Глава 43. Общее дело

Все говорили — или скорее уже вопили — разом, что постепенно превращалось в откровенно оглушительный гвалт. Вивьен смотрела на словно бы лишившуюся разума Инес, которая кидалась к высокому эдетанцу, чтобы то ли выцарапать ему глаза, то ли ухватить того за волосы. На столпившуюся вокруг этих двоих группку молодых мужчин, которые пытались в голос увещевать спорщиков, но пытаться их разнимать всё же не пытались. На выскочившую во двор полногрудую крестьянку, к юбке которой прижималась пара ревущих малышей… «Пресвятая Делия!.. Да это не встреча обручённых — это само нисхождение Двоих и конец времён, прости меня Создатель, — в отчаянии подумала Вивьен. — И, главное, сейчас, когда сюда в любой момент могут нагрянуть демонопоклонники!» Она вздохнула, поняла, что переорать этот балаган выйдет едва ли, и быстро сдёрнула с шеи неприметный чёрный шнурок. Висевшая на нём металлическая безделушка блеснула в ладони, и Вивьен, мысленно обратившись ко всем святым разом, подошла к мужчинам, обступившим бешеную парочку. — Господа… Господа! — сначала почти жалко, а потом — уже громче воззвала к ним она. — Прошу, скажите своему спутнику, чтобы он, наконец, оставил мою подругу! — голос подрагивал, а мужчины смотрели на Вивьен почти с недоумением, но она не отступилась: — У меня к вам всем есть дело поважнее… Дело Церкви! — Вивьен разжала кулак, и взглядам собравшихся предстал массивный перстень со звездой Троих. Привлечь внимание действительно удалось: все повернулись к ней, включая Инес и её противника, даже дети поутихли возле материнского подола. — Ха! — несколько мгновений спустя всё же прервал тишину тип с тонкими усиками и тёмно родинкой на щеке. — Что, Церковь теперь закупает собственных рабов?.. И для каких же, интересно, целей святошам требуются такие милашки, как ты, а? Вивьен едва удержалась, чтобы не влепить ему пощёчину. — Я — столь же свободный человек, как и вы, — отрезала она, вздёрнув подбородок. — И, к тому же — принадлежу к благородному сословию. Не знаю, говорит ли вам что-то фамилия моего отца, «Аркур». Но на побережье она известна — и отнюдь не по рабским спискам! Касательно же Церкви — надеюсь, вы хотя бы достаточно образованы, чтобы знать, как она относится к критике своих действий светскими лицами! — всё это Вивьен выпалила почти на одном дыхании, и сама удивилась тому, как громко и уверенно прозвучали её слова. — Прошу, простите Маноло, госпожа… агентка, я прав? — молодой человек, споривший с Инес, теперь решительно подошёл к ним. — Разумеется, мы охотно окажем вам всяческое содействие — это долг и эдетанских дворянина, коим я являюсь, и любого доброго трикверианца. Но сперва, пожалуй, нам всё-таки нужно разрешить одно недоразумение. — Недоразумение?! — снова взвилась Инес. — Так-то ты это называешь, мерзавец?! Убийца! — Госпожа… Аркур? — игнорируя скандалистку, обратился тот к Вивьен с лёгким поклоном: — Не имел чести представиться — Назарио Бельтран, к любым вашим услугам. Надеюсь, вы позволите мне разъяснить кое-какие обстоятельства, по поводу которых госпожа Карраско, вероятно, оказалась введена в заблуждение. Инес снова попыталась вмешаться, но Вивьен, чувствуя, что ещё немного — и она рухнет без сил прямо здесь — остановила ту, покачав головой: — Обье. Вивьен Обье, — как можно твёрже произнесла она. — Говорите, но я рассчитываю, что рассказ не выйдет слишком длинным. У меня тоже есть немаловажные известия — для вас и всех, кто здесь находится. *** Это оказался кабинет, хотя и, вероятно, отнюдь не рабочий. Конечно, высшие офицеры Гончих располагали некоторым уровнем комфорта и в Чёрных Крепостях, но вряд ли тот предполагал гобеленовые панели на стенах и ветвистое деревце в горшке бело-голубой глазури, гордо поблёскивавшее тёмными почти до черноты листьями подле большого окна. Да и сам хозяин комнаты, удобно устроившись на диване в совершенно несерьёзной курточке зелёного бархата, едва ли бы вписался в служебную обстановку. Хотя, конечно, мало ли что могло приключиться во сне. Но Габриэль всё равно растерялся не лучше курсанта-первогодка, впервые представшего перед грозным начальством. Он ждал встречи возможно в допросной, а, может быть, и в пыточной камере. На руинах сожжённой по его приказу Аматерры или под сводами одного из величественных соборов Священного Города… В конце концов, прямо на поле боя — Отто Корблен, его первый командир, был не из тех, кто предпочитал сугубо бумажную работу. Однако вот к такому домашнему уюту и к задумчивой, но явно не злой усмешке