Глава 31. Луч надежды

Мухи облепили лицо мальчишки, а зияющая рана на месте выколотого глаза привлекла особенно большое их число. Надо было признать, зеннавийцы отличались выдумкой. Труп они подвесили на расстоянии едва ли пары локтей от дерева, к которому был привязан Лейф, так что приходилось почти непрерывно пялиться на это неприглядное зрелище. Можно, конечно, было вывернуть шею в сторону, но в таком положении она очень быстро затекала, только добавляя мучений истерзанному телу. И даже если глаза оказывались закрыты, вонь и низкое гудение не давали забыть о том, что находилось под самым носом. Да к тому же мерзкие насекомые так и норовили перебраться с трупа на измазанное подсыхающей кровью лицо Лейфа, заставляя его делать не больно-то приятный выбор: терпеть тошнотворные прикосновения их лапок или мотать головой, по которой его уже несколько раз успел приложить разозлённый зеннавийский маг. Воистину, все предшествующие дни в плену начинали казаться даже сносными, если сравнивать их с последними двумя… А всё по вине малолетнего сектанта, чьи останки Лейф сейчас вынужден был созерцать. Не найдя у «церковника» поддержки, тот с дуру решил попытать удачи сам. И следующим утром, когда пленникам разносила еду пара ташайцев, набросился на одного из них, попытавшись выхватить у того нож из-за пояса. Окончилось всё это, по мнению Лейфа, вполне закономерно. С чувством отпинав мальчишку, дикари швырнули его своим заокеанским хозяевам, а немного погодя, острастки ради, вскрыли глотки двум подвернувшимся под руку пленным — женщине средних лет и парню на год-другой старше поскуливавшего чуть в стороне несчастного провокатора. Глядя, как кровь хлынула на влажную землю, Лейф довольно отстранённо подумал, что обычно так и заканчивались большинство благих, но неумных порывов… Включая его собственную затею с боевым отрядом магов на прошедшей войне. Вот только когда, около часа спустя, из парализованной страхом толпы те же ташайцы выдернули самого Лейфа, ему сделалось не до философствований. И, тем более — когда он узнал, что сектантский выкормыш умудрился перед собственной смертью удружить «неверному», рассказав своим мучителем о якобы несомненной принадлежности того к церковникам. Надо сказать, Лейф вовсе не собирался изображать из себя героя, и сразу выложил зеннавийцам всё, что знал об отряде Чёрных Гончих. Но беда была в том, что знал он ужасно мало: Агилар и его подчинённые откровенностью не отличались. Однако же чёртов зеннавийский колдун, допрашивавший Лейф, никак не желал в это верить. И, в очередной раз корчась от пыточных заклятий, которые не причиняли особого вреда, зато заставляли едва не выскакивать из собственной кожи, извиваясь от боли, Лейф на какой-то миг пожалел, что в рядах врагов не сыскалось способного отличить правду от лжи телепата. Правда, придя в себя, вспомнил, какие штуки те были способны внушать попавшим к ним на расправу, и тут же отрёкся от подобных желаний. И как бы там ни было, он вряд ли смог бы назвать своё нынешнее положение иначе, нежели отчаянным — ведь даже добраться до последней порции зелья ему бы сейчас никак не удалось. Но, несмотря на всё это, услышав поблизости чьи-то шаги, Лейф подобрался и открыл глаза, размышляя, что придумает для него зеннавиец на сей раз. Однако, вместо этого с изумлением понял: к месту его мучений приближалась одна из ташайских жриц. Причём именно та, которую он уже успел приметить среди прочих змеепоклонниц особо: внешне девушка чем-то неуловимо отличалась от прочих туземок. Хотя узковатые и раскосые глаза на округлом личике с тонкими чертами не добавляли ей сходства с жителями континента, Лейф мог бы поклясться, что перед ним какая-то странная метиска, а не чистокровная ташайка. А тем временем девица решительно поднесла к губам Лейфа большую флягу и на вполне разборчивом эдетанском бросила: — Пей. Лейф, которого жажда мучила уже