло и опустилось лезвие, а мир в один короткий удар распался, потому что её отец умер. Спустя несколько дней после казни её вывели на узкий каменный мостик у стены. Солнце палило в глаза, воздух пах морской солью и гнилью с нижнего города. Санса шла, почти не замечая ничего вокруг. Лицо было пустым, как маска. Она не задавала вопросов, не сопротивлялась, просто шла туда, куда тянула стража. Отрешённость закончилась в один миг. Взгляд сам зацепился за ряд пик у края обрыва. На одной из них, чуть выше остальных, торчала знакомая голова с седыми волосами, растрёпанной бородой и застывшим, неузнаваемо чужим лицом. Голова её отца. Земля ушла из-под ног. В горле встал тяжёлый ком, из груди вырвался рваный, почти беззвучный вдох. Первой мыслью было бежать. Просто развернуться и броситься назад, лишь бы не видеть. Пятки уже скользнули по камню, но чьи-то руки сомкнулись на её плечах. Железные пальцы, тяжёлый хват. Сансу резко дёрнули на место, воздух вышибло из лёгких. Потом по щеке ударило жёсткое ребро перчатки, голова дёрнулась в сторону. Губы лопнули, по подбородку тонко потянулась тёплая струйка крови. Джоффри обернулся на звук. Его лицо на миг перекосилось странной смесью раздражения и восторга. — Подведите её, — лениво бросил он. — Пусть получше рассмотрит. Может, научится уважению. Стража отпустила её и отступила. На мостике остались только трое: маленький король, его телохранитель и девочка с Севера. Под ними чернел каменный овраг, над головой кричали чайки, ветер тянул в лицо запах моря и крови. Санса смотрела на пику, потом на спину принца, на его тонкую шею над воротом плаща. Жар ударил в голову, будто от лихорадки. Ненависть поднялась так резко, что от неё потемнел рассудок. Глаза ее тут же наполнились ненавистью, такой какой Пес видел лишь смотря на себя в зеркало после битв. Он сразу понял к чему идет дело. «Ненависть укрепляет человека не хуже всего остального.» Так думал Сандор. И Санса думала только о мести. И подалась вперед. «Если я его столкну… Если он упадёт. Если…» Пёс увидел это. На секунду его лицо дёрнулось. Он резко схватил девочку за руку и потянул на себя. Взяв белый платочек из кармана, он нежно коснулся ее губ и стер кровь одним движением. Он остановил её не из жалости к Джоффри и не из уважения к короне. В тот миг, когда Санса чуть подалась вперёд, Сандор сразу просчитал, что будет дальше: девчонка толкает принца, они оба летят вниз или хотя бы он падает, а даже если чудом выживет — плашка «покушение на короля» ляжет на неё навсегда. Её тут же растерзают стражники на месте, а Север получит войну похлеще любой. Сандор слишком хорошо знал, как быстро толпа и власть оборачиваются зверьём, и прекрасно понимал, что никого не будет волновать ни её возраст, ни горе, ни то, что принц сам всё это устроил. В его мире слабые, которые тянут руку к сильным, дохнут первыми. Он и так уже однажды вмешался в её судьбу, отпустив волчицу. Он убедил себя, что делает это из практичности, чтобы не слушать визг ребёнка. Но с того момента граница, за которой ему полагалось быть просто мечом при короле, уже треснула. Он знал: стоило однажды решить не добить — ты уже влез, уже несёшь за кого-то ответственность, хочешь ты этого или нет. В тот день песни и сказки кончились. *** Спустя несколько недель первая лунная кровь пришла утром, когда мир казался обычным. Солнце уже согрело красный камень, в окно тянуло морским воздухом. Служанка Шая растапливала воду, ворчала на южный шум за стенами. Санса поднялась с постели и сразу почувствовала странную, тянущую тяжесть внизу живота. Шагнула — и увидела на простыне тёмное пятно. Кровь. Мгновение она просто смотрела, не понимая, почему сердце ухает так сильно. Потом до неё дошло то, о чём говорила септа, от чего она краснела и отводила глаза. Теперь это случилось с ней. Настоящая женщина. Леди. Невеста принца. И одновременно — приговор. Теперь её могли выдать замуж в любую минуту, могли потребовать наследников. Джоффри. Его лицо всплыло перед глазами. — Миледи? — Шая подошла ближе, заметила испуганный взгляд Сансы. — Что… Ей не пришлось договаривать. Она сразу всё поняла. Губы у служанки поджались. — Сними простыню, быстро, — шепнула она. — Спрячь в сундук. Потом отмоем. Никому не говори. Чем позже узнают — тем лучше. Санса стояла, бледная, босыми ногами на холодном