3 глава. Ямы

‎Феттель ‎ ‎Взрыв был чудовищной силы – даже если бы у Феттеля хватило ума подумать о спасении друга, он бы ни за что не поверил, что тот выжил. Он просто стоял в оцепенении, застыв во времени, пока кто-то не схватил его, а он не схватил Кими, и они, спотыкаясь, побрели обратно в Маранелло, чтобы помочь мирным жителям, ради защиты которых погиб Алонсо. ‎ ‎Вот только он не умер. Большая часть Феттеля всё ещё не могла в это поверить; не могла поверить, пока не увидит бы его своими глазами. Наверное, поэтому он умолял Боттаса самому отвезти его в Ямы, вместо того чтобы общаться через солдата, у которого действительно были веские причины там находиться. ‎ ‎Он сдвинул фуражку лейтенанта Рассела ещё ниже на глаза, чтобы скрыть лицо от безразличного взгляда лодочника, который вёл их с Боттасом к причалу у подножия Ям. Сажа въелась в его волосы и бороду, и ему пришлось подавить желание почесаться, как завшивленному нищему, а не как сержанту Национальной гвардии. Как и планировалось, Боттас не сводил глаз с воды, делая вид, что не замечает человека, с которым якобы никогда раньше не встречался. Феттель не сводил глаз с приближающейся тюрьмы, почти не замечая, как раскачивается лодка, когда он ступает на промокшие деревянные доски. ‎ ‎– Сержант Боттас, – поприветствовал его охранник, охранявший зловещую на вид дверь, когда лодка отплыла от причала. ‎ ‎– У меня есть донесения от генерала Вольфа, – сказал Боттас мужчине, показав ему толстый конверт с эмблемой Мерседес. ‎ ‎ Охранник отпер и с ужасным скрипом распахнул тяжёлую дверь. ‎– Ты знаешь дорогу, – он жестом пригласил Боттаса войти. ‎ ‎Он так и сделал, поприветствовав мужчину, когда тот проходил мимо. Феттель сделал то же самое, назвав своё вымышленное имя и цель. Охранник уделил ему лишь мимолетный взгляд; очевидно, он знал Боттаса и доверял ему. Феттель почувствовал легкий укол вины из-за того, что это доверие может быть подорвано из-за него. ‎ ‎Кабинет главного надзирателя находился на первом этаже, как помнил Феттель из грубого плана, который набросал для него Боттас. Вдоль коридоров на большинстве других этажей располагались тесные камеры, а самые давние заключённые, как правило, находились на нижних этажах. Поэтому он направился к одной из типичных лестничных клеток, которые располагались в каждом углу главного здания, втиснутого между фабриками и окружённого открытым производственным двором в центре. Он быстро кивнул Боттасу на прощание, и настоящий солдат направился в офис со своими донесениями. У него были довольно хорошие отношения с главным надзирателем, и он, скорее всего, провёл бы с ним несколько часов за разговорами. Этого времени Феттелю хватило бы, чтобы провести инсценированный допрос Заключённого 14, а затем уйти до того, как кто-нибудь заметит его присутствие. ‎ ‎Его сердце забилось быстрее, когда он стал пробираться по коридорам, в которых было бы совсем темно, если бы не мерцающие факелы, закреплённые на кронштейнах через равные промежутки вдоль стен. Он взял один из них и поднял над головой, чтобы освещать себе путь. Света было достаточно, чтобы видеть, но не для того, чтобы чувствовать себя комфортно; он сочувствовал бедным людям, которым приходилось проводить здесь всю свою жизнь. Хотя на фабриках были окна, по крайней мере, из этих камер к ним вели подземные ходы. Не каждый заключённый имел привилегию работать во дворе и чувствовать кожей свежий воздух. Некоторые из этих людей были жестокими убийцами и насильниками, напомнил себе Феттель; они это заслужили. Но некоторые просто выступали против монархии и хотели лучшей жизни. ‎ ‎– Сержант, – молодой надзиратель поприветствовал его, сидя на неудобном стуле. ‎ ‎Боттас сказал ему, что здесь кто-то будет и что эти люди, скорее всего, устали и будут благосклонны к человеку, одетому как сержант гвардии. ‎ ‎Феттель кивнул ему. – Сержант Шумахер. Я подчиняюсь генералу Вольфу. Мне поручено задать заключённому несколько вопросов. ‎ ‎Он поднял конверт, похожий на тот, что должен был попасть в кабинет старшего надзирателя. Боттас также верно предположил, что мужчина не отличит почерк Вольфа от поддельного. ‎ ‎– 14-й там, – он стал возиться с большим связкой ключей, ведя Феттеля с фонарëм дальше в темноту. – О чём собираетесь спрашивать? ‎ ‎– Это конфиденциальная информация, – резко ответил Феттель. ‎ ‎Надзиратель пожал плечами. – Не беспокойтесь. Я всё равно не хочу здесь задерживаться. ‎ ‎Он вытащил ключ из связки. ‎ ‎– Запри за собой, – он передал ему ключ. – Я вернусь, если вам что-нибудь понадобится. ‎ ‎Феттелю пришлось приложить усилия, чтобы на его лице не отразилось удивление и замешательство. Да, Боттас сказал, что с парнем не будет проблем, но он не ожидал, что всё будет так просто. Он приготовил множество фраз, чтобы убедить его оставить его наедине с Алонсо, но оказалось, что они ему не нужны. Он оглянулся на стул у входа в коридор. В темноте казалось, что он был слишком далеко, чтобы что-то разглядеть, но он сомневался, что его услышат. Ему всё равно нужно было говорить шёпотом – достаточно громко, чтобы было слышно ровное бормотание, но достаточно тихо, чтобы слова нельзя было разобрать. ‎ ‎– 14? – спросил он, заглядывая через решётку в каждую камеру, мимо которой проходил. ‎ ‎Это были ужасные места: тёмные, сырые и голые, с мхом, растущим прямо на камне. Из-за ужасной вони он сомневался, что там вообще есть вёдра для туалетов, а если и есть, то их редко освобождают. При мысли о том, что там может находиться кто-то, не говоря уже о его старом друге, у него сводило желудок. ‎ ‎– Что? – ответил кто-то. ‎ ‎На лице Феттеля расплылась широкая улыбка. Даже спустя столько лет он узнал этот голос. Он поспешно вставил ключ в ржавый замок и со скрипом открыл дверь. ‎ ‎– Это смело, – прокомментировал заключённый и повернул голову, чтобы посмотреть на посетителя. ‎ ‎Феттель замялся. – Можно войти? ‎ ‎Если не считать голоса, в мужчине, сидевшем у стены, едва можно было узнать