Глава 32. Игра теней

Сезон дождей окончательно вступил в свои права. Окно комнаты на втором этаже трактира, в которое смотрел Рихо Агилар выходило в маленький садик, растительность в котором после недавнего ливня выглядела особенно свежей и яркой. Задержав взгляд на усыпанных бледно-розовыми колокольцами плетях цветка в низком вазоне, Рихо подумал, что вся эта аккуратная до приторности картинка то и дело начинает казаться ему нереальной. Будто бы стоит моргнуть или сместить взгляд, как ухоженная растительность сменится непролазными зарослями джунглей, а безупречно белый песок на садовой тропинке запятнают кровавые лужи и следы гари. Не то чтобы такое ощущение накатывало в первый раз, но теперь оно сделалось особенно неотступным. Возможно, ещё и потому что бороться с ним не очень-то и хотелось: цепляться за явь, перебарывая наваждение, нынче означало ещё и возвращение к мыслям о Кеару, о Габриэле, о всём том, что он сам в очередной раз так и не сумел предотвратить… И рядом с этим перспектива окончательно потеряться в кошмарах прошлого, пожалуй, пугала меньше. Но пока что Рихо не мог себе этого позволить: не раньше, чем Ноэми окажется в безопасности. Хотя бы что-то он обязан был довести до конца, хоть кого-то защитить. Это его долг, пусть даже он раз за разом исполнял тот отчаянно скверно, а сегодня был уверен в собственных силах меньше, чем когда-либо. — Рихо? Девичий голосок в тишине спальни заставил его резко обернуться. И тут же мысленно выругаться: столь раннего визита своей подопечной Рихо никак не ожидал и предстал перед ней в совершенно неподобающем виде. — Ох, Трое Бессмертных!.. — Ноэми с округлившимися глазами уставилась на его распахнутую рубашку — а, вернее, на мешанину видневшихся под той шрамов. — Как это вышло?.. Чем тебя так… — Магическим огнём. И раскалённым железным прутом. Попеременно, — неохотно откликнулся Рихо, поспешно натягивая поверх рубашки мундир. — Но не думаю, что это тема для разговора с юной девушкой. — Неужели? — Ноэми скривила губы, и её насмешливый взгляд удивительно напомнил Рихо того, кто больше десяти лет был ему ближе родного брата. — Может, боишься, что мне после этого станут сниться кошмары?.. Ах да — у меня как-то и так хватает для этого поводов. Но вот говорить со мной откровенно всё равно почему-то нельзя… Ты — конченый ханжа, вот и всё! Рихо захотелось схватиться за голову. Ташайцы готовились выпустить из преисподней Тшиена, Габриэль сделался отступником, а на нём самом, вполне возможно, уже стояла метка Бездны, должная привести его к медленной мучительной смерти… Но судьбе, видимо, показалось, что всего этого слишком мало. Она с ехидной миной подкинула Рихо капризную и не в меру напористую девицу, в чьём присутствии нельзя было расслабляться ни на минуту. Манеры Ноэми до сих пор временами повергали Рихо в растерянность. И было ещё кое-что в её поведении, что ему очень не нравилось — чересчур спокойная сосредоточенность, с которой Ноэми вела себя с тех пор, как очнулась и рассказала о своём видении. Возможно, Рихо стоило бы радоваться тому, что после всего пережитого девчонка не впадает в истерику или ступор, но… Он невольно припомнил, что почти такой же выглядела Эулалия в последние дни перед убийством Карла Вельфа. Тогда — и Рихо до сих пор не мог себе этого простить — он был слишком погружён в скорбь и попытки немного прийти в себя после того, что с ним сделали чёртовы мрази из имперской тайной службы. А потому так и не догадался о главном: чародейка готовила свою собственную месть, включавшую не только смерть мидландского императора, но ещё и десятков невинных людей. И то, что Рихо сам привёл к ним их гибель, навеки останется позорным пятном на его совести. Но, во всяком случае, повторять подобную ошибку он не собирался и с Ноэми поклялся себе оставаться начеку, что бы ни случилось. А пока с досадой бросил: — Создателя ради!.. Причём тут вообще… Я просто не понимаю, зачем тебе это знать. Мало того, что сама видела в деревне? — и тут же пожалел, что напомнил девчонке об осквернённом и уничтоженном доме, но сказанных слов было не возвратить. Разговоры с ранимыми личностями явно не были его коньком, у Габриэля это получалось куда лучше. Как и многое другое, впрочем. Думать о друге было невыносимо тяжело, и всё же Рихо раз за разом возвращался к воспоминаниям, не в силах избежать мучительного искушения. Да и это было всё же лучше мыслей о