Глава 22. Воины Троих

Больше всего в жизни Амадео Грассо, сын сентинского ремесленника, ныне дослужившийся до старшего офицера Белых Псов, ненавидел церковников, которые излишне широко трактовали волю высших иерархов Тирры и эллианскую аристократию, безраздельно правившую всеми крупными городами на северном побережье Хризолитового моря. Командир же хайнрихштадтской Чёрной Крепости и вовсе объединял в глазах Амадео всё самое отвратительное. Происходил из правящего семейства Рианцы; имел связи с чародейками и прочими сомнительными личностями, а также, по слухам, которые, увы никак не удавалось проверить, держал в своём доме еретические рукописи и тёмные артефакты. Поэтому выстроить обвинение против Сагредо сделалось главной мечтой для Амадео почти сразу же после того, как он прибыл на службу в Закатные Земли. Даже услышав предостережения собственного начальства, недвусмысленно намекнувшего на то, что ему стоило бы поумерить рвение в этом деле, Амадео и не подумал останавливаться. А поскольку подобраться к столь высокопоставленному офицеру было нелегко, Амадео решил сделать это через приближённых Сагредо. В первую очередь — через Рихо Агилара, который после своих прошлых «подвигов» на континенте имел репутацию ещё более сомнительную, нежели его командир. Амадео удалось под видом новобранца рядового подослать к Агилару своего человека, и подобное Белый Пёс не без оснований считал редкостной удачей. Тем более, что человек этот оказался достаточно пронырлив, чтобы заслужить доверие своего нового начальника и стать одним из его спутников по экспедиции в поселение Детей Милости. А теперь ещё — и вернуться раньше других, будучи отправленным Агиларом в столицу с посланием для Сагредо. Определённо, ловкий мальчишка стал для Амадео истинной находкой. Да и новости, которые принёс тот, звучали неплохо. — Значит, контрабандные изумруды теперь у Агилара? — глядя на угодливо вытянувшегося перед ним подчинённого, Амадео едва удерживался, чтобы не зажмуриться от удовольствия. — Так, Лино? — Я сам видел, как он упрятал их к себе в сумку. И глава общины еретиков, этот Родольф, охотно станет свидетельствовать против Агилара на суде — тот досадил старому мошеннику так, что теперь он просто горит жаждой мести, — Лино так и сиял от удовольствия, сообщая о своих заслугах. — Уверен, если вы прикажете обыскать дом Агилара сразу по его возвращении в Суллану… — Это уже моя забота. Жаль, конечно, что это всего лишь изумруды, а не какая-нибудь ташайская магическая дрянь… Но ты отлично поработал, Лино. Не сомневайся, я не забуду твоих заслуг. Как и Церковь. — Рад быть полезен, господин Грассо! — Похвально, похвально, — прицокнул языком Амадео. Каким близким теперь казался миг победы! Пусть и не окончательной, но всё же... — А теперь отправляйся в Чёрную Крепость. Тебя вполне кто-то мог видеть въезжающим в город. Нехорошо выйдет, если Сагредо узнает, что ты не очень-то к нему торопился. — Уже спешу, уже! — поклонившись, Лино стремительно вылетел за дверь. Амадео только покачал головой, видя такой пыл. Или же просто — услужливость, что тоже было неплохо. В любом случае, Агилар уже сам загнал себя в ловушку. Оставалось лишь захлопнуть её в нужный момент. А там дело непременно дойдёт и до проклятого Сагредо. *** Выглянув из-за дерева, за которое её как-то удивительно быстро затащил Агилар, Ноэми наблюдала, как стрелы вонзаются в землю, во вьюки с вещами… И, судя по короткому вскрику справа — в кого-то из церковников. — Не высовывайся, дура! — злой голос Агилара раздался над самым ухом, а жёсткие пальцы ухватили Ноэми за ворот — так, что она едва не приложилась лбом о древесный ствол. — Может, конечно, ты и нужна дикарям