Глава 35. Враги и заступники

Ташайская древняя столица и впрямь впечатляла: даже в нынешних обстоятельствах, когда Ислейву было совсем не до окружающих красот. После того, как измученная толпа пленных вступила в пределы Алгонны, одной лишь улицы с домами, поднимавшимися ввысь и заслонявшими от взгляда небо, хватило чтобы он в изумлении замер, на несколько мгновений позабыв про смертельную усталость и страх. А ведь эти строения выглядели изрядно побитыми временем с обгрызенными зубцами полуобвалившихся, а то начисто рухнувших верхних этажей. Сколь же огромны они были изначально и могло ли хоть что-то из нынешней архитектуры сравниться с ними по масштабу?.. Едва ли это оказалось бы под силу даже крупнейшим соборам величественной Тирры. Поэтому Ислейв, который вроде бы никогда не имел склонности к отвлечённым размышлениям, невольно задумался, какой могла быть цивилизация воздвигавшая нечто подобное — да ещё и далеко не в самом своём сердце, а на фактически на задворках — чародей достаточно хорошо помнил посвящённые Соланне рукописи и знал, что все её крупнейшие города находились на севере и востоке: там, где теперь лежали отравленные магическими войнами земли и разбросанные в океане Нуашийские острова — жалкие осколки затопленного материка. Но, при всём при том, даже соланнская провинция впечатляла — и не только размерами зданий, но и богатством их декора. Скульптуры, барельефы и мозаики поражали своим разнообразием и — там, где уцелили расцвечивавшие их краски — причудливой яркостью. Однако изображённые на них сцены вызывали у Ислейва бессознательное отторжение: в иной ситуации ему, возможно, могли бы прийтись по вкусу выступавшие из серых глыб выразительные формы полураздетых жриц и танцовщиц, но сейчас пленника больше занимало наличие у каменных девиц лишних конечностей, часть из которых нисколько не напомнила человеческие, да ещё — кровожадный экстаз, до сих пор читавшийся на уцелевших лицах. А вот на физиономиях ташайцев, встреченных отрядом по пути вглубь города, Ислейв неизменно видел в основном страх или тупую покорность. И решил, что похоже жрецы, при поддержке своих зеннавийских господ, держат паству в трепете, полагаясь больше на устрашение, нежели на пламенную веру. — Что, нравятся наши женщины, церковник? — заметив взгляды пленника, один из ташайских воинов с силой ткнул его древком короткого копья под рёбра — так, что Ислейв задохнулся, еле устояв на ногах. — Они будут счастливы, когда выпотрошат тебя живьём! — дикарь засмеялся, и несколько его товарищей поддержали веселье короткими смешками, а один приложил Ислейв ещё и по хребту — но тут же был осажен сердитым окриком поравнявшегося с компанией зеннавийца. «Во всяком случае, сразу видно, кто истинный хозяин местного сучьего балагана, — подумал Ислейв, пытаясь перевести дух. — И чего, спрашивается, этим мразям дома не сидится, если они считают, что у них в Зеннавии рай земной?.. Прямо-таки сущие тараканы — куда не глянь, лезут из каждой вонючей щели!» Но, как ни крути, заступничество восточного еретика пришлось кстати. Больше дикари связываться с ценным «церковником» не рискнули, и до очередного храма, среди прочих особенно поражавшего своими размерами и причудливо раскинувшегося на небольшой возвышенности, Ислейв доковылял в общей толпе — из последних сил, но вполне мирно. Пленников провели через просторный храмовый двор и загнали в помещение, напоминавшее огромный зал с множеством длинных и узеньких окошек, сквозь которые проникало некоторое количество света, но при этом вряд ли смог бы протиснуться даже маленький ребёнок. Более неуютного пристанища трудно было себе вообразить, тем более, что, вместо удушающей жары снаружи, тут царили сырость и холод — они освежали в первые пару минут, но очень скоро заставляли зябко ёжиться. Зато кое-какие удобства в виде тростниковых циновок, разбросанных у стен, и потрёпанных шерстяных одеял здесь всё же нашлись — видимо, ташайцы не хотели, чтобы их добыча околела вот так