прежнего. Его волосы всегда были длинные, чем у остальных, но из-за того, что в тюрьме за ними никто не ухаживал, они отросли ниже плеч, лицо покрылось густой бородой, которая в сочетании с глубокими морщинами на лице делала его старше, чем он был на самом деле. От левого виска до подбородка тянулся шрам – напоминание о взрыве, который, как думал Феттель, стал для него фатальным. Если бы не улыбка, которая растянула его потрескавшиеся губы при виде друга, сердце Феттеля сжалось бы от жалости. ‎ ‎– Фернандо, – выдохнул он. ‎ ‎Это всё ещё казалось нереальным. В голове у него было пусто, как будто он спит и вот-вот проснётся. ‎ ‎– Себастьян, – ответил Алонсо. – Давно не виделись. ‎ ‎– Неужели меня так легко узнать? – Феттель с некоторым беспокойством закрыл за собой дверь. ‎ ‎– Шумахер? – улыбнулся Алонсо. – Серьёзно? Тем более какой ещё солдат будет спрашивать у заключённого, можно ли ему войти? ‎ ‎Феттель смущённо рассмеялся. ‎ ‎–Не волнуйся, этот парень – идиот, – он указал на парня-надзирателя за столом, а затем вытянул ноги. ‎ ‎Улыбка Феттеля померкла при виде следов от тяжёлых цепей на его запястьях и лодыжках, а также шрамов, которые виднелись сквозь распахнутую рубашку на его груди. По крайней мере, он не был таким худым, как боялся. Вероятно, работа в шахтах требовала достаточной физической силы, из-за рабочих не морили голодом. ‎ ‎– Значит, ты снова солдат, – заметил Алонсо и усмехнулся, увидев выражение лица Феттеля. – Я шучу. Любой, у кого есть мозги, поймёт, что это не твоя форма – к счастью, эти ребята умом не блещут. Я гадал, как ты появишься; должен сказать, я ожидал не этого. ‎ ‎– Ты меня ждал? – удивлённо спросил Феттель, всё ещё не понимая, как к нему относиться. ‎ ‎Он думал, что жив, надеялся, что не сломлен, и мечтал, что у него появится хоть какая-то идея о том, как Феттель может ему помочь. Но он не ожидал, что тот будет таким… нормальным, будет дразнить его, как будто ничего не произошло. Из-за этого всё казалось ещё менее реальным. ‎ ‎– Ты, Кими или кто-то ещё. ‎ ‎Феттель виновато опустил голову. – Прости, что так долго. Никто из нас не знал, что ты жив. ‎ ‎– Не извиняйся, – сказал ему Алонсо. – Я не ожидал, что ты придёшь так рано. Я думал, мне придётся ждать, пока в городе начнутся беспорядки, и будут брать Ямы штурмом, как Бастилию. – Он одобрительно посмотрел на Феттеля, который всё ещё нерешительно топтался у закрытой двери. – Так гораздо лучше; я не люблю наблюдать со стороны. ‎ ‎Феттель вопросительно посмотрел на него. –Что ты имеешь в виду? ‎ ‎– Я знаю, что там происходит, – ответил он. – Люди, может, и не могут пройти здесь, но слухи разносятся быстро. Я знаю о восстаниях в деревнях; это я сказал им, что пришло время. – Он довольно улыбнулся, а затем многозначительно посмотрел на своего друга. – Я надеялся, что по пути ты тоже услышишь эти слухи. ‎ ‎–Да, – кивнул Феттель. На его глазах выступили слёзы, когда он наконец вошёл в комнату. – Рад тебя видеть, Фернандо. ‎ ‎Он протянул руку, чтобы поднять его на ноги, и крепко обнял. На мгновение показалось, что годы и тьма растворились. Себастьян Феттель не был одет как солдат, а его волосы не были перепачканы сажей. Фернандо Алонсо не был измождённым и покрытым шрамами в тюремной камере. Они были молоды, живы и не подозревали, на что способен этот мир. ‎ ‎– Я думал, ты умер, – тяжело дыша, произнёс он. Слова застряли у него в горле. – Пятнадцать лет, Фернандо. Я думал, ты умер. ‎ ‎Алонсо погладил Феттеля по спине и крепко обнял его в ответ. –Я тоже по тебе скучал. ‎ ‎– Как дела? – фыркнул Феттель, пытаясь взять себя в руки, но всё ещё не желая отпускать Алонсо. – Глупый вопрос. ‎ ‎– Мы можем поговорить об этом позже, – внезапно посерьёзнев, ответил его друг. – Ребята здесь те ещё идиоты, но не стоит испытывать судьбу. ‎ ‎– Верно, – кивнул Феттель, зарываясь руками в его волосы. – Вы уже сказали ему, что вы сержант Шумахер и допрашиваете меня по поручению генерала Вольфа, – задумчиво произнёс он. – Вы получили ответы, которых не ожидали. Возможно, генерал Вольф захочет сам со мной встретиться. Он осторожно снял руки Феттеля со своих плеч. Феттель с благоговением смотрел на него. Пока он тут плакал, его друг уже расхаживал по комнате, погрузившись в раздумья и планируя что-то, чего он не мог предвидеть ещё несколько минут назад. – Номер 6, – тихо позвал Алонсо заключённого из соседней камеры. Он лежал на тонком слое соломы, служившем ему постелью, и Феттель подумал, что он спит, но тот, должно быть, был начеку, потому что теперь он встал, потянулся и небрежно прислонился к решётке, разделявшей их камеры. Он был выше Алонсо, с такими же тёмными волосами, но более прямыми, с пробором посередине. – Время для Эль План? – прошептал он, едва шевеля губами и, казалось, больше сосредоточившись на столе в конце коридора, чем на человеке, с которым разговаривал. – Эль План? – с любопытством спросил Феттель. – Что такое Эль План? – Это долгий план, – Алонсо сделал паузу. – Но он начинается с побега. – Побег? – повторил Феттель. Алонсо посмотрел на него. – Ведь ты здесь именно поэтому, не так ли? Феттель не стал отрицать. Он посмотрел на осунувшееся, но решительное лицо собеседника и понял, что тот проделал весь этот путь не для того, чтобы просто поговорить. Разговор мог подождать. – Что от меня требуется сделать? Гасли Луна оставалась скрытой за облаками, когда Гасли добрался до перекрёстка сразу за Альпин. Дорогу освещали только звёзды, и его глаза уже привыкли к темноте. Он остановился на обочине чуть дальше по дороге и, перебирая пальцами рогатку на шее, стал ждать Ферстаппена. Он уже начал думать, что тот передумал и не приедет, или что он опоздал и Ферстаппен уже уехал, когда из города показались две лошади: одна с наездником, а другая с повозкой. Он поднялся на ноги и вернул рогатку на место под рубашкой. Если повезёт, она ему больше не понадобится. – Пьер Гасли, – окликнул его Ферстаппен, останавливая повозку, и Перес тоже поприветствовал