живой… Но если получишь стрелу в глаз, их сожаления тебя вряд ли воскресят! Ноэми собиралась снова возмутиться грубости Агилара. Или спросить, как он понял, что на них напали именно ташайцы. Но просто не успела ничего сказать до того, как в ладонь ткнулась рукоять ножа, отобранного у неё вчера. — Вроде ты умеешь этим пользоваться, — кивнул Агилар, поймав взгляд Ноэми. — Но сиди здесь!.. Вздумаешь лезть в драку или сбежать — я сам тебя прирежу, клянусь милостью Троих! — А… я… — только и успела промычать она ему в спину — Агилар рванул в заросли, которые скрыли его почти мгновенно. Ноэми решила, что, возможно, в болтовне о нечеловеческих способностях Чёрных Гончих и была доля истины. Уж больно тихо и быстро двигался Агилар для простого смертного. Сама Ноэми так бы не смогла, а ведь ей джунгли были почти что родными… Но очень скоро ей стало не до отвлеченных размышлений. Краткая перестрелка между невидимым врагом и церковниками — Ноэми заметила, как последние наугад посылали арбалетные болты в заросли — завершилась. И теперь, всего в нескольких десятках шагов от неё из джунглей появились самые страшные твари, каких Ноэми когда-либо видела, да и вообще — могла себе представить. Вроде бы передвигавшиеся на двух ногах и человекоподобные, но при этом — с оскаленными ягурьими мордами вместо лиц и с телами, покрытыми тусклым свалявшимся мехом. Никогда прежде Ноэми не доводилось сталкиваться с подобными чудовищами. Зато ей оказалась хорошо знакома сопровождавшая их удушливая вонь падали, которая смешивалась с запахом мускуса и — едва уловимо — чего-то приторно-цветочного. От захвативших их с отцом в плен ташайцев разило точно так же. Поэтому Ноэми не слишком удивилась, когда увидела среди тварей Ансу. Лишь порадовалась, что не знала об истинном облике врагов раньше — очутиться в лапах у подобных монстров было бы ещё страшнее, чем в руках у дикарей. Подумав об этом, Ноэми вдруг услышала, как рядом раздался шорох. И чуть не умерла от страха в то мгновение, которое потребовалось ей, чтобы обернуться и увидеть перед собой одного из Гончих — молодого высокого парня с чуть растрёпанными светло-русыми волосами. — Не бойтесь, госпожа Бернар, — с беспечной улыбкой сказал он, прислонившись к дереву рядом с Ноэми. — Меня прислал господин Агилар, присмотреть за вами, пока все не закончится. Я — Эгон, если что. — Хорошо, Эгон, — напряжённо отозвалась Ноэми. Она по-прежнему не испытывала симпатии к церковникам. Вот только сейчас всё равно почувствовала — присутствие одного из них её скорее радовало, чем нет. Как и то, что арбалет, который держал Эгон, явно был оружием посерьезнее, чем нож в руках у самой Ноэми. Впрочем, очень скоро из её головы исчезли все мысли, кроме одной: «Надеюсь, эти монстры нас не заметят!.. Трое милосердные, защищающие, ради всего святого, сделайте так, чтобы они нас не заметили!» Между Гончими и ташайцами уже успел завязаться ближний бой. Ноэми ужасно боялась смотреть на происходящее поблизости, но, вместе с тем, закрыть глаза ей было бы ещё страшнее. И она следила за не слишком понятным ей смертельным танцем, в котором пятнистые фигуры оборотней мешались с облачёнными в чёрные мундиры. Слышала — почему-то приглушённо — будто сквозь водную толщу крики, звон металла и то мерзкое шипение, с которым сталь церковничьих мечей касалась плоти тварей. Ощущала тяжёлый запах крови и палёной шерсти, от которого начинало мутить. И, отчаянно, как веревку над пропастью, сжимала в ладони рукоять ножа. Ноэми не смогла бы объяснить, как скоро ей показалось, что бой подходит к концу, а ташайские твари — те, что ещё не лежали мёртвыми на земле — уже не наседают на Гончих с прежней яростью. Время