камне. Казалось, если признаться, что кровь есть, вся её жизнь окончательно переедет в этот город, к этому принцу. Север, Винтерфелл, Леди, отец, семья — всё останется там, за чертой. Они вдвоём перевернули матрас, попытались оттереть пятна с пола. Пальцы дрожали, вода в тазу розовела. Шая бросала быстрые взгляды на дверь. И, конечно, именно в этот момент она распахнулась. На пороге стоял Пёс. Без стука, без извинений. Просто вошёл, как любой страж при дворе. Взгляд скользнул по комнате, задержался на простыне, на промокшей соломе, на руках девочек, мокрых до запястий. На ногах Сансы. На её слишком широких, смущенных глазах. Ничего он не сказал. Только дольше обычного задержал взгляд на её лице и на розовой воде в тазу. Угол его рта чуть дёрнулся — не в усмешке, а как от внезапной мысли. — Королева спрашивает, почему её будущая невестка ещё не одета, — глухо произнёс он. — У вас пять минут. И ушёл. Когда дверь за ним закрылась, страх накрыл её второй волной. Не от крови, не от боли в животе, а от того, что он видел. Пёс. Тот, кто знает о Леди. Тот, кто видел её унижения на дворе, её слёзы под головой на пике, её истеричную попытку кинуться на короля. Теперь он знал и это. Знал, что она стала «женщиной» и что теперь её можно выдать замуж хоть завтра. От этой мысли стало холоднее, чем от каменного пола. И всё равно где-то под страхом жило упрямое, тихое убеждение: он не пойдёт к королеве с этим. Не побежит радостно докладывать, что Санса созрела. Если бы хотел выдать её секреты, давно бы уже сделал это. Не стал бы помогать ей с Леди. Его молчание было грубым, тяжёлым, как он сам, но именно поэтому казалось надёжным. Санса выдохнула так, словно всё это время не дышала. Шая вцепилась ей в плечи. — Быстро, — сказала она. — Наденем что-нибудь тёмное. Никогда не позволяй им видеть, что ты боишься. И не радуйся вслух, что повзрослела. Здесь это не радость. Пять минут превратили девочку в женщину. И этого было не изменить. *** Он понял всё с первого взгляда. Кровь в тазу, простыня, перевёрнутый матрас, две девчонки, мечущиеся как мыши, загнанные в угол. У северной Пташки — глаза, как у зверька в силке. Не рана или побои, другая кровь. Та, после которой девчонок перестают считать детьми. «Вот и всё, — мелькнуло у него. — Доигралась в свои песенки. Теперь ты для них не ребёнок из сказки. Ты — утроба для короны». Он стоял в дверях и думал, как быстро это случилось. В Винтерфелле она таскалась с сестрой, глазея на короля, с песнями о прекрасном принце в голове. Здесь — чуть больше года, и вот уже кровь на простыне, дрожащие пальцы, служанка, которая слишком хорошо понимает, что это значит. Для неё — страх и стыд. Для двора — сигнал: можно требовать постель и наследников. Он задержал взгляд на её лице дольше, чем стоило. Увидел не только испуг, но и то, как в ней ломается что-то детское, последняя тонкая доска моста назад, к Винтерфеллу. Сандор Клиган понял, девочке нельзя здесь оставаться. И он решил, что напьется сегодня ночью. До беспамятства. Возможно до смерти. *** В тот же день напиться не получилось, Пса поставили в недельный караул на ворота. Но спустя это время, выдался выходной день. Сандор сидел в заднем углу корчмы, там, куда дым от жаровни добирался последним, а вонь пролитого эля и людского пота стояла гуще всего. Кружки менялись одна за другой, как лица на турнире: первую он осушил, даже не почувствовав вкуса, вторую проглотил, будто хотел запить ею что-то горькое, третью уже не считал. Вино было дешёвым, разбавленным, но он пил быстро, чтобы успело ударить в голову раньше, чем снова начнут лезть в память снег за северной стеной, рыжая девчонка на мостике, голова Старка на пике, розовая вода в тазу. Дерево под локтем липло, кто-то за спиной громко хохотал, кто-то ругался, кто-то пытался петь, но для него всё это было лишь глухим фоном, шумом, который удобно заполняет пустоту. Он запрокинул очередную кружку, вытер рот тыльной стороной ладони и подумал, что если сегодня и свалится мордой в пол, то хотя бы уснёт без снов, где девчонку с севера пытает принц. Пьяный Пёс всегда был плохой идеей. В тот вечер он понимал это даже сам. К моменту, когда он выбрался из корчмы, голова гудела, но ноги держали крепко. Вино не уронило его, только смазало границы, стёрло последние тормоза. Меч на боку был тяжелее обычного, ремень впивался