его, сидя верхом на коне. – Лидер революции. – Прекрати, – рассмеялся Гасли. – Ты мог бы им стать, – дружелюбно заметил Перес. – Если он не добьётся этого первым, – он кивнул в сторону Ферстаппена. И тут Гасли с удивлением заметил, что рядом с контрабандистом, держащим поводья, сидит ещё один человек. – Эстебан, – удивлённо обратился он к нему. Он не знал, что Окон тоже уезжает с Ферстаппеном; Окон даже не любил Ферстаппена. – Как ты... – Он заплатил, – перебил его контрабандист, спрыгнув с повозки и подойдя к лошади Переса. – Ты тоже мог бы это сделать. Перес передал ему мешок, который Ферстаппен тяжело перекинул через плечо, прежде чем похлопать животное по крупу. – Увидимся в Париже, – сказал он своему товарищу. – В обычном месте. Перес кивнул. – Только помни, что это оружие не для нас. – Я знаю, – отмахнулся Ферстаппен, которого эта мысль явно раздражала. – Мы просто тестируем их – нет смысла продавать бракованную продукцию. – Конечно, – Перес дерзко улыбнулся ему. Он вонзил шпоры в бока жеребца, который эффектно встал на дыбы, прежде чем ускакать галопом. Гасли с восхищением смотрел ему вслед. Когда-нибудь я буду таким же, – пообещал он себе. Или даже лучше. – Ну что ж, – Ферстаппен грубо бросил мешок на землю. – Посмотрим, что ты умеешь. Он развязал мешок и достал два ружья военного образца. Гасли и Окон уставились на него, пока он доставал патроны для ружей и небрежно прислонял их к тележке. – Где ты берёшь эти штуки? – с благоговением спросил Гасли. Ферстаппен загадочно пожал плечами. – В разных местах. Гасли недоверчиво покачал головой. – Неудивительно, что за вами охотится гвардия. – За нами, – выделил Ферстаппен. – Мы всегда на шаг впереди. – Парижская гвардия может что-нибудь сказать по этому поводу, – Окон приподнял бровь. – Парижская гвардия покупает текилу у Чеко в обмен на шоколадную пасту, – снова пожал плечами Ферстаппен. – Которую продают аристократам по гораздо более высокой цене, чем думают эти ребята. – А капитан Хэмилтон? – Временное неудобство, – ответил Ферстаппен, а затем снова обратил их внимание на ружья. – Хотите попробовать или нет? – Да, – Гасли схватил одно из них, прежде чем Окон успел сделать то же самое. Ферстаппен уже взял другое. – Видите то пугало? – указал контрабандист. – Мхм, – промычал Гасли в знак согласия, сосредоточившись на том, чтобы повторить позу Ферстаппена, прижавшему ружьё к плечу. Различить силуэт чучела в безлунную ночь было не так-то просто, но это было проще, чем делать вид, будто он знает, что делать с оружием, которое он раньше видел только в руках солдат. – Отстрели ему голову, – скомандовал Ферстаппен. Контрабандист взвёл курок, прицелился, и соломенный шар отлетел в сторону, едва удерживаемый на ниточке. – Упс, – он пожал плечами. – Моя вина. Думаю, ты можешь целиться в грудь, так проще. Гасли взял себя в руки и прищурился, чтобы совместить перекошенное прицельное приспособление с покачивающейся головой. Ферстаппен сделал это нарочно, и ему не нужно было ничего упрощать. – Подожди, – он отвел взгляд. – Ты же не снял его с предохранителя. Он мало что знал об оружии, но знал, что такое предохранитель. Ферстаппен усмехнулся. – О, я не пользуюсь предохранителем. – О, – рассмеялся Гасли. Конечно, не пользуется. Он же Макс Ферстаппен; он ничего не боится. Он снова прицелился, уверенный, что всё под контролем, и нажал на спусковой крючок. Пуля улетела в темноту совсем не в том направлении, куда указывал прицел. Гасли разочарованно поднял глаза. – Я попал во что-нибудь? – спросил он. – Нет, – Ферстаппен покачал головой, уже наполовину перезарядив свой ружьё. Он передал его Окону, велев ему целиться в грудь. И снова пуля пролетела мимо. – Хорошо, – Гасли последовал примеру Ферстаппена и перезарядил своё ружьё. Окон выглядел немного расстроенным из-за того, что не попал в цель, но в груди у него нарастало знакомое волнение от предстоящего испытания. Это был его первый раз, и никто не мог ожидать, что он будет идеальным. Теперь он чувствовал, что может чему-то научиться. На этот раз он будет ближе к цели, а в следующий – ещё ближе. – Ого, ого, – удивлённо воскликнул Ферстаппен. – Смотри-ка, ты задел его брюки. Это ему начинало нравиться. Гасли довольно улыбнулся про себя, сосредоточившись на весе оружия, на конце ствола, воспроизводя в памяти траекторию двух последних выстрелов и сравнивая её с тем, что он ожидал. Ещё один выстрел в воздух, но чуть выше. Так, он снова перезарядил ружьё, продолжая целиться в голову. Он чувствовал, что Окон тоже старается, и смутно слышал удивлённые возгласы Ферстаппена по поводу его собственных успехов, но всё это было снаружи. Сейчас он был ружьём, и ему не нужен был этот чёртов кривоватый прицел. Бах. Пугало опасно накренилось; наверняка пуля попала ему в живот. – Как ты это делаешь? – Окон нахмурился, когда Гасли поднял ствол для следующего выстрела. – Ого! Что за чёрт?! Он в замешательстве опустил пистолет, услышав крик Ферстаппена. Он ещё не нажал на спусковой крючок. Он озадаченно посмотрел на Окона и увидел, что тот тоже не нажал. Но выстрел точно был, а головы пугала нигде не было видно. На мгновение его охватила паника – капитан Хэмилтон. Но это был не капитан Хэмилтон. Гасли в тревоге обернулся и увидел, как из-за повозки Кими вылезает маленькая фигурка с револьвером в руке. – Что? – удивлённо и в то же время весело воскликнул Гасли. – Юки? Что ты здесь делаешь? – Этот парень, – усмехнулся Ферстаппен. – Почему ты никогда раньше его не брал с собой? – В этот раз мы его тоже не взяли, – невольно усмехнулся Гасли. Но он не мог злиться после такого представления, тем более что у него и так было хорошее настроение. – Я прятался среди банок на дне, – как ни в чём не бывало сказал Юки. – Там не очень удобно, – он потёр щёку и торжествующе посмотрел на Гасли. – Что? Ты думал, я позволю тебе веселиться без меня? Я стреляю лучше тебя. – Откуда ты вообще научился? – У Кими было это, – пожал плечами Юки, как будто это