словно бы застыло. Ноэми не удивилась, если бы ей сказали, что прошёл час или, напротив, всего пара минут. Но стоило Ноэми подумать о том, что беда миновала, как, словно прямо из-под земли, перед ней вырос куда более жуткий кошмар. Проклятый предводитель дикарей, Ансу. Ноэми не успела даже пискнуть, как его левая рука крепко ухватила её за плечо, а наконечник короткого копья в правой оказался приставлен к горлу. — Только зря бегала от меня, беленькая сучка! — хохотнул Ансу, чуть сдвигая лезвие, и Ноэми коротко всхлипнула, когда её кожу обожгло болью. — А твой папаша ценой своей головы купил не слишком-то много свободы для тебя! — Своей головы?! — Можешь не сомневаться, я отрезал её лично. А всё из-за твоей дурости, девчонка! Ноэми подумала, что, наверное, услышав эту новость, должна была бы ощутить скорбь и отчаянье. Но вместо этого чувствовала только злость на Ансу, на ташайцев, на Гончих… На всех тех, кто сломал её спокойную мирную жизнь и отнял то немногое, что было дорого. Так что, когда арбалетный болт, пролетевший совсем рядом, вонзился её мучителю в живот, Ноэми не ощутила сожаления или ужаса, лишь злорадное удовлетворение. На какой-то миг ей даже захотелось широко улыбнуться пристрелившему Ансу Эгону — как бы безумно это ни прозвучало. Но миг спустя Ноэми поняла, что всё-таки ещё способна испытывать страх. Он ледяной волной окутал её, когда Эгона, не успевшего даже вытащить меч из ножен, опрокинул на землю ташайский оборотень. Тварь, кажется, не была вооружёна ничем, кроме собственных когтей, ненормально длинных даже для хищника. Однако их, вкупе с чудовищной силой, оборотню вполне хватило, чтобы за минуту превратить взрослого крепкого парня в распотрошённую тушу. Умом Ноэми понимала, что стоило бы бежать со всех ног, воспользовавшись теми мгновениями, что подарило ей увлеченность твари убийством Эгона. Но почему-то продолжала стоять, вжимаясь спиной в ствол дерева. И не могла отвести взгляда от того, как оборотень терзал измочаленный труп, гадая, станет ли сама следующей жертвой. «Не надо, пожалуйста! — мысленно взвыла Ноэми, чувствуя, что ещё миг — и она заорёт в голос, наплевав на то, что подобным, несомненно, привлечет внимание твари. — Не хочу тут валяться, не хочу умирать, нет-нет!.. Смерть, больно… Не хочу!» Тем не менее, даже эти отчаянные мысли не придали Ноэми сил достаточно, чтобы броситься прочь. Ноги словно завязли в застывшем на воздухе белёсом соке каучукового дерева. Было кошмарно жарко и тошнило от ощущения горячих капель, подсыхавших на лбу и щеках. Умирать по-прежнему очень не хотелось, но вот упасть в обморок начинало казаться просто прекрасной идеей. Сдавшись, Ноэми почти потеряла сознание, когда негромкое щёлканье, прозвучавшее очень знакомо, словно бы встряхнуло её и вернуло миру вокруг пропавшие было чёткость и яркость. Жажда крови в итоге дорогого стоила оборотню. Гончие явно не собирались проявлять благородство в схватке с дикарями, и в спину убийцы Эгона один за другим вошли два болта. Правда, живучесть ташайских тварей и тут осталась неизменной. Развернувшись, оборотень с рёвом бросился на противников. Но его движения были уже куда более медленными, и, мгновением позже клинок в руке Агилара с мерзким шипением вошёл в грудь его врага. И, вздрогнув всем телом, оборотень наконец-то рухнул замертво. То, что она сделала после этого, позже Ноэми точно не смогла бы объяснить. Не раздумывая, она с криком бросилась к Агилару. И лишь пару минут спустя, уткнувшись в пропахшую кровью и еще какой-то вонючей дрянью куртку, поняла, что привела церковника своим порывом в изрядное недоумение. — Дура чёртова, — услышала Ноэми над ухом напряжённый, но не злой голос. И