в кожу. Красный Замок ночью жил другим звуком. Море гудело где-то далеко, внизу хлопали волны о скалы. В коридорах гулял тёплый сквозняк, пахло камнем, жиром от факелов и чьими-то шепотами за дверями. Вниз, по лестнице, звякала цепь – караул сменялся у ворот. Поворот, ещё один, коридор, лестница. Свет факела выхватывал из темноты гобелены, лица каменных львов, щели дверей. Он увидел ее, Сансу, первым же делом поморщился, даже не сразу понимая, от чего именно. Волосы собраны аккуратно в пучок, но пара рыжих прядей выбилась на лоб. Лицо усталое. Не детское уже, но всё ещё слишком мягкое для этого замка. А потом взгляд сам скользнул ниже — на лиф, который тянул ткань, как будто платье пыталось удержать то, что уже давно перестало быть девчачьей фигурой. Грудь стала тяжелей, оформленной, как у женщины, и этот нелепый, чуть тесный корсаж только подчёркивал перемену. Осознание накрыло его не мягко, а как удар щитом в грудь: он смотрит на неё уже не как на девчонку, не как на чужую дочь, а как на женщину. Не вдруг, не с этой ночи — просто именно сейчас это стало ясно до тошноты. В голосе, в походке, в том, как она держит подбородок, в том, как тело заполнило платье — всё говорило не о щенке из Севера, а о взрослой девушке, за которую мужчины режут друг друга. Ему мгновенно стали понятны прошлые его «добродетельные» позывы в адрес Сансы. Его чувства сидели в нем все это время, просто сейчас они приобрели некую… иную форму. Он поймал это чувство, как ловят бешеную собаку за загривок. Сжал внутри и не дал ей рвануться. Никаких лишних взглядов, никаких слов мягче положенного, никаких жестов дольше, чем требует долг. Псу не положено смотреть на пташку так, как смотрят те, кто мечтают затащить её в постель. Его дело — меч, а не руки на её талии. Он упрятал эту мысль поглубже, в то же тёмное место, где лежали все его страхи и грехи, откуда доставать нельзя. Она и так настрадалась. «Выросла, пташка. А вокруг всё те же волки». Эта мысль была ближе к пьяной злости, чем к нежности. Сандор довольно трезво понял, чем это кончится: если дальше позволять себе так смотреть на неё, однажды он просто слетит с катушек. Значит, нужно сделать, как делают все грязные мужики в грязном городе. Найдёт в борделе шлюху с огненными волосами, с такими же тонкими плечами и упрямым подбородком, заставит себя видеть в ней кого угодно, только не Северную леди, и выпалит это чувство из крови самым простым, тупым способом. Не ради удовольствия, нет, а ради того, чтобы потом снова смотреть на Пташку, как на чужую: как на даму высокого рода, для которой он всего лишь страж, а не пёс, что мечтает о хозяйкиной руке. Был слишком поздний час для приличной леди. Серсея велела привести Сансу поздно вечером, без служанки, «как подобает будущей королеве», и долго, до самой ночи, говорила с ней вполголоса — о войне на Севере, о брате-мятежнике, о долге невесты короля, о том, как она должна «вести себя благоразумно, чтобы не разделить участь отца». Каждую фразу заворачивали в вежливые слова, но под шелком чувствовались железные зубы угрозы: достаточно одного неверного шага, одной лишней жалобы — и Винтерфелл зальют кровью, а младших братьев повесят рядом с головой Неда. Когда дверь за королевой захлопнулась, Санса вышла в коридор без сопровождающих: стража знала, куда ей идти, и не посчитала нужным выделять отдельный конвой для девочки, которая и так заперта в этом замке. Шая ждала в ее покоях и не имела права соваться в королевские комнаты. Поэтому Санса шла одна, держась за маленький подсвечник как за единственное тёплое, живое пятно в этом каменном зверинце, и думала только о том, как дойти до своей двери и не заплакать раньше, чем повернёт ручку комнаты. Она его заметила не сразу. Звуки шагов казались просто ещё одним ночным шумом. Санса вздрогнула только тогда, когда тень от него легла прямо поперёк её пути. Подняла взгляд и остановилась, как вкопанная. — Леди Санса, – сказал он хрипло. Слово «леди» прозвучало на его языке так, будто он им поперхнулся. — Милор.., – не успела смущенно ответить она, как он не подумал, подался вперед. Вино решило за него. Пара быстрых шагов – и он уже стоял ближе, чем следовало. Почти перекрывая ей путь, прижал к стене. Одной рукой перехватил её запястье. Не изо всей силы, но достаточно крепко, чтобы она не смогла вывернуться