было самым очевидным в мире. – Он никогда им не пользовался. Гасли и Окон переглянулись с любопытством. За все годы знакомства с Кими Райкконеном он ни разу не сказал им, что у него в гостинице лежит огнестрельное оружие. – Кими просто дал тебе револьвер? – с сомнением спросил Окон. – Он им не пользуется, – повторил Юки, и в его глазах появилось смущение. – Ах ты, мелкий засранец, – рассмеялся Гасли. – Ты его украл! Он даже не знает, что он у тебя! – Я его одолжил, – поправил его Юки. – Я верну его когда-нибудь. – Ладно, ладно, дай-ка я попробую, – Гасли протянул руки. – Ты что-то с ним сделал, чтобы в него было легче стрелять. – Нет, ничего не делал, – Юки отпрыгнул в сторону. – Ну давай, докажи это, – ухмыльнулся Гасли. Ему следовало бы разозлиться на него – за то, что тот улизнул от Кими, подвергая себя опасности, и с первого раза попал в цель, – но он мог только улыбаться, глядя на это озорное личико. – Дай его мне. – Если я отдам её тебе, ты сжульничаешь, – Юки ловко спрятал револьвер за спину. – Как я могу сжульничать? Гасли рассмеялся и сделал выпад. – Я видел это – сверху что-то не так. – Это украшение Кими, – хихикнул Юки, уже почти не пытаясь быть убедительным. – Чушь собачья, – Гасли выхватил у него револьвер и попытался рассмотреть прицел, держа его достаточно высоко над головой, чтобы Юки не смог его забрать. – Это не настоящее оружие. Ты что-то сделал с прицелом. – Что? – возмутилась Юки. – Это правда сделал Кими – я этого не делал! – Это не важно, – усмехнулся Гасли, снова целясь в обезглавленное пугало. – Я могу победить тебя и так. – Ладно, тогда попробуй, – согласился Юки. – Меняемся оружием. Я всё равно выиграю. Окон и Ферстаппен наблюдали, как они боролись друг с другом, и каждый весело называл другого обманщиком, пока Гасли с лёгкостью выигрывал Юки из модифицированного револьвера Кими. – На самом деле это правда, – прокомментировал Ферстаппен. – Я не знаю, что Кими сделал со своим револьвером, но этот Delvigne изменён. Это несправедливое сравнение, если ты не знаешь, как их использовать. На самом деле он неплохо справлялся с ним. – Подожди, – нахмурился Окон. – Ты что, изменял с оружием? – Мы продаём оружие всем, кто нам платит, – объяснил Ферстаппен. – Но есть люди, которым не стоит иметь оружие, стреляющее прямо. Я хорошо стреляю из такого, поэтому они все считают, что плохи в стрельбе. – И ты собирался заставить нас поверить в это? – Это немного забавно, – легкомысленно сказал Ферстаппен. – Я всё равно собирался его взять. Знаешь, я серьёзно настроен насчёт этой революции; она может помочь нам всем. И он, кажется, не против. – Он оглянулся на Гасли и Юки, которые всё ещё возились, пытаясь помешать друг другу стрелять. – Но за эти патроны нужно заплатить. И, может быть, тебе не стоит ему говорить. Боттас – Инспектор Маси, – Боттас удивлённо прикладывает руку ко лбу в знак приветствия. Генерал Вольф велел ему передать письма Экклстону, главному управляющему Ям; он не ожидал, что там окажется и новый начальник парижской полиции. Маси был проницательным, саркастичным мужчиной с тёмными волосами с проседью, и бойцы Национальной гвардии не знали, как к нему относиться. У Вольфа было больше власти в плане войск и ресурсов, и все ожидали, что генерал будет командовать им (он, безусловно, командовал предыдущими начальниками), но Маси не был похож на своих предшественников – и он не стеснялся демонстрировать это как преступникам, так и солдатам. Он был сам себе законом, и даже генерал Вольф не мог его сдерживать. Это заставляло Боттаса нервничать, особенно когда он прерывал разговор, чтобы передать личные послания от генерала, к которому тот так часто относился неуважительно. Он поймал себя на том, что ему очень не хватает поддержки капитана Хэмилтона и что он жалеет о том, что всё-таки привёл сюда Феттеля. – Сержант, – поприветствовал его инспектор. – Полагаю, это сообщения от генерала? – Да, сэр, – подтвердил Боттас, протягивая их мужчине, сидевшему за столом напротив. В отличие от него самого, старший надзиратель чувствовал себя совершенно непринуждённо в компании Маси. Он небрежно отмахнулся от конверта и протянул его инспектору. – Извините, сэр, – Боттас осторожно потянул их назад. – Генерал Вольф сказал передать их вам. – Ему? – холодно спросил инспектор Маси. – Или старшему надзирателю? Потому что теперь это я. – Что? – Боттас замялся, не желая передавать конверт кому-то, кроме того, кому он предназначался. – Генерал мне этого не говорил. – Неужели должен генерал всё рассказывает своим сержантам? – заметил Маси. – Нет, – признал Боттас. По крайней мере, это напоминание облегчило передачу донесений. Боттас не доверял Маси, но и Вольф не доверял Боттасу, так что, если бы он допустил ошибку, вряд ли смог бы винить в этом себя – хотя он и так знал, что винит. Приводить сюда Феттеля было ошибкой. Он был слишком взволнован возвращением своего старого друга, чтобы хорошенько всё обдумать. Феттель всегда был осторожен, но если бы он допустил ошибку, Боттас был уверен, что инспектор без колебаний использовал бы это против генерала Вольфа и Национальной гвардии. Или же использовал бы его молчание в этом вопросе как жест солидарности. Боже, как же Боттас хотел понять этого человека. В любом случае, сейчас ему больше всего хотелось попрощаться с инспектором и главным надзирателем и вернуться к своей размеренной, разочаровывающей жизни. Вместо этого он принял предложение Экклстоуна выпить кофе, несмотря на то что была середина ночи, и решил дать Феттелю как можно больше времени побыть с другом, прежде чем кто-то из двух мужчин, стоявших перед ним, – оба были куда проницательнее обычных надзирателей – решит прогуляться и наткнётся на несуществующего сержанта, которому здесь не место. Боже, это всё было ошибкой. Экклстоун сам достал бутылку портвейна и наполнил бокал, предложив второй Маси. Инспектор с сомнением посмотрел на него. – Разве можно напиваться в компании трезвого сержанта гвардии? – спросил он. – Он любит кофе, – дружелюбно объяснил надзиратель. – А дружеская встреча с сержантом помогает генералу оставаться благодушным. Боттас кивнул и поднял свой бокал так непринуждённо, как только мог. – Традиция. Затем его рука дрогнула, и несколько капель кофе пролилось на потертый ковер. Боттас рассмеялся, надеясь, что его смех прозвучал непринужденно и весело. Ночь обещала быть долгой. Возможно, ему повезло, что Боттас отвлекся. 