одного из самых ненавистных врагам Церкви людей его давний ученик оказался совершенно не готов. — Так-так-так, Глациес, — Корблен сплёл на животе пальцы, внимательно глядя на Габриэля. — Признаться, рано или поздно я ожидал чего-то подобного. — У вас теперь вошло в привычку разговаривать с мертвецами? — не удержался тот. — Трое упаси, мне куда как хватает живых!.. Но ведь и ты — не мёртв. Что ж, Корблен, действительно умел удивлять — даже тех, кто рассчитывал ошеломить его самого: — Откуда вы знаете? Меня же вполне официально похоронили… — …Оплакали и, того и гляди, ускоренно причислят к лику святых. Во всяком случае, слыхал, что старшекурсники в нашей Обители уже потихоньку просят твоего небесного заступничества перед финальными испытаниями. А девицы в Фиорре — да и не только — пребойко раскупают портретики. — Да вы издеваетесь! — Уверяю, тебя это всё — чистая правда. Хотя и жуткая ересь, конечно. Но сильно подозреваю, что не та, которую выжигают калёным железом. Скорее — того рода, что через пару-другую столетий становится незыблемым церковным каноном. — И всё же — откуда вы узнали обо мне? — А это уж можешь сказать спасибо своей боевой подружке! Она не поверила, что ты погиб… Вся Тирра — поверила, а она — нет, представь себе. — Подружке? — Чародейке, которая вокруг тебя отиралась ещё со Вьенна. Сандрин Мюрай. Мы с ней, представь себе, повстречались в твоём склепе. Я пришёл… поклониться. А она — возьми да и вылези из-под каких-то ваших мраморных эллианских финтифлюшек!.. Признаться, в первый момент я пожалел, что не прихватил арбалета. — Ну, фиоррцы, конечно, народ горячий. Но не настолько, чтобы им и в гробах спокойно не лежалось… — Да уж кто бы говорил, Глациес! Корблен громогласно расхохотался, и Габриэль сам не смог удержаться от пары смешков, сообразив, что именно ляпнул. Но потом уже серьёзно спросил: — И вы ей поверили? Чародейке-то? — Она была очень убедительна. А то, что я не люблю магов, ещё не делает меня непроходимым кретином, Глациес! — Я вовсе не… — Ладно-ладно, замяли и забыли. Лучше выкладывай, с чем всё-таки решил вылезти… откуда бы ты не вылез. Потому что в твоё бескорыстно-сентиментальное стремление навестить старика-наставника, я, уж извини любезнейше, не поверю. Габриэль кивнул, и, помедлив, сказал: — Обязательно. Только прежде вам стоит кое-что увидеть, — и он закатал рукав, до последнего опасаясь, что сила Сжигающей не даст этого сделать или подкинет ещё какой фокус. Но пока всё шло гладко: — Вот это. — Н-да, — взгляд Корблена, как приклеенный, держался на вздувшейся ярко-алым пародии на цветок — или, того хуже, звезду — пятнавшей бледную кожу. — Я надеялся, что тебя всё же спасли иные силы. Однако, без руки люди тоже как-то… — Не поможет — они не настолько слабы и глупы. А я не планирую пережить это — с рукой или без. — Зря. Но давай лучше к делу. Выслушав его, Корблен задумчиво протянул: — Снова твой Агилар… Кто бы сомневался! — И девочка, не забывайте про неё. Что, опять прочтёте лекцию о лишних привязанностях? — Боюсь, выйдет поздновато. И бессмысленно. — Значит, я могу рассчитывать?.. — Всё такой же настырный. Ты же понимаешь, Габриэль, что я сейчас нахожусь от всей этой твоей шатии-братии по другую сторону океана. Через который даже вестники, мать их так, не летают! — Я слышал, у Тирры есть некоторые соланнские артефакты, которые позволяют… — У Тирры-то много чего, конечно, есть. Но я бы на твоём месте призадумался, что для неё ты, в общем-то, при любом раскладе будешь куда удобней мёртвым. А твой дружок-полуязычник — тем более. Габриэль склонил голову на бок: — А для вас лично? — Ну, глазками мне ещё тут похлопай!.. — Да хоть голышом спляшу, если это спасёт Рихо и Ноэми. Я же теперь — демонопоклонник без чести и совести. — Оно и видно, Глациес, оно и видно! Ладно, пожалуй, я знаю, кто бы мог помочь твоей беде. Не то что мне уж очень хотелось бы иметь с ним дело, но… Только напоследок позволишь задать тебе один вопрос? — Задать — да. — Трое, дайте сил!.. И всё-таки — почему я, а не твой отец? — Я не хочу приманивать Бездну к Фиорре. Думаю, там и без того достаточно проблем. «И, кроме всего прочего — довольно той боли, что я уже причинил отцу. Он попрощался со мной, так пусть на этом и будет поставлена точка. Раны заживают, но не тогда, когда их беспрестанно поливают щёлоком… Однако вот этого я не скажу даже вам, господин Корблен, простите». — А ко мне, значит, можно? — Ну, это всё-таки наша с вами специальность… И как-то же вы дожили до своих лет! *** Кожа у юноши