сразу. Подсвечник дрогнул, тень на стене дёрнулась. Санса отчетливо почувствовала запах вина. Ей все еще было некомфортно смотреть на него после того утра. Это было явно не то, что мужчина должен знать о женщине. Так думалось Сансе. Ведь он даже не ее муж. Мысль вспыхнула так странно, что Санса сама на миг опешила. «Муж…» Она никогда не примеряла это слово ни к кому, кроме золотого принца из своих старых мечтаний, и то скорее к вымышленному образу, чем к живому человеку. А теперь оно почему-то встало рядом с Псом, огромным, грубым, пьяным, знающим о ней то, чего не должен знать ни один мужчина, кроме мужа или лекаря. Щёки будто обожгло изнутри. Её смутил не столько сам факт, что он видел её кровь, сколько то, что сознание вдруг разделило мужчин на тех, кому «положено» знать о таком, и тех, кому нет, и зачем-то попыталось понять, к какой категории отнести Сандора. Это было неправильно, неприлично и страшно, и от этого только сильнее теснило в груди. — Спой, – сказал он. Слово получилось грубее, чем он хотел. Она моргнула. Теперь ей стало искренне не по себе. — Простите… что? — Спой, сказал, – повторил он. – Ту. Первую. Про принца и олухов, которые решили сбежать. В Винтерфелле пела. Помню. Он действительно помнил. Хотя должен был забыть. Зал, северный камень, её первый вечер при короле. Голос, ещё совсем детский, слова, от которых тогда хотелось только усмехнуться. Тогда это было просто фоном. Теперь – чёртов крюк, который зацепился где-то у него внутри. Санса побелела лицом, будто он ударил её. Она дёрнула рукой, но пальцы его не разжались. — Милорд… уже поздно, – прошептала она мягко, но голос уже готов был сорваться на рыдание. – Здесь нет никого… кто слушал бы песни. — Есть я, – он наклонился непозволительно близко. От него пахло вином, дымом и железом. – И мне нужно, чтобы ты спела. Ему самому это уже не казалось нужным. Но мысль в голове заела: пусть скажет вслух свою сказку про принца, принцессу и рыцаря сейчас, когда вокруг одна грязь. Она посмотрела на него. Большие, слишком ясные глаза. В них прежде всего был страх. Не тот, панический, от смерти. А тот, тихий, от непонятного. От взрослого мужчины, нависшего в пустом коридоре. От того, что его рука на её коже. Не такой страх, как на площади, когда поднимали меч над отцом, но того же рода. Санса ясно поняла, что если он захочет, она не вырвется. Не позовёт на помощь, не убежит, не вправе будет жаловаться никому. Кто поверит? «Пёс прижал её в коридоре и заставил петь». Это прозвучит как глупый сон. И всё равно под этим страхом странно шевельнулось другое чувство. Небольшое, невнятное, но оттого особенно пугающее. Мысль вспыхнула так ярко, что она сама испугалась: «а вдруг он сейчас… поцелует меня». Это было не похоже ни на одну детскую фантазию. Не то, как она представляла себе первый поцелуй раньше. Там всё было про принца, сад, журчащий фонтан, лёгкое касание губ. Здесь была каменная стена в спину, запах вина, рука, тяжёлая на её запястье, шрамы в полумраке. И всё равно мозг вдруг уцепился именно за эту картинку, как за неизбежную: он наклонится, ещё чуть ближе, его рот коснётся её губ, и её первый поцелуй будет с Псом. Не с Джоффри. Не с безымянным рыцарем из баллад. С человеком, которого она в кошмарах называла чудовищем, а в редкие минуты честности — спасителем. Тем, кто видел её в самые отвратительные моменты: с кровью на губах, с головой отца на пике перед глазами, с лунной кровью на простыне, потерянной от мысли, что ее волчицу могут убить. Что, если он окажется и первым мужчиной, который прикоснётся к ней так? От этого во рту стало сухо. Щёки будто обожгло изнутри. Ей захотелось одновременно ударить его, вырваться, убежать — и не шевелить и пальцем. «Может, он не такой уж и страшный…» мелькнуло где-то совсем глубоко, как вспышка, как обрывок мысли, от которой она сама отшатнулась. — Я… н..н..