'Традиция' гласила, что, когда он в прошлый раз наведывался в Ямы по поручению генерала Вольфа, он провел приятный вечер за непринужденной беседой с главным надзирателем. Вероятно, тот был рад компании кого-то, кроме заключенных, которые хотели проломить ему голову, или надзирателей, которые ворчали из-за невозможности носить настоящее оружие. Боттас понимал их недовольство, но он также понимал, почему существует это правило. Даже во время работы заключённых приковывали цепями на всё время, пока они находились вне своих камер. Из-за неприятного инцидента в прошлом (когда преступник, ожидавший казни, схватил мушкет и застрелил надзирателя) было введено правило, согласно которому охранники Ям (кроме самого главного надзирателя) носили только дубинки. Оружие было заперто в подвале за множеством тяжёлых дверей, ключи от которых находились за другими замками в столе, за которым сейчас сидел Боттас. Надзирателям это не нравилось. Однако в 'традицию' не входил инспектор Маси, и Боттасу это не очень нравилось. Он смутно подозревал, что новый начальник отменит это правило и, возможно, Боттас даже согласится с ним. Его размышления прервало движение за дверью кабинета. Стекло в двери было укреплено таким образом, что через него можно было видеть лишь размытые очертания, что позволяло старшему надзирателю получать своего рода предупреждения о том, что его вот-вот прервут, но при этом обеспечивало ему уединение. Однако цвет этих размытых очертаний был виден. Боттас в тревоге расширил глаза. Насколько ему было известно, в стенах тюрьмы не было больше ни одного человека в синей форме Национальной гвардии, и у Феттеля не было веских причин спешить вместе с двумя заключёнными в серой форме. Что, чёрт возьми, он делал? Он как можно быстрее изменил выражение лица. Маси стоял спиной к окну, но Экклстоун, похоже, тоже заметил что-то странное. – Что это было? – он наклонился вперёд в своём кресле. – Не думаю, что это было что-то, – солгал Боттас. – Надзиратели всё ещё ходят отсюда, чтобы занять позиции на крыше, не так ли? – Так и есть, – Экклстоун подозрительно нахмурился и потёр подбородок. – Кто был тот твой друг? – Друг? – Боттас притворился, что не понимает, и очень надеялся, что это выглядит убедительно. – У меня нет друзей. Ой. Это прозвучало неправильно, и ему стало больно. – Другой сержант, – ответил Экклстоун. – Мне сказали, что он пришёл с тобой. – О, он мне не друг, – пожал плечами Боттас. – Я встретился с ним только здесь, на лодке. Маси прищурился, и Боттас слишком поздно понял, насколько подозрительно это прозвучало – не для него самого (он бы просто выглядел идиотом), а для Феттеля. – Ты что, совсем ничего не знаешь о своих обязанностях? – Думаю, его перевели, – пробормотал он. – Его зовут Шумахер. Он сказал, что здесь по поручению генерала Вольфа; ему нужно было допросить заключённого, который доставлял неприятности. – Думаю, я бы узнал, если бы заключённый устроил беспорядки в моей тюрьме, – надзиратель ещё сильнее нахмурился и поднялся со своего места. – Думаю, я пойду и проверю, всё ли в порядке. – Я могу это сделать, – сказал Боттас и встал с таким притворным рвением, что намеренно пролил остатки своего кофе на стол и брюки Экклстоуна. – Прости! – воскликнул он, поспешив помочь вытереть жидкость и оказавшись между столом и дверью. – Я пойду, – нетерпеливо сказал Маси. Боттас ничего не мог с этим поделать. По крайней мере, Маси не знал это место так хорошо, как Экклстоун. Что бы ни задумал Феттель, к тому времени, как Боттас его догонит, всё может быть уже кончено – если, конечно, у Феттеля есть хоть капля здравого смысла, в чём Боттас впервые за время их дружбы начал серьёзно сомневаться. Рука инспектора уже легла на дверную ручку, когда снаружи раздался крик, и попытка Боттаса потянуть время оказалась бесполезной. – Бокс! Бокс! Из коридоров доносились голоса разных надзирателей. Был отдан экстренный приказ отозвать всех заключённых с работ или допросов, которыми они занимались, и немедленно вернуть их в камеры. – Пропали заключённые! – в комнату ворвался надзиратель. – 6-й и 14-й! С ними солдат; он вырубил их охранника! У Боттаса кровь застыла в жилах. Теперь Феттель действительно совершил глупость. – Чёрт возьми, – выругался Маси. – Как можно потерять заключённых в тюрьме? Экклстоун забыл о кофе и, обойдя стол, схватил своё оружие, которое гордо висело на стене. Это натолкнуло Боттаса на мысль. Голова Феттеля мелькнула в направлении западной лестницы, и, судя по тому, что он поднялся из нижних камер и прошёл мимо кабинета главного надзирателя, он направлялся наверх – либо по внутренней лестнице, либо по внешним ступеням, которые шли вдоль стен внутреннего двора. Сбежать таким образом было невозможно – территория по-прежнему находилось внутри стен, не связанных с внешним миром, – но если бы они каким-то образом добрались до крыши и прошли мимо дежуривших там охранников... Это был бы тот ещё прыжок в Сену. А знает ли об этом Феттель? Умеет ли Феттель плавать? Он не был уверен, что помнит. У него не было времени размышлять об этом дальше. – Они направятся в подвал! – воскликнул он. – Если они подрались с охранником, то у них есть его ключи; они думают, что смогут добраться до оружия. – Они что, глупые? – выпалил Экклстоун. – Да, – ответил Боттас. – Они пытаются сбежать из Ям. Главный надзиратель поспешно кивнул в знак согласия. – Со мной! – рявкнул он на человека в дверном проёме. – Ты! – позвал он другого. – Возьми под контроль этот участок, а затем всех, кроме секции