давно, противиться не собирался. Только немного удивился, что жрица стала лично возиться с пленным — ему казалось, что своей готовностью к смерти эти женщины обеспечивали себе положение, позволявшее не заниматься грязной работой. Но, как бы там ни было, тепловатую воду он покорно глотал, пока девица не убрала флягу, и с той же бесцеремонностью не сунула ему под нос кусок кукурузной лепёшки, скомандовав: — Ешь!.. — Прямо здесь? — всё-таки осведомился Лейф, кивнув в сторону трупа. — Не самое удачное для этого место, вам не кажется, госпожа?.. И, может, вы хотя бы развяжете мне руки? — Не пререкайся со мной — ешь или умирай с голоду, — прошипела она. — Я и так делаю для тебя больше, чем стоило бы. — Можно поинтересоваться, зачем?.. — Ты ведь хочешь жить, церковник? — Я не церковник! — заорал не выдержавший наконец Лейф. — Для тебя бы лучше, чтобы ты был именно им — трусливый бродяга мне не нужен, а вот воин вашего бога… Ну, так выслушаешь меня или снова станешь отпираться? «А, к дьяволу!.. — подумал Лейф. — Как будто у меня есть другой выход… Если ей зачем-то понадобился Гончий, придётся его изобразить — едва ли так уж сложно будет это сделать для дикарки. Да и мне всего-то надо завоевать её расположение достаточно, чтобы мне развязали руки, а уж там… Хотя бы если и умру, то быстро». — Да… Да, госпожа. Говорите, прошу вас. *** С силой брошенный амулет приземлился в самую гущу повизгивавших тварей. Грохнуло, полыхнуло, и пара из них разлетелась неаккуратными клочьями, а ещё нескольких объяло яркое пламя. Нелегальные «побрякушки» Лейфа, оказались на диво мощными, хотя Рихо и опасался их использовать, пока чёртовых выползков Бездны не стало слишком много. Но теперь, когда они ринулись из джунглей всей сворой, любые средства казались хороши. Радуясь передышке, которую дал ввергший тварей в некоторое замешательство взрыв, Рихо подумал, что хотя бы пару амулетов стоит сохранить, чтобы потом отдать их Андре: если у местных умельцев получилось изготовить нечто подобное, тот и подавно сможет. Главное, чтобы при этом не угробил себя и окружающих. Пара осмелевших чудовищ всё-таки рванулась вперёд, пока остальные застыли на месте, издавая нечто среднее между рыком и скрежетом. И Рихо, быстро шарахнувшись в сторону, успел полоснуть одну из тварей по раздутому боку, из которого тут же хлынула чёрная зловонная жидкость. Подобных существ — размером где-то с крупного волка, с длинными туловищами на относительно коротких ногах и узкими мордами с едва ли не по-крокодильи вытянутыми челюстями — Рихо видел впервые. Но в очередной раз убедился: порождения Бездны отличались как разномастностью, так и неизменной отвратностью. Одни костяные отростки по обеим сторонам от хребтов, неприятно напоминавшие вывороченные рёбра и полупрозрачные, лишь кое-где прикрытые чёрным пушком шкуры, под которыми виднелись внутренности, уже делали тварей на диво уродливыми. Однако, Рихо радовало, что особой прытью мерзкие бестии не отличались. Похоже, бешеная жажда крови присущая всем хищникам Бездны, гнала тварей вперёд, но пребывание в чужом мире, где они оказались заперты после разрушения портала, не пошло им на пользу. Они выглядели заторможенными и нападали куда более неуклюже, чем недавние «крысы» встреча с которыми закончилась для отряда церковников столь плачевно. Нынешняя же схватка скорее вышла изматывающей, нежели яростной. И, отсекая для надёжности голову последнего уродца, Рихо подумал, что почти соскучился по этой части своей службы — честному бою с однозначным злом, безо всяких неразрешимых дилемм и неизбежных жертв. И без вездесущей политики, то и дело перекрашивавшей врагов в союзников, а преступников — в невинных жертв произвола, заставляя Рихо чувствовать себя тупоголовым болваном, не способным заучить правила игры, вроде бы простые, но меняющиеся слишком стремительно и непредсказуемо. Теперь же Рихо мог действовать привычными