не помню слов, – попыталась она. Она помнила каждую строчку. Но память вдруг стала врагом. — Помнишь, – отрезал он. – Ты такие вещи запоминаешь. Поёшь их годами, пока голова не забьётся до краёв. Давай, пташка. Про рыцаря, который полюбил принцессу. Он сжал её запястья сильнее. Не до боли, но до того предела, где тело уже понимает: тебя не отпустят просто так. Слёзы навернулись ей на глаза сами. Нервное дыхание стало неглубоким, частым. Пламя свечи дрогнуло, отбросив их общую тень на стену: огромная фигура и тонкая, как ветка, девочка. Она начала петь. Голос сначала рвался, ломался. Но привычка взяла своё. Слова, выученные ещё в Винтерфелле, сами нашли дорогу наружу. Про рыцаря, увлечённого не той, кого ему назначил двор. Про принцессу, которая пошла за ним. Про ночь побега. Про то, как их поймали на рассвете. Про верёвки, про петли, про то, как их «по справедливости» повесили рядом, чтобы «никто больше не посмел перечить воле короны». Она дошла до этой строки и не смогла. Голос сорвался. Слова застряли в горле, будто петля сжалась уже на ней. По щеке потекла первая слеза, потом вторая. Не от физической боли. От того, насколько мерзко звучала сейчас песня. Сандор слушал, и его самого переворачивало изнутри. Вот она, его правда. Принцы, рыцари, верёвки. Она поёт, дрожа, с мокрым лицом, и всё равно произносит каждую букву правильно. Потому что так учили. Потому что иначе нельзя. «Рыцарь полюбил принцессу…» «Все умерли, пташка. Вот твой сказочный конец». Он вдруг очень ясно увидел себя в этой дурацкой истории. Не как рыцаря – нет, до этого ему, с его шрамами и прошлым, не дотянуться, даже если бы захотел. Скорее как того, кто стоит рядом с виселицей и держит верёвку. Или меч. В любом случае, на его руках всегда будет больше крови, чем в песнях. И ещё он понял то, от чего его и тянуло в этот коридор, и мутило. Ему было не всё равно, дрожит она сейчас или нет. Не всё равно, что именно ей приходится петь. Не всё равно, смотрит ли этот гадёныш-принц на неё с высоты трона, как на игрушку. Не всё равно. Слишком поздно он это понял. И слишком сильно хмель подлил к этому злость. Она натужно выдохнула последние слова куплета, попыталась вытереть слёзы плечом. Он всё ещё держал её за руки. — Довольны? – выдавила она. — Вам… нравится слушать, как всех вешают? В её голосе была не только жалоба. Там мелькнула тонкая, почти незаметная злость. На него. На себя. На песню. Он уже хотел рявкнуть что-нибудь в ответ, грубое, привычное. Вроде «вот так у нас всё и кончается». Хотел встряхнуть её, чтобы выбить из головы остатки сказок. Чтобы она, наконец, увидела мир так, как видит его он. Но кажется, она уже видела его таким… И в этот момент за спиной послышался знакомый, чуть насмешливый голос: — Любопытный вкус у королевских псов. Давить на юных леди балладами о казнях… Нужно будет рассказать об этом бардам. Сандор резко обернулся. По коридору к ним шёл Тирион Ланнистер. Один, без свиты, с кубком в руке. Лицо усталое, но глаза ясные. Он двигался так, будто просто возвращается к себе после длинного вечера, но в взгляде была холодная трезвость человека, который видит больше, чем говорит. Он остановился на расстоянии пары шагов. Окинул сцену быстрым, цепким взглядом: огромный Пес, пьяный, сжимает за руки заплаканную девчонку. Узкая полоска света от свечи, тени на стене. — Псaм обычно кидают кости, а не песни, – сухо заметил он. – Леди Санса, вы выглядите не слишком… расположенной к ночным урокам музыки. Сандор ничего не ответил. В нём боролось сразу несколько вещей: хмель, злость, стыд, упрямство. Он медленно разжал пальцы. Запястья Сансы освободились. На коже остались красные полосы. Дыхание всё ещё было скомканным. Подсвечник дрожал так сильно, что огонь почти касался краёв. — Идите, – коротко буркнул Тирион Псу. Карлик склонил голову к Сансе. — Позвольте, леди, я провожу вас, – в его голосе звучала вежливость, за которой пряталась твёрдость. Предложение, которое нельзя не принять. Санса кивнула, сглотнув. Плечи были напряжены, как натянутая струна. Она прошла мимо Пса, стараясь не касаться его плечом, не смотреть в глаза. Но запах вина и металла всё равно ударил в нос. Тирион шагнул рядом, как маленькая, но очень надёжная стена между ней и тенью в конце коридора. Он не оглядывался, просто уверенно вёл её к лестнице. Только когда их шаги стихли, Сандор понял, как крепко сжимал зубы. Челюсть ныло. Пальцы тоже. «Спаситель нашёлся, – зло подумал он. – Карлик с кубком.» Он прислонился плечом к холодной стене, закрыл на миг глаза. Вино делало голову тяжёлой, но мыслей меньше не становилось. Он вспомнил Леди, серый силуэт в снегу, отпущенный в лес. Вспомнил кровь её отца на площади. Вспомнил, как эта девчонка стояла на коленях перед троном. Вспомнил свою руку, стирающую кровь с её губ. Теперь