Б, в оружейную! Инспектор, займитесь верхними этажами. Сержант, проверьте снаружи. Боттас не возражал. По крайней мере, ему пока доверяли, и он убедил Экклстоуна и Маси двигаться в неверном направлении – по крайней мере, он надеялся, что это неверное направление. Маси достал свой револьвер, и Боттас побежал за ним в коридор, жаля что ему пришлось оставить своё оружие у ворот. То, что они увидели, было похоже на бойню. Должно быть, надзиратель, который пришёл сообщить им новости, забыл запереть дверь, и в обычно закрытый проход около кабинета главного надзирателя ворвалась толпа оборванных бородатых мужчин, которые спотыкались о свои кандалы, преграждая путь Экклстоуну. Боттас отвернулся от них и бросился вслед за Маси, который пробирался сквозь группу надзирателей, выбежавших в ответ на шум. Это хорошо, – быстро подумал он. – Чем меньше людей на пути у Феттеля, тем лучше. Но если они вошли с дорожки над внутренним двором, значит, они не могли пройти мимо группы беглецов. Значит, они остались внутри и направились к крыше или бог знает куда ещё. Боттас колебался. Ему следовало выполнить указания Экклстоуна, проверить снаружи и ничего не найти, предоставив Маси возможность поймать пленников и назначить им заслуженное наказание. Он мог даже попытаться найти их сам – это наверняка понравилось бы генералу. Он знал здание лучше, чем Маси, и ему не пришлось бы ломиться через двери или расталкивать остальных. Если бы он был достаточно быстрым, то мог бы пробежать по дорожкам внутреннего двора и вернуться внутрь, перехватив их до того, как они доберутся до крыши. Он мог бы сделать это и остановить их. Или он мог бы не делать это и помочь им. Он уже слышал, как надзиратели собираются, чтобы спуститься с крыши. Эта внутренняя лестница была слишком тесной, и в случае окружения по ней было бы не выбраться. Будь то надзиратели или Маси, Феттеля поймают, в этом он был уверен. Боттас должен был его упустить. Это уже слишком. Его ноги, похоже, были с этим не согласны. Они неслись по шатким деревянным ступеням, которые тянулись вдоль стен внутреннего двора, перепрыгивая через две ступеньки за раз и крича каждому встречному управляющему, что Экклстоун нуждается в их помощи на нижних уровнях. Феттель и остальные, вероятно, передвигались скрытно, быстро подсчитал он в уме; по крайней мере, до тех пор, пока не услышали крик – Бокс! Бокс! – даже тогда, скорее всего, в их интересах было проявить осторожность, а не бросаться сломя голову навстречу опасности. Им тоже нужно было пройти через двери, если предположить, что у сбитого ими надзирателя были ключи от всех дверей. Если нет, то они уже проиграли. Боттасу оставалось только надеяться, что ключи у него есть. Значит, они на шестом этаже, может быть, на седьмом. Он ускорился, его ноги двигались быстрее, чем он мог себе представить, а руки, сжимавшие перила, помогали ему двигаться ещё быстрее. – Открой эту дверь! – крикнул он надзирателю, охранявшему вход на восьмой этаж. – И спускайся в подвал! Надзиратель замешкался; конечно, он уже понял, что заключённым помогает кто-то в форме солдата Национальной гвардии. – 2008, – выкрикнул Боттас код, бесконечно благодарный за информацию, которую он случайно узнал в те ночи, когда пил с Экклстоуном. Надзиратель вставил ключ в замок и распахнул дверь, отступив в сторону, чтобы пропустить Боттаса, прежде чем выполнить его второй приказ. Боттас бросился на лестничную клетку и врезался в кого-то в темноте. Его грубо отбросили к стене, и над его головой замахнулась дубинка. Он охнул и вовремя пригнулся. Это точно была дубинка надзирателя, но держал её не он. – Себ! – прошипел он. – Это я! – Валттери? – раздался голос Феттеля позади, и чья-то рука перехватила дубинку, не дав ей ударить во второй раз. – Что ты делаешь? Не вмешивайся! – Я уже в деле. – Прочь с дороги, – прорычал напарник Феттеля. – Не туда, – резко прошептал Боттас. – Они спускаются с крыши. – Чушь собачья, – ответил мужчина. – Тогда куда? – Феттель проигнорировал его. – Во дворе почти никого нет, – выпалил Боттас. – Потому что они заперли все выходы, – огрызнулся заключённый. – Не тот, – Боттас ткнул пальцем в ту сторону, откуда пришёл. – Они идут! – крикнул третий мужчина, стоявший чуть ниже. Судя по звуку шагов на ступенях, они приближались с обеих сторон. – Врежь мне, – быстро сказал Боттас. – Что? Феттель замешкался, но дубинка уже была вырвана из его рук. – С удовольствием, – ответил тот, кто её держал. Он резко ударил Боттаса по лицу и сбил его с ног, так что тот скатился по лестнице. Второй заключённый отскочил в сторону, и Боттас врезался в Маси и нескольких надзирателей. Боттас поморщился и поднялся на ноги так медленно, как только мог, чувствуя, как по виску стекает кровь. Он, конечно, хотел задержать Маси и доказать свою невиновность, но сомневался, что Феттель стал бы так сильно его бить. – Они уходят! – услышал он чей-то крик над головой и понадеялся, что это значит, что они последовали его совету. Феттель Феттель не стал ждать. Он схватил Алонсо за руку и силой толкнул его в ту сторону, куда указывал Боттас. Он доверял Боттасу, но знал, что Алонсо поступит вопреки совету солдата, если представится такая возможность. У них не было времени радоваться, когда дверь, как и было обещано, распахнулась и они выбежали на улицу, где их обдало холодным воздухом. Алонсо и его товарищ моргнули и слегка поморщились, и до них дошло, что они, возможно, впервые за долгое время оказались на улице. Это ненадолго их остановило. Они бежали по зигзагообразным дорожкам, и Алонсо с другом наступали босыми ногами по деревянным дорожкам, а Феттель был рад, что не надел ботинки Джорджа Рассела. Они свернули за очередной угол, увидели, что лестницу преграждают трое надзирателей, развернулись и побежали в другую сторону, но у подножия лестницы их ждали новые надзиратели – в дополнение к тем, кто ждал во дворе с поднятыми мушкетами. Они были так близко: до свободы оставалось всего два лестничных