методами, и это вернуло ему хоть какую-то уверенность. Даже несмотря на смертельную усталость и странную слабость, так и не отпустившую после инцидента с зеннавийской ловушкой. Пожалуй, если бы он ещё знал, что Ноэми выживет и не останется калекой, то оказался бы почти счастлив. Но именно из-за раненой девчонки, которая так и не пришла в себя, возвращался в лагерь с тревожным чувством. И оно только усилилось, когда оставшийся охранять Ноэми рядовой кинулся Рихо навстречу. — Сектантка очнулась, господин Агилар, — объявил молодой эдетанец с довольно обескураженным видом. — Как она? — тут же требовательно спросил Рихо, почуяв подвох во вроде бы радостном известии. — Хорошо. Прямо даже слишком. — Слишком?.. Что это, чёрт возьми, значит?! Говори толком! — Она… Руки её… Да вы лучше сами гляньте, господин Агилар, — вконец замялся парень. Недовольно глянув на подчинённого, Рихо всё же последовал его совету. Он быстро нырнул в сооружённое из пары полотнищ холстины подобие палатки, которое служило пристанищем для Ноэми, и тут же увидел девчонку сидевшей на устроенной для неё постели. Ноэми выглядела растрёпанной и как будто ещё более исхудавшей. Но при этом — вполне спокойной и уж точно не мечущейся в бреду или подвывающей от боли, какой её уже привык видеть Рихо в последние дни. И, к тому же, с её пристроенных на коленях ладоней оказались начисто содраны повязки. — Ноэми… — нерешительно спросил он. — Ты как?.. — Нормально… Наверное, — она как-то странно дёрнула плечом, а потом вдруг добавила: — Рихо, скажи… Это что… это теперь так и останется?.. — и протянула руки к нему. Тот коротко вздохнул — зрелище, конечно, было впечатляющим. Ладони девушки густо покрывали розоватые вспухшие рубцы и рытвины шрамов, окружённые стянутой кожей. Но куда больше впечатлял не их вид, а то, что образовались они на месте ран за несколько часов. — Нет, думаю, нет, — проговорил Рихо, пытаясь скрыть своё смятение. — Старые шрамы всегда выглядят менее заметно. Так что пройдёт время, и… — Но полностью они не исчезнут?.. — требовательно перебила его Ноэми. — Чары Светлых целителей убирают такие отметины практически бесследно, — попытался утешить её он. Хотя и не был уверен, что сказанное им относится к следам от столь странной магии. — Так что, думаю, тебе не придётся ходить с ними слишком долго. Ноэми только вяло кивнула ему, продолжая разглядывать свою изуродованную кожу, а потом, всё тем же ровным тоном, спросила: — Сколько я лежала… тут? И где мы вообще? — Трое суток. А так — почти там же. Мы недалеко от поселения. — Трое суток? — Ноэми вновь недоумевающе уставилась на свои ладони. — Но, руки… Я же помню!.. Неужели то, что я видела — правда?! Рихо вздрогнул, тут же вспомнив собственную бесследно исчезнувшую рану и чёртов кошмар. «Защити её», — но как он сможет это сделать, если они оба уже отмечены Бездной?! Едва ли та окажется столь щедра, чтобы не взять за свою помощь плату сполна!.. Но постаравшись успокоиться, чтобы не перепугать собеседницу ещё больше, мягко спросил её: — Что ты видела, Ноэми? Если тебе не слишком сложно, прошу, расскажи мне. Это может быть важно, поверь. — Да… Да, конечно, Рихо, — Ноэми зябко обхватила себя за плечи, но на её побледневшем личике появилось решительное выражение: — Я видела сон. Какой-то странный. Слишком яркий, слишком… настоящий. И я встретила там человека… Поначалу Ноэми запиналась и часто замолкала. Но Рихо не торопил её, лишь ободряюще кивая, и чем дальше, тем более связным и плавным становился её рассказ. И тем сильнее сам Рихо чувствовал, как мир вокруг него… не то, что рушился, скорее — плыл и менялся, будто горячий воск, обращаясь в нечто зыбкое, бесформенное и обманчивое. А это было куда страшнее — словно бы Бездна, где нельзя было верить ни своим глазам, ни разуму, ни ощущениям уже прикоснулась и к этому миру. И постепенно поглощала его, делая подобным себе. Габриэль — мёртвый