вот это. Коридор, песня, слёзы. Он и вправду уже один раз вмешался в её судьбу, отпустив волчицу. Второй раз – когда удержал её от того, чтобы кинуться с мостика на Джоффри. Третий – сейчас, когда почти переломил ее своими требованиями. Он влез в её жизнь глубже, чем любой честный пёс имел право. И каждый раз думал, что делает это ради того, чтобы показать ей правду. Чтобы не дать сказке задушить её. А получалось так, что сам становился ещё одной тенью, от которой ей было страшно. От этой мысли стало тошно. Не от вина. От себя. Он оттолкнулся от стены и медленно пошёл дальше по коридору, в другой конец замка. Шаги гулко отдавались по камню. Песни в голове не стихали, как ни крути. «Рыцарь полюбил принцессу…» Он усмехнулся самому себе, хрипло, без радости. Как только она попала в свои покои, сон для Сансы пришёл быстро: девушка стояла будто бы в каком-то коридоре или в зале, или в лесу, всё сливалось в сероватый полумрак, и вдруг чья-то большая ладонь легла ей на талию, уверенно, так, как держат не ребёнка, а женщину. Тело за её спиной было широким, горячим, она чувствовала сквозь ткань локтя твёрдость доспеха или кожи, грубое дыхание у виска, а потом, как наклоняются к ней и касаются губами, осторожно, почти бережно, но всё равно слишком по-взрослому, так, как никто никогда её не целовал. Ни мать, ни отец, ни сестра, ни брат. Она пыталась обернуться, поднять голову, разглядеть, кто это: принц ли в золоте, рыцарь в сияющих латах или высокий человек в тёмном, с шрамами, но каждый раз, когда взгляд поднимался выше груди, лицо тонуло в тени, расплывалось, как в воде, а голос, когда он что-то шептал ей на ухо, смешивался из нескольких сразу то мягче, то грубее, то знакомей, то совсем чужой. От прикосновений ей становилось одновременно страшно и тепло, пальцы дрожали, но отступать не хотелось, и именно это пугало сильнее всего. Она уже почти узнала, чьё это тело так легко удерживает её, когда сон вдруг разорвался, как тонкая нить, и Санса проснулась в темноте своей комнаты с колотящимся сердцем, до боли вцепившись руками в простыню и стыдясь не меньше того, что не смогла увидеть лица, чем того, что вообще позволила себе такое во сне. *** Это случилось также неожиданно, как казнь отца. Словно Санса снова оказалась в кошмаре. Город к этому дню уже давно кипел, как котёл, забытый на огне. Санса видела, как меняется Королевская Гавань, ещё до того, как начались открытые крики. Сначала просто стало больше худых лиц. Потом – пустых лотков на рынке. Потом – ругани вместо приветствий. Люди стали смотреть на королевские кортежи не с любопытством, а с сжатой злостью. Она слышала, как по коридорам шепчут слово «голод». Слышала, как дамы при дворе жалуются, что вино развели сильнее обычного, а повара «экономят на специях». Мимо неё прятали глаза те слуги, что приносили новости с улиц: из-за стен пахло не только жареным мясом, но и горелой соломой, тухлой рыбой, гнилью. В тот день, когда принц с матерью возвращались с пристани, город наконец перестал сдерживаться. Солнце било в глаза. Воздух был густым от пыли. Они шли по узкой улице, зажатой между серыми домами, в окружении золотых плащей. Впереди – Джоффри, в блестящих золотых доспехах, подбородок высоко. Рядом с ним – королева, лицо неподвижное, как маска. Позади – свита, стража, лорды. Санса шла чуть позади королевы, как того требовал дворцовый порядок. Платье было слишком хорошим для этой улицы – шелк, вышивка, мягкая ткань цеплялась за каждый случайный порыв ветра. Запах моря смешался с запахом толпы: пот, дым, вино, тухлые отходы. Толпа была не такой, как на турнирах. Не радостной, не возбуждённой. Голодные лица, впалые щёки, красные от солнца глаза. Люди тянулись ближе, пока стража отталкивала их древками копий. — Ваше Величество! — кто-то крикнул. — Нас кормить будут?! — Детям жрать нечего! — другой голос. Более хриплый, злой. Санса держалась, как её учили. Подбородок чуть выше, взгляд мягкий, но отведённый. Она не отвечала на крики, не всматривалась в лица. Она была невестой короля, леди, украшением, а украшения не спрашивают, что им видно. Пока кто-то не бросил что-то отвратительное. Это выглядело сначала как комок грязи. Он пролетел дугой над парой шлемов и с глухим чавкающим звуком ударил принца в плечо, разбрызгавшись коричневой массой. Запах ударил в нос сразу, это