сразу. Одеял, правда, ожидаемо не хватило на всех, но на ту пару, что быстро выцепил себе из общей кучи Ислейв, никто посягать не рискнул: с тех пор, как зеннавийцы принялись таскать его на допросы, Дети Милости стали шарахаться от чужака ещё более резво. Оттащив полезное приобретение в дальний угол вместе с попавшейся под руку циновкой, Ислейв попытался устроить себе хотя бы относительно удобное ложе и, наконец, улёгся, убедившись, что кормить пленных сегодня никто не собирается. Он думал, что будет долго маяться бессонницей среди вздохов, стонов и жалоб несчастных, но оттого не менее докучливых сектантов. Однако усталость взяла своё, пересилив и шум вокруг, и тупую боль от недавних побоев — в бездумное забытьё Ислейв провалился удивительно быстро. Проснулся же он в полной темноте, а потом долго не мог понять, где находится и что делает среди храпящих поблизости сонных тел. Поэтому некоторое время лежал неподвижно в полной растерянности — пока ветер не принёс сквозь оконные щели порыв тёплого воздуха с запахом нежнейших цветов, стоялой воды и вездесущей гнили. Тропики?.. Джунгли?.. Война! Имперцы, золото, треклятые святоши-эдетанцы… Альбрехт — невозмутимый даже в самом пекле, смелый с командованием, дружелюбный, но твёрдый с подчинёнными. Весёлый и чуть хвастливый с ним, Ислейвом. Улыбавшийся, как бог и дравшийся как демон… Лучший, вернейший друг — как бы ни разделяли их происхождение и статус. Сон, казалось, давно уже оставил Ислейва, но наяву всё будто расслоилось. С одной стороны он понимал, что война за Берег Закатного Золота — дело давно минувшего прошлого, но с другой сейчас та выглядела куда реальнее, нежели всё, что было после неё. И сбрасывать странное оцепенение не хотелось: отчего-то думалось, что если он затаится и замрёт, вот-вот в темноте стукнет, высекая искры, кремень, и Альбрехт — или хотя бы кто-то ещё из старых сослуживцев — окликнет его, возвращая в куда более счастливую и понятную прежнюю действительность. …Но вместо этого Ислейв вдруг чуть не подскочил на месте, услышав шорох поблизости и, почти сразу же, ощутив прохладное прикосновение к своему запястью. — Проснись, церковник, проснись!.. — голос, который упрямо повторял это был очень тих, но Ислейв всё-таки сумел опознать по нему маленькую жрицу-отступницу. — Луа? Откуда… Что случилось? — Всё… всё пропало! — а это дикарка выплюнула уже с настоящей ненавистью, вот только непонятно, в чью сторону обращённой. А потом Ислейв с изумлением различил в ночной тиши короткие, сдавленные всхипы. Надо же!.. Ведь он не раз слышал, что змеепоклонницы, посвятившие себя богу, переставали испытывать обычные человеческие эмоции!.. Однако Луа горела азартом, злилась и плакала почти так же, как и девчонки-Гиены из его отряда. Конечно, поддаваться иллюзиям о «человечности» дикарки едва ли было разумно, но… теперь Ислейву всё равно не на кого кроме маленькой жрицы было надеяться. Поэтому он вслепую потянулся к Луа и, обняв её, зашептал на ухо: — Тише… Тиш-ше, милая, будить этих богомольных крыс нам точно не стоит. Так что лучше успокойся и расскажи, что именно произошло — без этого я явно не смогу ничего придумать… Ну, в чём дело?.. — Он, — уже уверенней бросила Луа. — Он вернулся раньше. И это… это смерть! *** Тийя постепенно поправлялась, но вместе с тем думала, что никогда ещё не чувствовала себя так ужасно. Даже на корабле работорговца или на плантации, измученная и частенько терпевшая побои, она всё-таки не была столь беспомощной. Да и магия оставалась с ней, пусть тогда Тийя не особо знала, как с той обращаться. Теперь же, пусть и безо всякой системы, понемногу развив свои умения, Тийя вдруг разом их лишилась — и это было не лучше, чем день за днём созерцать культю отрубленной руки. Правда, постепенно возвращалась способность чувствовать свою стихию: сначала очень смутно, потом — всё ярче и отчётливее. Но при каждой попытке использовать хотя бы её каплю, магия ускользала сухим песком сквозь разжатые пальцы. И от этого Тийе