пролёта. Но этого было недостаточно. Феттель и номер 6 подняли кулаки, готовые дать отпор. Они могли оказать достойное сопротивление, прежде чем их бы взяли – особенно загнанный в угол и отчаявшийся Фернандо Алонсо. Феттель лишь надеялся, что Боттас не окажется одним из тех, кого ему придётся снова ранить. – Забудь о лестнице, – отрезал Алонсо. Он бросил дубинку и бросился к стене, нащупывая пальцами трещины в каменной кладке и подтягиваясь выше, к следующему уровню. Феттель в тревоге посмотрел на своего товарища. – Это невозможно. С ними там, внизу, это будет так, – согласился Номер 6. Его тёмные глаза перебегали с Феттеля, Алонсо и вооружённых людей во дворе. Один из них выстрелил, пуля отскочила от стены и едва не задела напряжённый трицепс Алонсо, словно подтверждая его слова. Взгляд Номера 6 решительно вернулся к Феттелю. Под прилипшими ко лбу от пота волосами читался ужас. – Скажи 14-му, – торопливо произнёс он. – Он должен победить. Затем он перемахнул через ограждение. На секунду Феттелю показалось, что он собирается взобраться на стену, как Алонсо, но его руки даже не попытались ухватиться за железные перила. Вместо этого он бросился в центр группы стрелявших, сбив их с ног, как кегли. Их огнестрельное оружие выстрелило наугад, в сторону от Алонсо: в стену, в нижнюю часть мезонина – и в человека, который бросился на них. Феттель застыл, временно потеряв способность двигаться. Он никогда не хотел, чтобы кто-то погиб. – Себ! – крикнул ему Алонсо. – Продолжай двигаться! Феттель предоставил свои мысли самому себе, продолжая смотреть на скрюченные тела, пока его руки и ноги приходили в норму. Алонсо уже добрался до мостика над их головами и теперь цеплялся за щели в балках, чтобы подтянуться к краю и перелезть через ограждение, чтобы продолжить путь. Возможно, ему это даже удастся: надзиратели на ближайшей лестнице не заметили его, слишком занятые ранеными коллегами этажом ниже. У Феттеля не было времени раздумывать, сможет ли он сделать то же самое. Его руки были далеко не такими сильными, как у друга, – фермерство может быть тяжёлым, но это ничто по сравнению с пятнадцатью годами каторжного труда, – но он не мог позволить себе сдаться. Воспользовавшись тем, что надзиратели отвлеклись, он пробрался чуть дальше по проходу, чтобы подтянуться на трубе, а затем с болью в руках просунул их между балками, чтобы не дать гравитации победить его, пока он с трудом протискивался под ними. – Я тебя держу, – сильные руки Алонсо перетащили его через ограждение. Феттель с трудом поднялся на ноги, пытаясь понять, стоит ли он прямо или висит вниз головой. На это у него не было времени. Надзиратели позади них осознали, что они каким-то образом обошли их, и по крайней мере один из вооружённых пришёл в себя настолько, чтобы перезарядить оружие. Но лестница впереди была пуста, а над ней был лишь короткий подъём на крышу. Раздался выстрел, и пуля пролетела в сантиметре от ноги Феттеля. – Я думал, они зайдут с тыла! – воскликнул он. – Наверное, нет, – тяжело дыша, ответил Алонсо. – Не доверяй солдатам. Не останавливайся. Феттель не собирался останавливаться. Он прижался к стене, чтобы избежать ещё одной пули, больно поцарапался о неё и продолжил бежать. На крышу поднималось всё больше надзирателей, некоторые из них были вооружены. – Чёрт, – выдохнул он. Они проиграли. Даже Алонсо, похоже, это понял и, поднявшись на крепостную стену, замедлил шаг, заложив руки за голову. – Спокойно, – предупредил он их. – Вы же не хотите пристрелить меня сейчас. Разве ваш фальшивый король не хочет устроить публичное зрелище? Они замялись. – Где месье Экклстоун? – пробормотал один из них другому. Некоторые из них с опаской посмотрели вниз, на двор, где несколько поверженных всё ещё не двигались с места. Это был всего лишь краткий миг замешательства, но Алонсо хватило и этого. Он бросился на ближайшего солдата, схватил его за шею и прижал к себе, используя его собственный щит. Он рассмеялся. – Вам, ребята, действительно не стоит носить оружие. Отпустите его, – приказал один из других надзирателей. Он попытался прицелиться в повстанца, но Алонсо был ниже заложника, и мужчина не мог как следует прицелиться. Другой попытался выстрелить, но его остановил коллега. – Жди Экклстоуна, – прошипел он. – К чёрту Экклстоуна, – последовал ответ. – Экклстоун мёртв. Шум голосов привлёк внимание Феттеля: Алонсо кивком головы велел ему продолжать движение. Феттель подчинился и осторожно попятился к другой стороне крыши, которая нависала над рекой, – той, по которой они планировали взобраться. – Не двигайся! Предупредительный выстрел задел его бедро, и он остановился. Алонсо сильнее прижал лезвие к горлу своего пленника и начал отступать. От второго выстрела все подпрыгнули. Алонсо пошатнулся, тело в его руках обмякло. Феттель уставился на человека в чёрном плаще, который поднимался по внутренней лестнице. Он был высоким – пугающе высоким – и выглядел устрашающе, возвышаясь над истекающим кровью Боттасом. Он направился к ним по крыше, выпуская дым из поднятого револьвера. На его груди поблёскивали армейские медальоны, а плащ развевался. – Какого хрена?! – воскликнул один из надзирателей. Он застрелил своего же человека. Феттель знал, что режим безжалостен, но наивно полагал, что они не прибегнут к такому. Алонсо, однако, не был наивен – возможно, он даже ожидал чего-то подобного. Ещё до того, как кровь начала растекаться по груди убитого надзирателя, он с силой швырнул его на товарищей, воспользовавшись возможностью схватить Феттеля и броситься к краю, пока человек в чёрном плаще спешил перезарядить оружие. Боттас выхватил оружие у одного из ошеломлённых надзирателей, прицелился и промахнулся. Феттель искренне надеялся, что это было сделано намеренно. Боттас помог им – до того, как Алонсо попытался проломить ему череп, а Номер 6 убил главного надзирателя. Должно быть, он колебался. Над его головой просвистела пуля, и чья-то сильная рука столкнула его за