сейчас ей вовсе не хотелось укорять Агилара за невоспитанность. — Ты бы еще резвей прыгала, точно бы на меч напоролась! И я хорош, идиот… — Там… там, — промямлила Ноэми, оглядываясь по сторонам, но оставаясь всё ещё не в силах собраться с мыслями. — Там Эгон, он застрелил этого, а потом его… Может, ему чем-то можно помочь, — её взгляд скользнул к красно-буро-розовым ошмёткам, и Ноэми закусила губу, подумав, что сказала большую глупость. — Ничем, — голос Агилара прозвучал на удивление мягко. И так же мягко его ладонь легла Ноэми на затылок, заставляя повернуть голову. — Разве что — помолиться за его душу. Эгон теперь уже перед Престолом Троих. И не смотри туда больше, иначе это точно ночью будет сниться. Ноэми подумала, что все равно не уснёт в ближайшую ночь, две… Да, пожалуй — ещё с неделю. Но пререкаться с Агиларом не захотела. Как и отпускать его в принципе. Может, он и был служителем кровавой Тирры, но рядом с ним хотя бы немного отступал страх перед дикарями. Поэтому услышав над головой спокойное: — Ян, давай, уведи её куда-нибудь, а я пока здесь осмотрюсь, — вцепилась в рукав спасителя и выкрикнула: — Нет! Не оставляй меня, нет!.. Я никуда не пойду. К тому же тут этот… Ансу, их предводитель. Он сказал, что убил моего отца!.. В Ансу стрелял Эгон, но, кажется, тот ещё жив. Я хочу узнать, как именно это случилось… с отцом. Рихо, пожалуйста, — она впервые назвала его по имени, что, конечно, было ужасно неприлично. Но сейчас Ноэми сделалось на это абсолютно наплевать. Все равно отец не раз с сожалением говорил, что благородной дамы из неё не выйдет… И едва ли Трое окажутся столь милостивы, чтобы вышла просто скромная и благочестивая женщина. Рихо, между тем, с сомнением посмотрел на Ноэми, но всё-таки нехотя сказал: — Ладно, оставайся. Но никуда не лезь и вообще не отходи от меня, поняла? Она кивнула. А когда Рихо подошёл к так и оставшемуся лежать на земле Ансу, отстала от своего спутника на шаг. Лидер ташайцев, пусть и поверженный, но живой и буравящий её взглядом тёмных глаз, всё ещё вызывал у Ноэми оторопь. Однако первое «приветствие» Ансу оказалось предназначено вовсе не ей: — Тиррский ублюдок! — обнажив крупные желтоватые зубы не то в болезненной улыбке, не то попросту в оскале, он окинул издевательски-оценивающим взглядом Рихо. Последний же лишь спокойно заметил: — Какая проницательность с твоей стороны, ташайская мразь, — и пинком откинул в сторону копье, лежавшее поблизости от Ансу. Ноэми ожидала застать своего врага умирающим и корчащимся в агонии. Но теперь видела, что Ансу даже умудрился сесть, привалившись спиной к ближайшему дереву. И пусть то и дело кривился от боли, но всё-таки продолжал казаться Ноэми опасным. Встретившись с ним глазами, Ноэми тут же отступила за спину Рихо. Тот же невозмутимо продолжил разговор с Ансу: — Может, ты ещё будешь и так любезен, что ответишь мне, какого дьявола вы тут творите? — Что именно ты имеешь в виду, церковник?.. И, кстати, ты нашёл мой подарок — тот, с потрохами одной визгливой жирной сучки? Понравилось тебе, а?! — Трупы твоих подгнивших сородичей смотрятся куда лучше. Как и дырка в твоём брюхе. — Я хотя бы умру не напрасно. А вот ты точно зря пришёл сюда со своими вшивыми дружками, выродок! Здесь вы и сдохнете, когда наш бог обретёт своё былое могущество! — выкрикнул Ансу. Ноэми вздрогнула, так и не сумев определить, что звучало в его голосе сильнее — злоба или боль. Вот только такая вспышка ярости, похоже, впечатлила лишь саму Ноэми, но отнюдь не Рихо. — Вот это уже интересный разговор, — удовлетворённо кивнул он. — И госпожа Бернар вам тоже понадобилась для вашего бога? Зачем именно? — А с чего ты подумал, что я скажу, церковник? — Ансу