хотелось выть и метаться по комнате, однако сил хватало лишь чтобы кусать уголок подушки, заглушая рвущиеся с губ рыдания. А кроме потери магии было и ещё кое-что похуже. Тийе в общем-то понравилась та молодая светловолосая женщина, которую она расспрашивал о Вивьен, но вот второй приходивший целитель оказался бахмийцем — а выходцев из этого народа, захвативших её страну и убивших всех сколько-нибудь близких людей, Тийя ненавидела и боялась как никого другого. И теперь, в каждый визит сородича её заклятых врагов, перед глазами Тийи вновь и вновь вставали картины кошмарного прошлого. …Братья, разорванные на куски заклятием султанатского цепного мага. Мать, пригвождённая копьём к воротам собственного дома. Огонь над тростниковыми крышами деревни. И кровь — кровь, которой было на узких улочках так много, что казалось, будто сама земля начала исторгать её как воды подземного источника. Глядя на горбоносое лицо и большие тёмные глаза бахмийца, Тийя мелко тряслась и едва не теряла сознание от ужаса. И хотя пыталась это скрыть, понимая что заводить новых врагов явно было не время, выходило не очень. Пусть и пока Фаид — именно так обращалась к целителю его светловолосая помощница — не стремился создавать Тийе лишние проблемы, никогда не задерживаясь у её постели дольше необходимого. Возможно, он вовсе и не был плохим человеком… Но, во имя тёмных духов, он оставался бахмийцем, и этого было вполне достаточно! Однако в очередное дождливое утро Тийя убедилась: даже общение с Фаидом было далеко не самым страшным, что могло случиться с ней в Чёрной Крепости. Дверь вдруг резко распахнулась, и на пороге, в сопровождении явно не испытывавший восторга от их общества прислужницы, появилось трое Гончих — пара молодых и один постарше, судя по всему офицер. Последний тут же без всякого приветствия рявкнул Тийе, которая замерла, вжавшись в свою постель: — Сядь, чародейка! Она бездумно подчинилась, ошарашенно глядя на ранних гостей. Стеснительностью Тийя не отличалась, но в то, что такое внезапное вторжение может означать что-то доброе — тоже не верила. И очень скоро поняла, что оказалась права. — Давайте сюда, наряжайте красавицу! — махнул рукой старший церковник, подзывая своих спутников. А Тийя увидела то, что испугало её больше целой толпы бахмийцев: один из Гончих держал в руках широкий массивный ошейник — и она даже со своего места ощущала исходившую от этой штуковины волну холода и давящей на грудь тяжести. Ничто иное Тийя не считала столь жутким, как участь магов в султанате, полностью послушных воле хозяев благодаря сбруе из белопламенной стали — и скорее предпочла бы умереть, даже самой жестокой смертью, чем оказаться на их месте!.. А пока ещё могла дышать и двигаться, собиралась бороться до последнего. Поэтому теперь неуклюже сползла с постели и кинулась к окну: как могла быстро, пусть и на дрожащих, вот-вот готовых подвести ногах. И со всей силы дёрнула на себя раму, стараясь не обращать внимания на снова вспыхнувшую в животе боль и туман перед глазами. Скорее, ну же!.. — Эй-эй-эй, совсем сбесилась?! — увы, замешательство Гончих длилось не дольше пары мгновений, и один из них рванулся к Тийе, тут же крепко ухватив её за плечи. — Вот же дура! Пальцы бессильно скользнули по оконному переплёту, и Тийя хотела пнуть церковника по лодыжке, но боль огнём охватила тело. Горло стиснуло, всё равно что петлёй, и уже собственные ноги подогнулись, будто неживые. Она снова, как когда-то защищая Вивьен, падала, падала и падала. Удивлялась тому, как далеко оказался пол, и почему в окружающей пустоте стало так темно и тихо… Но чуть позже сквозь ватное безмолвие вдруг стали прорываться звуки. Сначала это было просто неразборчивое бормотание, однако очень скоро Тийя смогла разобрать реплики, сложившиеся во вполне внятный диалог: — …У нас, чёрт возьми, есть приказ! И не всяким язычникам диктовать нам, что… — Как и у меня. Приказ от вашего руководства лечить эту женщину. И я не привык к тому, чтобы всякие невежды