была не грязь. Навоз. Мир на секунду застыл. У Сансы внутри всё сжалось. На миг она даже не думала о Джоффри, только о том, как сейчас вспыхнет его лицо. — Кто это сделал?! — выкрикнул он, выпрямляясь, как ужаленный. Глаза вспыхнули безумием. — Кто?! Толпа уже гудела. Крик из одного конца перекидывался в другой, обрастая новыми словами. «Жрать!» «Король!» «Лжец!» «Смерть!» Камни, обломки, ещё что-то полетело в сторону кортежа. Золотые плащи сжались плотнее. Лошади взвились, фыркая, кто-то упал под копыта. — Уводите его! — голос королевы прорезал гул. — В замок, немедленно! Пошло смятение. Кто-то из стражников ударил копьём в сторону толпы – не для того, чтобы убить, а чтобы оттолкнуть. Кто-то уже рубанул всерьёз. Люди завизжали. Крик боли, крик ярости, крик страха смешались в один вой. Санса пыталась держаться рядом с королевой, но поток тел сделал своё. Её толкнули в бок, потом в другую сторону. Чей-то локоть ударил в плечо, её отрезало от зелёно-золотого пятна королевского плаща. Перед глазами мелькали шлемы, куски неба, чьи-то руки. — Леди Санса! — крикнул кто-то. Золотой плащ? Голос утонул в реве. Её оттолкнуло назад, в сторону дома, чей фасад тёмным пятном нависал над улицей. — Сюда! — чей-то голос, уже совсем близко. Не стража. Грубый, хриплый. Грязная рука схватила её, резко дёрнула в сторону тёмного проёма. Подсознание ещё пыталось ухватиться за мысль «спастись», но тело уже понимало другое. Пахло мочой, перегаром и тухлой капустой. Это был узкий переулок между домами. Её втолкнули туда, спиной к шершавой стене. Камень поцарапал кожу под платьем. В горле застрял крик, но воздух вырвали раньше звука. — Глянь, что у нас тут, — сказал один, хрипя. — Сама невеста короля, а? — Пусть почувствует, как простой люд живёт, — второй засмеялся, запах его дыхания был хуже, чем запах улицы. — Сейчас сама умолять будет… Пальцы вцепились в ткань. Кому-то удалось сдёрнуть с неё пояс, платье поехало вниз по плечу. В голове было только одно: «Нет. Нет. Только не здесь. Только не так». Она попыталась сказать что-то, как её учили «милорды», «пощадите», «король не позволит», но слова пропали в чужом хохоте. Её запястье заломили, другое прижали к стене. Колено упёрлось ей в бедро, не давая ударить. Мир сузился до запаха грязи, насмешливых лиц и грубых, чужих рук. В какой-то момент она перестала даже пытаться звать на помощь. Здесь никто не услышит. Там, на улице, все заняты тем, чтобы не умереть. Ей захотелось просто исчезнуть, стать камнем, стать стеной, стать ничем. И тут всё оборвалось. Что-то разрезало воздух: короткий, очень знакомый звук. Это был звук стали. Первый крик прозвучал не её голосом. Мужской, сиплый, срывающийся на хрип. Тело, прижимавшее её к стене, дёрнулось всем весом, как будто кто-то сбил его с ног. На её платье брызнуло что-то тёплое. Она даже не сразу поняла, что это кровь и кишки, только почувствовала тепло. Рука, державшая её за запястье, ослабла. Тело обмякло, сползло вниз. Второй мужчина успел только выругаться, прежде чем звук повторился. Более глухой удар, сип. Кто-то рухнул почти у неё к ногам. В узкий проход ударил запах железа. — Вон от неё, — голос, раздавшийся над её головой, было невозможно не узнать. Она не решилась поднять взгляд сразу. Только потом, когда чужие руки исчезли, а воздух вокруг стал свободнее, она увидела его. Сандор стоял в проёме, почти перекрывая собой свет из улицы. Меч в руке, лезвие тёмное. Лицо застыло, как каменная маска. Только глаза горели, как у собаки, которую довели до бешенства. Один из тех, кто ещё стоял на ногах, попытался было броситься на него. Возможно, думал, что пьяный бунт хороший момент, чтобы проверить себя на смелость. Попробовал и рухнул, схватившись за живот. Сандор даже не посмотрел вниз. Он шагнул к Сансе. На миг ей показалось, что она перекинулась из одной ловушки в другую. Только что её держали чужие руки с грязными ногтями, теперь к ней приближается человек с мечом, лицом испачканным в пыли и чужой крови, глазами, в которых всё ещё стояла ярость. Она прижалась к стене сильнее. Платье было разодрано у плеча, ткань висела клочьями. Колени дрожали так, что стоять было трудно. Губы побелели. — Все закончилось, Пташка, — сказал он, и голос теперь был ниже, тише. Словно тот же человек говорил совсем другими связками. Сандор подал руку Сансе. Он выругался