и похороненный — оказался жив. Габриэль — вернейший из верных — теперь служил Бездне. Подобного было вполне достаточно, чтобы потерять всякое представление о том, во что верить и что делать дальше. Однако, оказалось, что это ещё не всё. — Он просил передать тебе, — Ноэми сосредоточенно нахмурилась, — что: «Лёд остаётся у левого берега. Новые тропы меж дюн ведут на север». Понятия не имею, что это значит, но Габриэль просил меня запомнить всё слово в слово… А ты знаешь о чём это, Рихо?.. Он знал. Такое, наверное, просто невозможно было забыть. Хотя иногда и очень хотелось — как и всё их задание в султанате. Но воображение мгновенно подбросило ему картину маленького внутреннего дворика с еле бившим мозаичным фонтаном. И Габриэля, стремительно расхаживавшего от одной выбеленной стены к другой — так, что густая пыль взвивалась вокруг его сапог. — Ты сам понимаешь, мы не можем оставить бесову штуковину у них, — наконец сухо и зло бросил тот, остановившись подле пристроившегося на фонтанном бортике Рихо. — Если бахмийцы решат использовать её — а ведь дури на такое у них наверняка хватит — худо придётся всем. Обратят ли они эту дрянь против нас или против зеннавийцев — контролировать её в итоге точно не смогут. И тогда… — Мы все умрём, — осклабился Рихо, которого, несмотря на местную жару, от всего происходящего уже начинало подтряхивать. Чувствовать, что от тебя зависят судьбы мира оказалось не слишком-то приятно. — Может быть небыстро, но точно — погано. — Как смешно. — Да ни черта. — Не поминай всуе. — А тебе, значит, можно?.. Сволочь ты, Глациес. И ханжа. — Я старше по званию, — как ни в чём ни бывало пожал плечами Габриэль. — Но сейчас я не об этом. А о том, что допустить подобного мы не можем. Поэтому если твоя закутанная дамочка вздумает нас обмануть или у неё ничего не выйдет, я приму предложение султанского советника. — Что?! — Ты же видел, как тут относятся к детям древней крови. Советник уже считает, что я знаю об артефакте гораздо больше, чем местные. А разыграть обиженного нашими иерархами и соблазнившегося властью при султанском дворе, мне будет не сложно… Вот и шанс подобраться к этой дряни. И уничтожить её. — Даже и не думай! — рявкнул в ответ Рихо. — Живым не выберешься! — А я и не собираюсь, Рихо. Одна жизнь за тысячи спасённых — смешная цена. — Я тебя свяжу и засуну в чулан, пока всё не кончится, Создателем клянусь!.. — Попробуй. И пойдёшь на костёр, как только вернёмся. Забыл про нашу разницу в рангах? — Врёшь, ведь не станешь же… — Да ну?.. Тогда проверь, Рихо, попробуй, — тон Габриэля сделался совсем елейным и от того — ещё более жутким. — Ты — мой друг, и свою жизнь за тебя я бы отдал без раздумий. Но вот нынешней цены не стоит ни один человек в мире… Прости. …В итоге разругались чуть не до драки. И когда разошлись спать, Рихо долго не смыкал глаз в ожидании какого-то подвоха от Габриэля, но так и не дождался. А потом в предутреннем сумраке появилась Равия — которую наверняка на самом деле звали как-то иначе, но Рихо этого так и не узнал… Главным же было, что она прибыла с хорошими вестями, и их с Габриэлем ссора оказалась надолго запрятана в глубинах памяти. Но сейчас в мыслях ясно всплыло спокойное лицо того и холодный голос, произносивший: — Если я не вернусь, то передам тебе через своего человека следующее: «Лёд остаётся у левого берега. Новые тропы меж дюн ведут на север» — ты отлично понимаешь, что это значит, не так ли? — ухмыльнулся он. — И в этом случае ты немедленно, слышишь Рихо, немедленно, и никак иначе — отправишься к эдетанской границе. А дальше — прямиком в Тирру. Иначе, поверь, я успею сделать всё, чтобы тебя объявили отступником. И Лавинии придётся оплакивать нас обоих. В тот вечер Рихо только скрипнул зубами, хорошенько приложив дверью об косяк, прежде чем скрыться в своей комнате. Но и прежде, и теперь ему не трудно было расшифровать истинный смысл пары