собой вниз. Он беспомощно размахивал руками, падая, и не мог разглядеть, что находится под ним: лодка, причал или чёрная река. Он успел услышать голос друга, прежде чем тот был оборван следующим выстрелом, и Феттель погрузился в грязную воду. – Vive la revolu–! ВСПЛЕСК. Боттас – Где он? – спросил генерал Вольф. Маси смотрел на реку, держа в руках ещё один трофейный револьвер, заряженный и готовый к выстрелу. – Он мёртв? – Да, – сухо ответил Боттас. – Инспектор выстрелил в них дважды. – Так и было, – согласился Маси. Генерал ещё раз выстрелил в воду для верности. – Лучше бы это было правдой, – прорычал Вольф. – Я слежу за тобой, Маси. – Следи, – с удовлетворением сказал инспектор. – Ты будешь разочарован. Я играю честно, генерал. И я был бы признателен, если бы ты не стрелял в моих надзирателей. Гасли Гасли пришлось признать, что он был рад, что Юки пробрался в повозку Кими. Хотя он и не хотел, чтобы тот приближался к месту сражения, когда оно начнётся, было бы неплохо иметь рядом друга, который знает Париж так же плохо, как и он сам. Пока Окон водил дружбу с богачами, а Ферстаппен занимался контрабандой в городе, они могли подшучивать друг над другом и поддерживать друг друга на пути в неизвестность. Теперь он не испытывал чувства вины за то, что оставил его позади. Он лишь предвкушал то, что разделял со своими товарищами столько, сколько себя помнил. Это предвкушение нарастало по мере того, как повозка приближалась к городским стенам – огромным каменным бастионам высотой в десять метров, отделённым от внешнего мира оборонительным рвом. Идеально подходит для того, чтобы не пускать нежелательных гостей вроде них самих, подумал Гасли, или даже для того, чтобы сдерживать бунтарские настроения парижан. – Там есть проходы, – сообщил им Ферстаппен, кивнув в сторону траншеи и направив тележку к разводному мосту через неё. – Гораздо проще попасть внутрь, когда никто не проверяет документы; но сложнее провести тележку. К счастью, мы знаем нескольких охранников. – Те, кто любит текилу, – вспомнил Гасли. – Именно, – подтвердил Ферстаппен. – А как только ты пройдёшь через ворота, можно с лёгкостью раствориться. Только Хэмилтону не всё равно, кто мы такие, но он находится снаружи. И всё же, – он бросил взгляд на крытую тележку. – Возможно, тебе лучше спрятаться там. Они проверят верхние ящики, но Албон и Латифи не станут слишком придираться. Гасли поморщился – он был намного выше Юки, и под товарами, на которых они оба сидели, оставалось совсем мало места, – но возражать не стал. В отличие от Окона, у которого были документы Леклеров, и Ферстаппена, у которого были подделки, у них не было никаких бумаг, и это могло стать проблемой – нельзя было рассчитывать на то, что друзья контрабандистов из Национальной гвардии закроют глаза на всё. Он не обратил внимания на то, что Юки ткнул его ногой в лицо, когда повозка замедлила ход и кто-то поприветствовал двух мужчин, сидевших у вожжей. Окон ответил на вопрос о документах и цели поездки, и Гасли молился, чтобы тот не выдал их всех своей обычной виноватой улыбкой. Формально ему не в чем было лгать. Эстебан Окон действительно возвращался в Париж, чтобы учиться; ему просто нужно было забыть о безбилетниках и контрабанде в повозке позади него. – Сколько всё это стоит? – спросил охранник. – А что мне за это будет? – нагло ответил Ферстаппен. – Налоги, Макс, – солдат понизил голос. – На этот раз они нам нужны. – Зачем? – Ферстаппен не выглядел слишком довольным. – А Хэмилтон или Маси где? – Ограничения ужесточились, – неловко сказал он, едва слышно для Гасли. – И ты сам себе не помогаешь. Тебе нужно прекратить эту войну с капитаном Хэмилтоном. Он хороший парень, все его уважают. Не заходи слишком далеко. – Я уважаю Хэмилтона, – беспечно сказал Ферстаппен. – Я всё ещё хочу надрать ему задницу. – Всё ещё... – Албон, – перебил его Ферстаппен. Если ты донесёшь на меня, я донесу на тебя. Ты покупаешь наши товары; это тоже делает тебя контрабандистом. – Я не собираюсь доносить на тебя, – ответил Албон напряжённым голосом. – Просто... ты мог бы быть менее агрессивным. Чеко– – Чеко – это защита, – просто сказал Ферстаппен. – А я атакую. – Ну, не слишком сильно, – предупредил Албон. – Мы любим текилу, но она не стоит того, чтобы из-за неё умирали люди – они или ты. – Мы все решили пойти на этот риск, – напомнил ему Ферстаппен. – Мы бойцы, мы сражаемся друг с другом. Мы с Чеко просто другого типа. Албон вздохнул. – Тогда продолжай. Я вряд ли смогу остановить тебя. Хотя я серьёзно – если кого-то убьют, я не буду молчать . – Тогда надейся, что не тебя убьют первым, – предупредил Ферстаппен. – Вот ваши налоги. Гасли не был уверен, шутка это или нет. Охранник, похоже, был на их стороне, но с Red Bulls лучше не связываться. Но и с Национальной гвардией лучше не связываться. Его пальцы сами собой сжали револьвер Кими. – Добро пожаловать в Париж, месье Квят, – охранник снова заговорил вполголоса. Гасли не сразу понял, что он все еще обращается к Ферстаппену. – Месье Окон. Тележка снова тронулась с места, и Юки тоже. Гасли с трудом сдержал ругательство и смех, прежде чем убрать ногу с лица и высунуть голову из-под брезента. Над ними проплыла стена, отбрасывая тень, которая тянулась дальше, к скоплению зданий за ней. Впервые с тех пор, как они покинули Альпин, Гасли занервничал. Они были далеко от открытой крыши чердака Кими и бескрайнего неба над ней. На крепостных стенах стояли вооружённые солдаты, и даже лица тех, кто выглядывал на них из тёмных переулков и дверных проёмов, не выглядели дружелюбными. Он напомнил себе, что они здесь не для того, чтобы дружить. Кими уже предупреждал его о запахе, темноте и о том, что людям может быть всё равно. – Дальше будет лучше, – пообещал Окон, явно влюблённый в это место. Его глаза загорелись, когда они вошли в его 'новый дом', и Гасли воспрянул духом. Если Окон мог здесь улыбаться, то и он сможет. – Надеюсь, – прокомментировал Юки. – Тут чертовски воняет. ‎