портили мой многодневный труд… Вы вообще знаете, сколько мне обычно платят за один визит к больному, господин Гончий? — Понятия не имею, пустынный ты червяк!.. Уйди, наконец, с дороги! — И не подумаю, пока вы не пообещаете, что не станете надевать на раненую ошейник — это наверняка её убьёт. — Да что тебе за дело до девки?! Вы у себя таких вообще казните пачками! — Мне есть дело до моей репутации, господин Гончий. А эта женщина — моя пациентка, и, следовательно… — А-а, ну вас всех к дьяволу, всю вашу языческую кодлу!.. Идём, парни, пусть Грассо сам разбирается с бабами, бахмийцами и всем этим дерьмом… Почему-то при Сагредо такого не было! — следом за этой возмущённой речью послышались тяжёлые шаги, и тут же дверь с силой треснула о косяк. Тийя же наконец поняла, что снова лежит на кровати и даже почти не чувствует боли, хотя при этом ужасная слабость распластала её по простыням не хуже, чем ладони готовящей обед хозяйки — лепёшку по печи… Даже разлепить веки удалось не сразу. А когда она это сделала, то, проморгавшись, заметила Фаида. Он, в уже привычном ей просторном светлом одеянии, застыл возле постели и смотрел на Тийю молча. Но вот в глазах целителя виделся отнюдь не его обычный холодный интерес — пусть даже Тийя и не рискнула бы дать застывшему в них сложному выражению какое-то определённое название. *** Ислейв методично проклинал по очереди Закатные Земли, змеиного бога, его жрецов, своё желание подзаработать, нанявшись проводником к церковным дружкам госпожи Обье, и, напоследок, но с особой яростью — шилья в задницах шатающихся по миру вместе со своим желанием всеобщего счастья зеннавийцев. Не то что бы составление этого перечня имело какую-то практическую пользу, но оно хотя бы отвлекало Ислейва от собственного плачевного состояния, которое весьма напоминало ему о связке колбас в подполе — его запястья были прикованы к свисавшим с цепям так, что ступни ног, стянутых друг с другом у щиколоток верёвкой, едва касались пола. Всё это само по себе было крайне мерзко, но ещё хуже ситуацию делало ожидание неизбежного: Ислейв прекрасно понимал, что его вряд ли отволокли в подземелье просто так. Похоже, сюда вот-вот должен был явиться тот, о ком ночью предупреждала перепуганная Луа. Тогда, сквозь рыдания и проклятия дикарки, Ислейв едва разобрал её рассказ о каком-то Даресе — жутком заморском колдуне, который должен был появиться в Алгонне только к открытию Врат Владыки (что бы это не означало), но внезапно оказался здесь куда раньше и теперь явно должен был заинтересоваться пленным «церковником»… А что подобное знакомство не сулило ему ничего доброго, он прекрасно понимал и сам, поэтому все ночные увещевания Луа и обещания постараться ему помочь, не произвели на Ислейва никакого впечатления, пусть перед дикаркой он и пытался кое-как храбриться. Но вот сейчас, оставшись наедине с ожиданием, того, что способен сделать с ним тёмный маг, и почти теряя сознание от мучительного положения, Ислейв был готов заорать в голос, чтобы хоть так выплеснуть охватившее его отчаяние. И удержал его от подобного только звук отворившейся двери: собственная гордость для чародея всё же ещё что-то да значила. В неярком свете пары висевших на стене факелов Ислейв увидел черноволосого мужчину, явно выходца с континента, и державшегося позади молодого ташайца. Даресом мог быть только первый и, надо сказать, особого впечатления на Ислейва он не произвёл. Наоборот, показался донельзя заурядным, да ещё и на редкость неряшливо одетым — в Ковене такого оборванца бы и на порог не пустили!.. Однако сначала подошёл поближе именно дикарь, и, остановившись в паре шагов от Ислейва, наградил его пристальным взглядом. — Знаешь его? — спросил своего спутника Дарес. И теперь Ислейв должен был признать, что, в отличии от внешности, голос колдуна — какой-то безжизненно-надменный — действительно был довольно пугающим. — Нет, — мотнул головой ташаец. — Но в Чёрной Крепости хватает офицеров. Я был… знаком не с