коротких фраз: «Я остаюсь у врага. Уходи один, спасать меня слишком опасно». Всего этого было вполне достаточно, чтобы увериться — с Ноэми встречался и каким-то образом исцелил её действительно Габриэль. И понять, что шутки Бездны — а, может, напротив, Троих — оказались куда злее, чем Рихо мог себе представить. *** Вид оплывшего под дождём могильного холмика невольно вызывал горькое чувство, пусть вроде бы и жалеть погибших сектантов Дирк не собирался. Они сами отвергли Церковь Троих и защиту её воинства, так что теперь их пример должен был послужить достойным уроком прочим еретикам. Но всё же их гибель означала и кое-что другое: ещё один провал Гончих, очередное, пусть даже и неполное, торжество их врагов. И мысль об этом повергла Дирка то в глухую тоску, то в плохо скрываемую ярость, душившую его сейчас вместе с влажным маревом, которое окутало окрестности после обрушившегося на них ливня. — Да будет Создатель милосерден к их душам, — наконец глухо произнёс Дирк. Ещё совсем недавно он вряд ли придумал бы в подобном случае иную эпитафию, кроме: «Да горят они в пламени Бездны», — но Закатные Земли, похоже, успели изменить и его — сделать то ли мягче, то ли лукавее. И Дирк сам пока не знал, как к этому относиться. Однако всё же решил быть сейчас терпимым к чувствам белокурой еретички, чьи плечи крепко обвивала рука застывшего у могилы Агилара. В конце концов, у него и так сейчас были все шансы обрушить на себя гнев начальства с непредсказуемым результатом. — Господин Агилар, — решив не тянуть, обратился он к старшему офицеру, тут же поймав на себе настороженный взгляд стоявшего рядом Велтена. — У меня есть для вас ещё одна новость… Не очень хорошая. «Поздравляю, Хейден, очень изящный подход к делу, — тут же мысленно обругал он себя. — Прямо пропасть дипломатии!.. Не хуже, чем в доме у того клятого бахмийца». Но Агилар лишь кивнул, поторапливая его: — Говори, Хейден. Или пойдём в лагерь, а то дождь, похоже, вот-вот снова начнётся. — Нет, лучше здесь, — возразил Дирк, и всё-таки начал рассказ о случившемся с Кеару. Говорил он не особенно долго, но когда замолчал, почувствовал, как в горле мучительно пересохло, а рубашка прилипла к взмокшей спине. И обречённо уставился в тёмные глаза Агилара, в которых так и не получилось прочесть ничего, кроме смертельной усталости. — Спасибо, — вдруг, немного помедлив, обронил тот. Дирк неловко переступил на месте, чуть не поскользнувшись в вязкой грязи. Он вполне был готов к тому, что собеседник в итоге съездит ему по лицу, а то и вовсе со знанием дела вобьёт в земляное месиво. И заранее решил, что защищаться не будет, даже если Агилар вздумает переломать ему все кости — заслужил ведь, чего уж там!.. Но вот такого не то безразличия, не то милосердия, Дирк никак не ожидал. И теперь не нашёл ничего лучше, как неловко спросить: — За что, господин Агилар?.. Мы же… я же его не уберёг. Ни в первый раз, ни во второй. — За то, что пытался, — Агилар сделал шаг вперёд, и Дирк невольно напрягся, но командир всего лишь положил руку ему на плечо. — И не побоялся рассказать всё сам. — Кеару это не вернёт, — резко возразил он. — Но я это ценю, — ответил Агилар. — А отплатить за него у тебя, дадут Трое, ещё случай будет. И даже скоро. Главное — не подставляйся зря. — Ладно. Не стану. И если только Дарес здесь — притащу его в Хайнрихштадт, хоть живым, хоть мёртвым!.. — Вот это правильно, — губы Агилара чуть тронула улыбка. — Если бы ты знал, как я хочу отправиться с вами… Но у меня, — его рука вновь сжала исчерченную шрамами ладошку девчонки, — пока что есть задание поважнее. — Конечно, господин Агилар, — кивнул Дирк. — Мы сделаем всё, что сможем, обещаю. — Верю. А сейчас — проводишь госпожу Бернар до лагеря?.. Нам с Андре ещё нужно кое о чём потолковать. Дирка не особо обрадовали очередные секреты, в которые даже Велтен, маг, оказывался посвящённым больше его. Но отказаться