тихо, но без злости. Меч он вкрутил в ножны одним движением, потом шагнул еще ближе и просто подхватил её, как поднимают ребёнка или раненого. Легко, как будто она была невесомой. Одна рука под коленями, другая под спиной. Она дернулась, инстинктивно. — Тихо, — рыкнул он коротко. — Не время ломать шею из гордости. С его плеча свисал плащ – тёмный, грубый, пахнущий дымом и псарней. Он дёрнул его свободной рукой и накинул ей сверху, почти с головой, прикрывая рваный лиф и голые плечи. Мир стал темнее, мягче, как будто она спряталась в какой-то шерстяной пещере. Снаружи всё ещё ревела толпа. Где-то совсем рядом кто-то кричал «король лжёт!», где-то дальше кричали «разнесём замок!». Камни, стекло, треск, звон. Но здесь, в узком проёме, всё сузилось до скрипа его шагов, стука его сердца, отдающегося в грудь, и тяжёлого, резкого дыхания. Санса вцепилась в край плаща пальцами, чуть покачивалась на его руках. Её мутило. В голове крутились обрывки: грязные руки, каменная стена, глаза, полные ненависти, а потом сталь, кровь, хрип. И этот голос, который пробился через всё. Она осознала, что плачет, только когда почувствовала, как слёзы увлажняют шерсть у него на груди. Она попыталась отдёрнуть лицо, но он только крепче прижал её к себе, укрывая от света. — Смотри вниз, не по сторонам, — пробормотал он, уже выбравшись обратно на улицу. — Или лучше вообще никуда не смотри. Она не смотрела. Плащ закрывал почти всё, но сквозь щель она всё-таки увидела мелькнувшую мимо, перевёрнутую тележку, кровь на мостовой, Женщину, пытающуюся прижать к себе ребёнка. Золотой плащ, который бил кого-то ногой. Она зажмурилась. — Они… они бы… — слова застряли. Она не смогла договорить. — Да, — резко сказал он. — Бы. Он не стал говорить «нет». Не стал успокаивать, не стал лгать. И от этого почему-то стало чуть легче. Они пробивались к замку медленно. Вокруг ровом шумели люди, дрались, падали, орали. Кому-то ещё повезёт меньше, чем ей. Об этом трудно было не думать. Но каждый раз, когда кто-то пытался приблизиться слишком близко, Сандор просто поворачивал голову. Его лицо: шрамы, кровь, холодный взгляд делало больше, чем меч. Люди отступали сами. У самых ворот он наконец остановился. Стражники поспешно распахивали створки, впуская королеву, принца, лордов, раненых. — Где она была?! — чей-то голос. Кажется, королевы. — Где была невеста короля?! — Нашёл в милом обществе, — отозвался Пёс. — В переулке. Там, где вашему сыну лучше вообще не показываться. Он не стал рассказывать подробностей. И это было ещё одним видом милости. Санса почувствовала, как чьи-то руки принимают её. Королевские служанки, стража, кто-то из дам. Плащ с неё стали стягивать, но она удержала его пальцами. Не хотела оставаться без этой шерстяной стены. — Плащ оставьте, — хрипло бросил Сандор. — Её платье хуже ваших слухов. Королева посмотрела на него так, будто могла прожечь насквозь. Но промолчала. Сейчас у неё было слишком много других забот. Сансу увели вглубь замка. Шая потом будет плакать и причитать, разглядывая синяки на руках, рваный шов на платье, красные полосы на шее. Мейстер скажет, что она «отделалась легко». Дамы будут шептаться, что «горожане совсем обезумели». А она будет сидеть на кровати, завернувшись в грубый плащ, и чувствовать на себе запах дыма, пота и стали. Где-то внизу, в казармах, Пёс будет молча снимать доспехи, вытирать меч, срезать запёкшуюся кровь с лезвия. Он будет думать, что просто сделал своё дело: спас имущество короля. Невесту, которая слишком дорога, чтобы дать её разорвать голодной толпе. Но одна часть его, та самая, которую он привык прятать глубже всего, будет помнить не это. А то, как сильно дрожало её тело у него на руках. Как она прижималась к его груди не потому, что так положено, а потому, что боялась. И как впервые за очень долгие годы ему хотелось не только рубить врагов, но и выть. От мысли, что он пришёл на секунду позже, чем следовало бы. Санса же в ту ночь, засыпая в чужом плаще, поймёт только одно: в этом городе есть один человек, чьи руки страшны и грубы, чьи слова режут, как нож, но именно эти руки вытащили её из той тьмы, где уже не было бы ни песен, ни надежды. А значит, как бы ни был страшен Пёс, он всё равно страшен не так, как остальные. Санса уяснила это наверняка. И то, что пришлось пережить ей сегодня — только начало.