лишь усмехнулся в ответ. — Чем мне пригрозишь — пытками, костром?.. Смешно. Умирающему это не страшно. — Ты ещё не умер. И, судя по вашей дикарской живучести, наверняка проживёшь ещё несколько часов. Поверь, я сумею сделать их очень увлекательными. Настолько увлекательными, что смерть покажется тебе желанней всего на свете, — слова Рихо звучали вкрадчиво, почти ласково. Но от их смысла Ноэми снова пробрала дрожь, пусть даже жалости к Ансу его бывшая пленница не испытывала вовсе. — Ты будешь скулить и умолять о ней. Непременно будешь, не сомневайся. Есть то, что стерпеть просто не в человеческих силах. Во всяком случае, за десять лет службы я что-то не встречал таких, чтобы стерпели… Но, знаешь, я охотно опущу эту не особо приятную нам обоим часть. Если ты, конечно, ответишь на несколько вопросов... Тогда после ты уйдёшь к своему богу так быстро, что ничего и не почувствуешь. Обещаю. — Лучше ползи в свою вонючую нору и лижи у себя под хвостом, тиррская шавка! — Жаль. Я-то думал, ты умнее, — хмыкнул Рихо, тут же обернувшись к стоявшим чуть поодаль рядовым: — К дереву его привяжите! Вон то подойдёт... Да поаккуратнее, этой сволочи ещё рано помирать! — А потом, обернувшись к Ноэми, снова опустил руку ей на плечо и сказал: — Тебе стоит уйти. Поверь, про твоего отца я тоже обязательно с ним потолкую. Та судорожно сглотнула. Уйти действительно хотелось. Хотелось в принципе бежать отсюда без оглядки, и как можно скорее забыть обо всём увиденном. Однако же, Ноэми пересилила себя и твёрдо сказала: — Нет. Я останусь. Это касается и меня! — Именно поэтому я непременно расскажу тебе всё, что узнаю, даю слово, — Рихо пристально смотрел в глаза Ноэми. — Но сейчас ты уйдёшь. Тебе не нужно тут оставаться. — Потому что я женщина, да?! — начала закипать она. — Только вот беда, я только что видела, как тут убивали людей! И тех, кого вряд ли можно так назвать — тоже! Почему… — Потому что я буду не убивать. Во всяком случае — не сразу. И твоё счастье, что ты понятия не имеешь, чем конкретно я стану заниматься. Никому на это любоваться не стоит, будь он мужчиной или женщиной, — голос Рихо по-прежнему был тихим и глуховатым. Ноэми эта невозмутимость отчего-то особенно задела. И следующие фразы она выплёвывала уже с расчётом хоть как-то расшевелить треклятого бесчувственного болвана: — А тебе оно и нравится, да?! Такая власть — мучить, калечить, уродовать… Небось чувствуешь себя самим мидландским императором и бахмийским султаном в одном лице!.. Пальцы Рихо неожиданно сильно сжали её плечо, и Ноэми подумала, что, возможно, поступила не слишком умно. Злить вооружённого и распалённого недавним сражением мужчину было, пожалуй, не лучшей затеей. Но через мгновение Рихо просто отступил в сторону, мотнув головой: — Бессмысленный разговор. Можно подумать, если я заявлю, будто подобное ненавижу, что-то изменится. И наш ташайский друг выложит всё сам, проникнувшись моими терзаниями. Ян, уведи отсюда госпожу Бернар, — обратился он уже к одному из своих людей, закончивших с не особо сопротивлявшимся Ансу. — И лучше держитесь поблизости. Гляди в оба — вроде живых тварей не осталось, но мало ли… — Хорошо, господин Агилар, — ответил Ян, крепко взяв Ноэми под руку. Ноэми дёрнулась было, но поняла, что тягаться в силе с церковником оказалось бессмысленно. При желании Ян, которому она едва доставала макушкой до груди, мог бы без усилий перекинуть её через плечо и отправиться к нужному месту уже так. К тому же Рихо попросту повернулся к ним спиной, ясно показав, что обсуждения окончены. Да и сама Ноэми чувствовала себя слишком уставшей, чтобы продолжать спор. ...