Кеару, которого он так и не сумел защитить — от последних и вовсе хотелось взреветь раненым зверем. И броситься не то на собственный меч, не то в ташайский квартал — убивать всех и каждого, кто может быть связан со змеепоклонниками. Всё равно добрая половина дикарских ублюдков так или иначе ждет возвращения своего бога и радуется каждому убийству в его честь — так пусть заплатят! Пусть умрут сейчас, не успев навредить никому из колонистов!.. И никому из верных слуг Церкви, каждого из которых невыносимо больно терять их родным и друзьям. В конце концов — война есть война, и на ней все средства хороши, чтобы уберечь своих. …Ещё совсем недавно Рихо ни за что бы не позволил себе подобные мысли и всегда защищал мирных ташайцев от расправы своих чересчур ретивых подчинённых. Но потеряв последнего близкого человека, он уже не был так уверен, что способен на милосердие. — Я просто удивлена, — всё-таки оборвала поток его размышлений Ноэми, выглядевшая немного смущённой. — Ты ведь церковник, а вас все так боятся. Кто же осмелился? Какой-то чернокнижник?.. Его наказали? — Я его убил. И повторил бы такое с ним снова, если бы эта сволочь каким-нибудь попустительством Троих воскресла. Так что я — всё ещё тот тиррский палач и чудовище, которым ты клеймила при нашей первой встрече, не сомневайся! — умом Рихо понимал, что срываться на девчонку было последним делом, но сдержаться уже не мог. Со сдержанностью и благоразумием у него в последнее время вообще были сплошные проблемы — каким бы постыдным после почти десятилетия службы в Чёрных Гончих это ни казалось. Но Ноэми изумила его, в ответ лишь небрежно дёрнув плечиком: — Наверняка он заслужил это. А что до чудовищ… Знаешь, я всё думала, думала… Об отце. Он ведь всегда заботился обо мне, учил всему. И если бы не он, я бы уже точно была мертва. Но… он никогда не говорил со мной дольше пары минут за раз и… Всегда смотрел на меня так, будто я — ягуар-людоед, забрёдший на задний двор. — Ноэми… — Только теперь я поняла, почему. Он ведь всегда знал, что я… чудовище. Так что, — она вскинула распаханные шрамами ладони, — у нас с тобой, кажется, есть что-то общее, правда?.. Рихо тяжело вздохнул. Он видел, как всю дорогу его люди косились на Ноэми то с опаской, то с благоговением. И хотя пытался пресекать такое отношение, но не слишком успешно: рядовые прочно вбили себе в голову, что девчонка была если не святой, то уж определённо — сверхъестественным созданием. Ноэми же явно это заметила и, разумеется, подобное тоже не способствовало её душевному равновесию. — Ты не чудовище, — Рихо осторожно притронулся к её плечу, опасаясь испугать, но Ноэми только вопросительно посмотрела на него, не пытаясь отстраниться. — И твои способности, какова бы ни была их природа, ещё не делают тебя им. — А что же им делает? Возможно, Габриэль оказался бы доволен его последующим ответом. Или бы долго над тем смеялся: — Выбор, Ноэми. Только твой выбор. «И решение церковных иерархов, но учитывая связи Адриана Фиенна, оно наверняка окажется в твою пользу». — Тогда тебе не о чем беспокоиться, — выражение на лице Ноэми стало неожиданно жёстким. — Его я уже сделала. Там, в деревне. Мне столько лет говорили об изуверствах Тирры, но вот от ташайцев меня не защитил никто кроме вас!.. — Ты быстро учишься, — это скользнуло с губ Рихо откровенней, чем хотелось бы. Но увидев, как зарделись щёки Ноэми, он тут же подумал, что похвала не была лишней. Пусть порадуется — как знать, может это хоть немного отвлечёт её от дурных и тоскливых мыслей. А от всего остального Рихо попытается защитить Ноэми сам — и эта цель осталась единственным, что ещё придавало его жизни хоть какой-то смысл. *** Дверь тюремной камеры, глухо стукнула за спиной Асторре, оставляя его в тесном каменном мешке. — Сагредо… Честно — не ожидал, — зашуршало, звякнуло — и Асторре встретился глазами с выступившим из темноты Якобом Роэльсом, которого, как оказалось, ещё и приковали к дальней стене цепями. — Думал, что я — трус, который больше не осмелится взглянуть тебе в глаза? — хмыкнул Асторре. Даже в неярком свете масляного фонаря лицо давнего друга выглядело поразительно переменившимся — будто разом постаревшим на полтора десятка лет или осунувшимся после долгой болезни. И Асторре в очередной раз уверился в правильности своего решения: что бы не сотворил Якоб, своё наказание он уже получил и оно было куда как жестоким. Оставлять