каждым. «Знаком?.. — подумал Ислейв. — Ах ты ж сука, малец — перебежчик! А церковники явно сели в лужу, когда пригрели парня… В качестве кого, интересно?.. Слуги? Агента?». — Ну ладно, — Дарес выглядел не особо разочарованным. — В любом случае, похоже, это пташка невысокого полёта… Не так ли, а? — теперь он ловко ухватил пленника за подбородок, но Ислейв ответил ему только яростным взглядом. — Молчишь, тиррский выползок… Ничего, это ненадолго, — пальцы колдуна вдруг охватило травянисто-зелёное пламя, а Ислейв и вправду заорал от боли: жёг огонь точно как настоящий, пусть и сразу же угас под шелестящий смех Дареса. — Что, не по вкусу получать той же монетой? — вкрадчиво спросил тот. Ислейв почувствовал, как сердце будто бы стиснули ледяные когтистые пальцы. Страх быть разоблачённым оказался хуже всего прежнего, хотя уже в следующий миг он понял, что Дарес имел ввиду церковные костры, а вовсе не способности своего пленника — ведь магию Ислейва колдун вроде бы так и не почуял… Но кто знает, что мог придумать этот урод для собрата по способностям!.. Думать о таком точно не хотелось. Да и на помощь Луа, если личина Гончего спадёт, уже не придётся рассчитывать: вряд ли та питала доверие к магам с континента. Особенно — судя по тому, как жрица тряслась, рассказывая о неурочном возвращении Дареса. — Да ты не из крепких, — между тем продолжил скалиться колдун. — Я недавно поймал сопливого юнца, вашего офицеришку самого низкого звания, так и тот держался бодрей… А ты гораздо старше и, думаю, рангом тоже. — Считаете, что я поведусь на такую детскую уловку? — Нет, — довольно рассеянно ответил Дарес, судя по всему, думавший о чём-то совсем ином. — Нет, хотя ты довольно занятный: куда-то выкинул свою звезду, будто порванную перчатку, никак не отреагировал на слова о сослуживце… А я знаю, что вы обычно за своими хоть в Бездну лезть готовы. Заня-а-тный, — снова нараспев повторил глядя на Ислейва так, будто вот-вот был готов облизнуться, — но, увы, милый мой, мне плевать на тебя и твои церковные тайны… Ты мне нужен совсем для другого, пёсик. — Для чего? — не удержался от вопроса Ислейв. А, услышав ответ, вдохнул поглубже и со вкусом обложил Дареса грязнейшей эдетанской бранью — терять-то всё равно уже было нечего. *** По коридору Чёрной Крепости быстро прошли четверо рядовых, и Минна с гулко колотящимся сердцем вновь отступила в стенную нишу — подальше от их взглядов. Целительница, конечно, понимала, что не делает ничего преступного и вообще вряд ли сейчас заинтересует Гончих, но всё равно не особой уверенности в том, что собиралась предпринять, и предпочитала не привлекать лишнего внимания. Возможно, она вообще зря лезла не в своё дело и очень скоро горько об этом пожалеет, но… остаться в стороне Минна тоже просто не сумела бы!.. Особенно после того, как из обрывков разговоров узнала, что отряд Агилара вернулся из джунглей, но сам Рихо словно бы сгинул в недрах Крепости — во всяком случае, Минна, в последние дни практически здесь поселившаяся, так его и не увидела. И, главное, об Ислейве тоже было ни слуху, ни духу, а когда она спросила заглянувшего в лазарет офицера о проводнике возвратившихся Гончих, церковник лишь отмахнулся, буркнув: «Да не было там таких». Но Минна не могла взять и отступиться. Даже если с Ислейвом и Рихо действительно случилось что-то непоправимое, она хотела хотя бы узнать, как это произошло: даже самая ужасная правда всё равно оказалась бы лучше полной неизвестности. …А теперь она наконец-то дождалась того, кто был ей нужен: насвистывая себе под нос поблизости появился Теодор Флорес — франтоватый, слегка высокомерный, но довольно способный младший офицер, которого, как она слышала, за отчаянную храбрость несколько раз особо отмечал Сагредо. Сама же целительница знала, каковы были последствия этой храбрости, и сейчас собиралась воспользоваться тем, что однажды спасла Флоресу жизнь… Оставалось только надеяться, что церковник не забыл о её заслугах, которые так превозносил когда-то.