Когда они с Яном доплелись по тропе до какого-то поваленного дерева, на которое провожатый указал Ноэми широким жестом, предложив присесть, та вздохнула с облегчением. Но ненадолго. Она уже погрузилась в полусонное оцепенение, подперев голову руками, когда раздавшийся со стороны бывшего лагеря церковников вскрик заставил Ноэми подскочить на месте. Был он коротким и тут же оборвался, сменившись едва слышными отсюда, но едва ли дружелюбными фразами на ташайском. Потом на какое-то время настала тишина, и Ноэми успела успокоиться, но вскоре вновь услышала вопли. Их, не зная что именно происходит, она скорее бы приписала животному или нечисти, нежели человеку. А то, что последовало чуть позже, и вовсе до тошноты напомнило Ноэми услышанный однажды визг свиньи, которую забивали ко дню Восхождения Двоих. Через какое-то время — Ноэми не смогла бы ответить, прошло полчаса, час или куда больше — она всё же не выдержала. Вскочила, чтобы броситься прочь: куда угодно, только бы не слышать этого. И не думать о том, что же этот мерзавец делает с человеком, да ещё таким сильным и гордым, раз тот начал издавать подобные звуки. Но, разумеется, сбежать ей не дали. Ян бесцеремонно усадил Ноэми обратно и, кажется, что-то сердито ей выговаривал. Вот только она ничего не могла разобрать, словно бы в уши напихали ваты. Продолжала слышать лишь крики — те звучали будто бы внутри головы. Потом Ноэми всё-таки вывернуло у корней ближайшего дерева, отчего ей сделалось отвратительно стыдно перед бесстрастным Яном. Но, когда она напилась тепловатой воды из протянутой им фляжки и слегка умыла лицо, Ноэми стало чуть легче. И даже ощущение того, что во вроде бы привычной душной влажности джунглей сделалось вдруг нечем дышать, исчезло. А чуть погодя окончательно стихли и крики. «Может, он уже мёртв, — подумала Ноэми, вспоминая злое и надменное лицо Ансу. — Очень надеюсь, что всё-таки мёртв… Пусть и не стану просить Троих принять его душу». Правда вот Рихо пришёл к ним далеко не так скоро после этого, как Ноэми предполагала. Когда тот всё же появился из зарослей, она вскочила, пошатнувшись, и сделала шаг навстречу. Однако сразу же попятилась, чувствуя мерзкий запах и видя влажные пятна на его мундире. Теперь Ноэми точно не бросилась бы Рихо в объятия. — Мы разбили новый лагерь чуть поодаль, — сказал он. — Всё равно сейчас уже слишком поздно, чтобы отправляться в путь, и все устали. К тому же надо сначала похоронить убитых. Ноэми встретилась с Рихо глазами и вздрогнула, хотя его взгляд показался ей отнюдь не жутким, а всего лишь усталым. Но, помедлив, спросила: — А Ансу?.. — Рассказал всё, что нужно. — И умер? — Да, — голос Рихо звучал абсолютно ровно. — Я не оставляю недобитых врагов. Не собираюсь повторять чужих ошибок, знаешь ли. Как и причинять кому-то страдания впустую. — Не впустую, значит, можно?! — прошипела она. — Знаешь, я всё слышала. Всё… Чудовище!.. Ты — чудовище, чёрт бы тебя побрал! Думаешь, после такого тебя ждёт что-то кроме Бездны?! — Думаю, что не собираюсь обсуждать это с вами, госпожа Бернар, — ответ оказался сух до безжизненности. — Идёмте в лагерь, пока вы хотя бы на ногах держитесь, — и опять нагло повернулся спиной к растерявшейся Ноэми. Ей не осталось ничего, кроме как просто подчиниться. *** Здесь нашлось удивительно много времени для размышлений. Пожалуй, несмотря на всю кощунственность подобного сравнения — почти как в каком-нибудь уединённом монастыре, где Габриэля так хотела видеть его дорогая матушка. Вот только теперь он пребывал ровно там, где, как она утверждала, должен был очутиться, если останется глух к её наставлениям. В Бездне, среди демонов и прочих адских созданий. Правда при этом — до сих пор во плоти… И чаще всего Габриэль возвращался