его на расправу Белым Псам Асторре не собирался. — Нет. Скорее — что ты побрезгуешь разговаривать с предателем, — в тихом голосе Якоба не слышалось вызова или насмешки, только пугающая отрешённость. — Не после всего, что было за эти годы. Хотя и не буду врать, что готов тебя простить. — Что ж… Это уже слишком много для того, кем я стал. Но ты ведь понимаешь, Асторре, я не мог не попробовать!.. — Якоб вскинул голову, и глаза его лихорадочно блеснули. — Ирма, она… Она была для меня всем. Моя жизнь, моё счастье… Последнее счастье. — Я понимаю, Якоб, — прищурился Асторре. «Может, как никто другой — ведь сам поступил немногим лучше тебя». — Понимаю… Всё, кроме одного — как ты мог на это повестись?! Ты!.. После двадцати, мать их, лет службы! Ты же знал, что это за люди, что за… ситуация! Неужели вправду считал, что они её отпустят, как только ты проведёшь предателей в Чёрную Крепость?! — Я не мог не попытаться. — Если бы ты сказал мне сразу… — Если бы я мог мыслить здраво, может и сказал бы, — мотнул головой Якоб. — Не рассуждай о том, чего не знаешь! Это не ты второй раз лишаешься всех! Всех, кто дорог, без единого исключения. Тут уже Асторре не сдержался, прорычав: — А ты, чёрт возьми, не суди так скоро!.. Поверь, даже такие бездушные ублюдки, как я, иногда понимают, что… им есть ещё кого терять. — Дьявол… — в тоне Якоба промелькнула растерянность. — Кто, Асторре? Неужели та чёрная девица? «Сказать?.. Как глупо, наверное, выглядят наши взаимные откровения — отступник и без пяти минут мертвец не могут не предъявить друг другу претензий!.. А, впрочем, почему бы и нет». — Кеару, Якоб. Кеару, которого ты продал ташайцам и сукину сыну из Багряных Стрел… Как будто парню было мало, что его уже и так похищали и калечили! — Проклятье! Если бы я только знал… — То ничего бы не изменилось, верно? Разве что выбирать было бы ещё мучительнее. Но выбор бы ты сделал ровно тот же… И мне даже сложно тебя за это осудить. — Судить меня станет Церковь. И мы оба знаем, чем подобное закончится. Да я не желал бы другого. Но, всё равно спасибо, Асторре. Я буду помнить. — Не станет, Якоб, — рукоять кинжала легла в ладонь привычно и почти спокойно. — Суда Троих будет вполне достаточно. — Даже так? Значит, — лицо Якоба вдруг осветила широкая улыбка, — значит, мне действительно повезло с другом. …Вспоминание о той ночи отдавало тягучей злой болью, но Асторре прекрасно осознавал, что иначе поступить не мог. А пока что он сидел у ночного костра, и тьма будто бы плясала, подступая почти вплотную к пламени, извиваясь и дрожа. Асторре понятия не имел, была ли это обычная игра теней в тропической ночи или же тут сыграли роль силы его нового спутника, абсолютно неподвижно застывшего по другую сторону огня. Гериим — именно на таком варианте его наречения они сошлись после безуспешных попыток Асторре приблизиться к верному произношению демонического имени — стал главным «призом», полученным при заключении договора с Танцующим. Не считая, конечно, некоторых способностей, которые сам Асторре приобрёл вместе с благословением нового господина, пусть и без его печати. О последнем у них вышел особый уговор, и Асторре до сих пор с трудом верил, что Высший демон пошёл на такую уступку: подобное походило не то на невероятно щедрый дар, не то на изощрённую ловушку. И, разумеется, учитывая о ком шла речь, второе было много, много вероятнее. Но хотя бы некоторую отсрочку вечной кабалы Асторре получил, и это было куда большим, нежели то, на что он рассчитывал, заключая сделку. Ему везло, и Асторре собирался воспользоваться своим везением по полной, прежде чем оно закончится. Ради этого можно было потерпеть и присутствие адской твари каким бы пугающим то не казалось. Хотя на первый взгляд, впрочем, демон не привлекал особого внимания: в истинной форме он не смог бы долго находиться вне Бездны, а потому вселился в тушку какого-то крайне неудачливого типа, судя по светлым волосам и глазам — колониста из мидландцев. Так что пока Гериима можно было отличить от смертного лишь по прорывавшейся иногда нечеловеческой резкости движений, да по лишённому естественной мимики лицу. Но всё же Асторре не мог отделаться от липкого ощущения жути, не желавшего отступать рядом с тварью. Он думал, что будет готов к подобному, но оказалось, что ежедневно соседствовать с порождением Бездны — дело совсем иное, нежели борьба с её последователями и даже сколь угодно