он, разумеется, не мог. Поэтому сказал: — Хорошо, господин Агилар, — и слегка поклонился девчонке: — Госпожа Бернар, рад служить вам. В лагерь они вбежали вместе с первыми потоками дождя, грозившего вновь превратить джунгли в поросшее деревьями болото. И, отряхнувшись от тяжёлых водяных капель в растянутом Гончими шатре, Дирк подумал, что, как ни странно, от разговора с Агиларом стало и вправду чуть легче на душе. А Даресу теперь точно не удастся уйти от него, не во второй раз. Даже если придётся ступить следом за колдуном в саму Бездну — он достанет его и там. Ведь тиррские псы никогда не отпускают свою добычу — они настигают её или умирают. *** Минна злилась. Внешне она старалась выглядеть столь же спокойной и приветливой, как обычно, но чувство собственного бессилия и несправедливости происходящего то и дело заставляло её до крови кусать собственные губы — как бы ни было потом стыдно за подобное неумение держать себя в руках. Ещё же неприятнее было то, что главным объектам её ненависти оказались не ташайцы или этот зеннавийский изувер, Дарес, а, в общем-то, ни в чём не повинная девушка. Которой, к тому же, во время недавнего нападения на Чёрную Крепость досталось едва ли не больше всех. …Когда Минну вызвали в Хайнрихштадт, она этому даже обрадовалась. В принесённом вестником послании содержалось как сообщение о том, что её помощь требуется местным магам, так и вполне прозрачный намёк, что, показав себя с лучшей стороны Минна сможет поступить на официальную службу Церкви. А такое место — надёжное и хорошо оплачиваемое — давно было для неё, узнавшей цену бродячей жизни, чуть ли не самой заветной мечтой. И, к тому же, позволило бы навсегда забыть о преследовании имперских властей: тем, кто был для них полезен, Гончие никогда не отказывали в защите. А, кроме всего прочего, уже в Хайнринхштадте, Минну обрадовало, что работать ей предстояло под началом такого целителя, как Фаид. Тот, хоть и происходил из языческих земель, отличался немалым талантом и обладал редкими знаниями, так что Минна рассчитывала у него многому научиться. Но как она ни старалась всецело отдать себя службе, с каждым днём беспокойство о Лейфе и Рихо грызло всё сильнее. В джунгли те отправились уже давно, позже за ними последовал отряд, в составе которого оказались Андре и Хейден, но никаких вестей о происходившем выше по реке по-прежнему не приходило. И слова Велтена о двух трупах, теперь начинавшие казаться пророческими, никак не выходили у Минны из головы, доводя её до исступления. Лейф был первым и единственным, кого она полюбила и ради кого была готова вытерпеть любые муки и унижения. Рихо же стал ей в Закатных Землях прекрасным другом — про себя Минна называла его именно так, несмотря на определенную долю формальности в их отношениях. И потерять теперь обоих было бы слишком ужасно. А тут ещё Фаид, чьи услуги после нападения на Чёрную Крепость были нарасхват, препоручил ей лечение темнокожей колдуньи. И Минна, неожиданно для себя поняла, что каждый раз, видя Тийю, едва сдерживает раздражение. Эта бывшая рабыня оказалась обладающей немалой магической силой, да и искусство Фаида сыграло свою роль. Поправлялась она на редкость быстро, так что Минна не могла отделаться от мысли: той удивительно, просто немыслимо повезло по сравнению с Лейфом. Ведь тот в похожей ситуации поплатился двумя месяцами между жизнью и смертью и практически полной утратой способностей. Была ли в том вина самой Минны или лечившей его позже Ормаль Кальмийки, но выбросить из головы горькие события прошлого сейчас всё равно не удавалось. Как и примириться с удачей Тийи. И сегодня, глядя на чернокожую девицу, которая, всё ещё с трудом осознавала, где находится, но уже настойчиво спрашивала о том, что, похоже, волновало её больше всего, Минна ощутила определённую долю удовлетворения, отвечая на вопрос Тийи: — Нет, я понятия не имею, что сталось с Вивьен Обье… Сами