к мысли, что судьба — он никогда бы не стал винить в своих бедах Троих — на редкость зло посмеялась над ним. Исполнила его самое горячее в последние проведённые в столице империи недели желание, но какой ценой!.. Тогда, противной и тёмной ранней эрбургской весной, Габриэль особенно ясно ощущал близость смерти. Чудилось, будто она уже не просто стояла за плечом, как было всё время после того, как он поймал некромантское проклятие, закрыв собой Рихо. Теперь она наклонилась и заглядывала Габриэлю в лицо. Дурацкая слабость преследовала с утра до ночи, сон не приносил облегчения. А от боли, угнездившейся под покрытой чёрно-багровой коркой кожей, даже самые сильные зелья спасали лишь ненадолго. И бахмийка-целительница могла сколько угодно говорить Габриэлю, что ему стоит просто побольше щадить себя. Он-то всё равно понимал, что подобные признаки говорили только об одном: ему осталось совсем недолго. Краткие месяцы, может быть даже — недели. И, проклятье, этого было мало, слишком мало!.. Габриэль не желал уходить в ту пору, когда Церковь и её воинство стояли на пороге больших перемен, а имперский престол занимал не то глупец, не то безумец. Не мог оставить Рихо, которого сам же впутал в смертельно опасные интриги, Лавинию — без Габриэля её точно некому оказалось бы удержать от самоубийственных глупостей... Да и попросту не хотел умирать в двадцать семь лет, когда ещё столько было задумано, но не сделано. Это, чёрт возьми, всё равно было отчаянно несправедливо!.. Как бы он ни пытался смириться и убедить себя в обратном. Даже уже в особняке имперской тайной службы, вместе с мыслями о Рихо, которому суждено было по-дурацки сгинуть вместе с ним, в голове упорно билось жалкое: «Я не хочу умирать так рано. Я не хочу оставлять их всех. Только не сейчас, нет!». После была боль от клинков имперских убийц, холод, почему-то ещё сильнее принявшийся терзать тело… И, наконец — быстро навалившаяся темнота, которую Габриэль встретил с причудливой смесью страха и облегчения. Когда же Габриэль очнулся снова, первым, что он почувствовал, стал почти невыносимо обжигающий зной, который удивительным образом сменил пробиравшую до костей мидландскую сырость. Вторым оказалось странное ощущение того, что боль совершенно исчезла. Не только от ран, но и та, что сделалась за два года неотступно привычной, никогда не пропадая полностью — от проклятия... А потом Габриэль открыл глаза, и увиденная парочка козлоногих чёрношкурых бесов не оставила у него сомнений насчёт того, где именно он находится. Пожалуй, Габриэль даже не мог бы сказать, что был слишком уж удивлён. В конце концов, он не раз преступал церковные и светские законы. Истязал и убивал — далеко не всегда быстро и в честном бою. Лгал и бесстыдно пользовался как своим знатным происхождением, так и саном кардинала. Возможно, он делал подобное не ради своих личных интересов, но ведь грех всё равно ложился на его душу. И если Трое сочли Габриэля достойным адских мук, он готов был без пререканий согласиться со справедливостью их приговора. Вот только на самом деле куда труднее оказалось принять тот факт, что он всё-таки жив, и даже теперь больше не загибается от проклятия. От него Габриэля излечили с такой же лёгкостью, с какой и исцелили вроде бы смертельные раны. То, что было не под силу лучшим магам континента, оказалось пустяком для демоницы, которая обратила свой «благосклонный» взгляд на умирающего кардинала. Тёмная тварь вскоре сама посетила просторную, но абсолютно пустую камеру, в которой держали Габриэля. И доходчиво объяснила, что Бездна, во всяком случае — та её часть, в которой пребывали они оба — была местом, где обитали существа из крови и плоти, а