подробное изучение тёмных артефактов и нечестивых трактатов. Теперь он понял: это было всё равно что на мгновение поднести палец к огоньку свечи и думать, будто вполне ощутил то же, что погибающий в пламени. И лишь надеялся, что выдержка не откажет ему в присутствии твари в самый неподходящий момент. А слуга Танцующего не расстроит все его планы, которые порядком изменились — и усложнились — после тех новостей, что сообщил Сабир. Сам бывший Орлиный Брат спал немного поодаль от костра и был ещё одной серьезной головной болью. Даже если не брать в расчёт раскрытую парнем информацию, и без неё обученный воин Братства в качестве нового спутника мог стать очень полезен или столь же опасен: Асторре не собирался недооценивать Сабира, обманываясь его с виду мягким нравом и смазливой мордашкой. Однако и избавляться от него счёл преждевременным. А потому решил оставить юного отступника при себе, но следить за ним предельно внимательно. Стоило признать, новые спутники Асторре были не теми, кого хотелось лишний раз оставлять за спиной. И это не говоря о том, что своим господином он теперь называл пусть и не самого сильного, но, по многим утверждениям, наиболее хитроумного из владык Бездны, который вполне мог использовать бывшего церковника в таких целях, рядом с которыми планы почитателей Тшиена показались бы детскими играми. Но Асторре был уверен: если всё это поможет вернуть Кеару целым и невредимым и уберечь жителей колонии от жуткой смерти в руках змеепоклонников, то оно того стоило. А собственная душа была не такой уж и большой ценой за осознание исполненного долга. *** Широкий парапет едва доходил Вивьен до талии, так что позволял беспрепятственно разглядывать и пестревшие пятнами сочной зелени скалы на другой стороне ущелья, и видневшийся далеко внизу бурный поток горной реки. Выход на небольшую смотровую площадку, как и многое другое в монастыре, ей показала сестра Ефимия, а после Вивьен уже не раз возвращалась сюда сама. Это место заставляло чувствовать себя крохотной и ничтожной, будто песчинка на рукаве Создателя, но вместе с тем и дарило какую-то необъяснимую безмятежность. В целом же жизнь в обители иланниток оказалась для Вивьен чем-то совершенно новым, и та пока не знала — к лучшему это было или наоборот. С одной стороны, здесь она впервые за многие годы ощущала покой и защищенность, почти как в полузабытом детстве. А с другой — теперь, когда не нужно было беспрестанно бежать от прошлого или сражаться за собственную жизнь, Вивьен одолевало слишком много отодвигаемых прежде на задний план мыслей. И главной из них была та, что она всё делала не так. Строила иллюзии, прячась в них, но упускала из виду то, что могла обрести наяву. Пыталась быть смелой и любящей, но в итоге оказывалась только жалкой обузой. И, хуже того, сама губила пытавшихся ей помочь. Так пристало ли ей сокрушаться о свалившихся на голову несчастьях, если она сама была их главным творцом, в своей трусости и слепоте?! Скорее, стоило задаться вопросом — а можно ли хоть что-то исправить?.. — Вижу, вам тут понравилось, — вдруг послышался за спиной Вивьен мелодичный женский голос. — Да, сестра, благодарю вас, — повернувшись, Вивьен встретилась взглядом с Ефимией, и тут же немного потупилась. Она так пока и не поняла, как относится к монахине, в чьём обществе за последние дни провела немало времени. Виьен нравались немногословная любезность Ефимии, явно говорившая о том, что до монастыря зеннавийка вращалась не в самом низшем обществе. И в то же время та нет-нет да и виделось в монахине нечто странное, чему, правда, она и сама не смогла бы подобрать точное определение. Как будто в манерах Ефимии проглядывало нечто уже давно знакомое… Вот только Вивьен понятия не имела, откуда — с иланнитками она до сих пор ни разу не встречалась. — Рада слышать, — между тем продолжила её собеседница. — Меня и саму когда-то заворожили эти пейзажи. Но, боюсь, теперь мне придётся прервать ваш отдых. Мать Клементия желает видеть вас, Вивьен. Прямо сейчас. Брови Вивьен поползли вверх: она понятия не имела, что встретится с настоятельницей ещё хотя бы раз, а тем более — так скоро. Клементия показалась ей суровой, словно скалы на которых возвышалась эта обитель, и уж точно — не любившей терять время попусту. Однако, как бы там ни было, теперь Вивьен оставалось только подчиниться воле приютивших её женщин — что бы ей подобное ни принесло в итоге.