понимаете, я всего лишь целительница и Гончие не докладывают мне о своих планах. Но уверена, они сами расскажут вам всё чуть позже. — Хорошо, — Тийя вновь устало прикрыла глаза. Однако прежде Минна увидела мелькнувшую в них грусть. И это немного согрело сжимавшееся от постоянной тревоги сердце — не только она нынче терзалась неизвестностью… Но, всё же, этой дикарке слишком, слишком везло. Трое по-прежнему не отличались справедливостью, раздавая милости и кары щедро, но едва ли по заслугам. *** Дверной проём, выходивший на длинный каменный балкон прикрывали лишь лёгкие пёстрые занавеси, так что сырость от низвергавшихся с неба потоков воды легко проникала в просторную спальню. Однако Даресу это нисколько не мешало, а об удобстве своих новых игрушек заботится тот точно не собирался. — Ещё, — махнул он рукой сидевшему на циновке подле его ложа Кеару в сторону блюда с ананасами. Мальчишка поспешно повиновался, потянувшись к низкому плетёному столику. Но Дарес, принимая сочную мякоть из холодных пальцев, заметил, каким закаменевшим и напряжённым выглядело лицо того. А ведь уже не раз напоминал Кеару, что должен видеть на его смазливой физиономии только радость и удовольствие… Значит, настало время для ещё одного урока. Небрежно взмахнув ладонью, Дарес пристально посмотрел на сидевшую чуть поодаль Тамису, чьи руки и ноги крепко связывали надёжные путы. И, поймав обречённый взгляд, легко погрузился в её разум. Сила Тшиена позволяла жрице не чувствовать боли, но сейчас, стоило Даресу внушить ей, что та погружается в воду, как Тамиса смешно забилась на полу, пытаясь высвободиться из пут и «всплыть». А чуть погодя — захрипела, силясь вдохнуть воздух и не состоянии это сделать. — Господин, — еле слышно Кеару, не отрывавший глаз от сестры. То, что громкой речи Дарес не любил и отвечал на любое повышение голоса новыми пытками для своих пленников, мальчишка уже успел усвоить. — Больше стараний, Кеару, — мягко сказал Дарес, наконец покидая сознание согнувшейся в приступе кашля Тамисы. — Ласки. И почтения… Тогда я её больше не трону. А завтра, возможно, и вовсе дам вам обоим отдых, — Дарес сунул измазанные в сладком соке пальцы мальчишке под нос: — Чисти!.. Нежно. Но тщательно, тщательно… Иначе придумаю для неё кое-что позанятнее. Ты ведь не сомневаешься в богатстве моей фантазии, верно?.. — Дарес чувствовал, как Кеару внутренне содрогается от омерзения, а его сестра всё ещё дрожит, не веря в то, что вновь способна дышать. И оба боятся, боятся — за себя и за своего родича — так безумно, так отчаянно!.. Пожалуй, он был искренне рад, что не стал спешить с посвящением Тамисы Владыке Боли. Прежде Дарес и не осознавал, какую пьянящую смесь могут образовать эмоции двух действительно привязанных друг к другу жертв, к тому же страстных, мечущихся и не умеющих сдерживаться. А теперь собирался насладиться их ужасом и покорностью сполна — ему всегда было особенно приятно ломать вот таких, сильных, но не обладавших дисциплинированной волей, а отдающихся сполна и любви, и ярости. Тем более, что как ни цеплялись они друг за друга, Дарес был уверен: рано или поздно, он сумеет подточить и эту взаимную верность. Заставит одного вгрызться в глотку другому — может, из страха за собственную шкуру, а может — и из ненависти. Ведь он знал, как внушать её даже самым чистым существам, не то, что этим полным злобы и страха дикарям. И на этот раз тоже не сомневался в своей победе над всё ещё тлевшей в сердцах пары ташайцев преданностью и жаждой сопротивления. Поэтому и не собирался спешить — такое развлечение действительно стоило растянуть до того, как их сородичи привезут ему дитя древней крови. Или, возможно — и до момента открытия врат в Бездну, того самого великого дня, когда наконец-то воплотится замысел, зародившийся столетия назад… А мир преобразится став лучшим и справедливым — таким, каким ему должно быть, отныне и навеки.