не страдающие души грешников. А у самого Габриэля вполне имелся шанс вернуться отсюда в знакомые ему края. Всего-то и надо было заключить договор со спасительницей. Та решила, что ей пора усилить своё влияние в мире людей, а высокопоставленный церковник мог быть демонице в таком деле очень полезен. Но Габриэль отказался сразу. Возможно, даже чересчур по-наивному быстро для опытного интригана, которым считал себя прежде — слишком претила ему мысль о подобной сделке. Тогда в ход пошли долгие разговоры, наполненные довольно предсказуемыми предложениями вечной жизни, власти и знаний. Габриэлю даже устроили прогулку по владениям его любезной хозяйки, большую часть времени пребывавшей в облике высокой, безупречно красивой женщины — правда, с кожей ярко-красного цвета и тремя парами ничем не прикрытых грудей. И пригласили на празднество, устроенное демоницей для своего ближайшего окружения. Последнее сильнее всего утвердило Габриэля в мысли, что он охотно сдохнет хоть десяток раз подряд, лишь бы не допустить проникновения подобных тварей в мир людей... До тех пор хозяйка была с пленником удивительно мягка и терпелива. Но, похоже, его очередной отказ, произнесённый публично на развесёлой пирушке, разозлил её достаточно, чтобы демоница перешла к иным методам. Испытав их на себе, Габриэль понял — последние два года научили его неплохо переносить боль. Пусть и изобретательность прислужников краснокожей твари стала неприятным сюрпризом даже для того, кому пыточное дело было не в новинку. Терпел Габриэль довольно долго, даже сам удивляясь, откуда брались силы. Возможно, их дарила надежда наконец-то умереть. Если он и оказался бы после смерти лишь в иной части Бездны, от его умения переносить боль хотя бы ничего больше не зависело... Но, к изумлению Габриэля, демонице эта игра надоела первой. В очередной раз окинув долгим взглядом его много раз покалеченное и вновь исцелённое тело, она скривила пухлые губы и, прошипев: «Ты слишком слабый и упрямый! Было бы жаль доломать такую ценную игрушку», — приказала вернуть его в прежнюю камеру. На какое-то время Габриэля оставили в покое и, вероятно, именно поэтому он и не свихнулся окончательно. Хотя в Бездне, где огонь мог дышать морозом, лёд — опалять жаром, а вода — течь снизу вверх, трудно было понять остаёшься ли ещё в здравом уме или это уже всего лишь иллюзия. Все встреченные Габриэлем здесь люди выглядели либо раздавленными страхом, либо поминутно задыхавшимися от экстаза и однозначно потерявшими какое-либо человеческое достоинство. И Габриэль понимал, что рано или поздно сам неизбежно превратится в такое же скуляще-визжащее существо. Каждый раз, получая передышку и оставаясь в одиночестве, он удивлённо спрашивал себя, что же давало ему силы не сказать своей владелице безусловное: «Да», — на любое её предложение... Может, это были молитвы Троим, словно бы стеклянным крошевом царапавшие язык, но всё равно хоть немного отвлекавшие, когда он упрямо их повторял. Или воспоминания об оставшихся по ту сторону реальности: обо всех людях, которые служили ему, шли за ним и верили ему. Которых он в итоге подвёл и бросил. И всё же сдаться точно означало бы предать их окончательно... А возможно, Габриэля просто спасала дурацкая гордость Фиеннов, которой у него было не меньше, чем у упрямых предков, выживших на руинах мира, сожжённого магами и демонами. Но чуть позже Габриэль очень пожалел, что местные палачи были слишком аккуратными, и щадили его, страшась гнева своей госпожи. Если бы здешние умельцы его прикончили, то Габриэлю хотя бы не пришлось делать выбор, который в любом случае не мог оказаться верным… И как бы теперь не стал самым худшим из возможных.