была темнее, чем у самой Вивьен, но, пожалуй, ненамного. А черты лица — хоть и не такими тонкими, как у жителей континента, но довольно изящными и даже, скорее, мягкими. «Ровно тот типаж, который и могла выбрать эдетанская аристократка», — сперва решила Вивьен. Однако уже в следующий миг она и вовсе забыла думать о своей скептической оценке: симпатичное, но не особенно примечательно лицо незнакомца, стоило ему переступить порог скромной комнатки деревенского дома, осветил вдруг дивный свет, который разом обратил всё прочее в ничтожные и мелочные глупости… И Вивьен была уверена, что в глазах бросившейся возлюбленному на грудь Инес сейчас сияли те же — бриллиантовые и солнечные — искры. На пару мгновений сердце Вивьен объяла глухая, давящая тоска. Она не могла не задуматься о том, сможет ли однажды увидеть то же выражение абсолютного счастья на дорогом ей лице, и том, почему кому-то среди всего этого кроваво-зелёного ада щедрого на красоты и ужасы края Трое посылали почти невероятные дары любви, а кому-то так и оставалось мечтать о несбывшемся. Но она потом постаралась отбросить пустые сожаления и неуместную зависть. Маленькая, напуганная и всё равно такая яростная и непримиримая Инес, успевшая прежде мысленно схоронить человека, любовь к которому оказалась сильнее и колониальных законов, и знаменитой спеси местных земельных владетелей, явно заслуживала своего счастья. И если у столь немыслимой (пусть и потрясающе красивой) пары появилась надежда, как знать, не улыбнётся ли та и так поздно посмевшей признаться себе в собственных чувствах Вивьен?.. Получасом ранее она, продираясь сквозь высокопарно-цветистую эдетанскую речь Назарио Бельтрана и отчаянные выкрики Инес, сумела всё же вникнуть в суть их запутанных отношений. И даже кое-как привела в чувство будто обезумевшую подругу, пока люди теперь уже определённо бывшего жениха Инес разыскивали по деревне первопричину всего переполоха, отправившуюся побеседовать с поселенцами. Как поняла Вивьен, Инес с детских лет считавшаяся наречённой наследника соседнего поместья, умудрилась без памяти влюбиться в камердинера, купленного для её старшего брата. Максимильен — неглупый, пылкий и на удивление для своей незавидной участи образованный юноша — поначалу дичился молодой хозяйки, не желая делаться «комнатной собачкой», но, мало-помалу, Инес удалось завоевать его доверие, а чуть позже — и ответные чувства. Несколько месяцев парочка упивалась своим, пусть и призрачным, но оттого лишь более упоительным счастьем, которое омрачали лишь всё более настойчивые разговоры отца Инес о назначении даты её свадьбы с Бельтраном, от которых, впрочем, лукавая дочь рода Карраско до поры до времени умудрялась отмахиваться, ссылаясь на свои юные годы и желание насладиться последними деньками вольной жизни в родительском доме. А потом гром, увы, неизбежно грянул: брат Инес застал сестру в объятиях безупречно послушного и скромного, как он считал до этого дня слуги, и пришёл в страшную ярость, едва не забив Максимильена до смерти. Инес, которая сумела-таки прорваться сквозь толпу тщетно пытавшихся удержать её домашних служанок, трое дюжих рабов с трудом оттащили от возлюбленного, которого она пыталась прикрыть собственным телом, хотя экзекуцию это, правда, всё же смогло остановить или, вернее, отсрочить. Вот только гнев отца Инес оказался более холодным, чем бешенство брата, но и куда боле сокрушительным: благородную невесту вмиг превратившуюся в «падшую женщину» заперли в её собственной спальне под неусыпным надзором прислуги, запретив даже выглядывать в окна и приближаться к входным дверям. Разве что от молоденькой горничной, которая, как и Максимильен, была недавно куплена в дом, Инес ухитрилась узнать, что её всё ещё живого, хоть и весьма пострадавшего возлюбленного за символическую цену приобрёл не кто иной, как Бельтран, напоследок заверив несостоявшегося тестя, что обойдётся с распутным и дерзким рабом «по самой что ни на есть справедливости». Инес совершенно уверилась, что Максимильену подобное обещание сулило лишь ужасающе мучительную смерть, и словно бы окаменела от горя. Даже весть об отправке в далёкий монастырь суровых и безжалостных иланниток «на исправление» она встретила с полнейшим безразличием, хотя отец и строго-настрого приказал слугам соблюдать в пути все мыслимые и немыслимые предосторожности — он был уверен, что буйный нрав дочери непременно толкнёт её на попытку побега, а то и не одну. …Однако представления Назарио Бельтрана о справедливости, как выяснилось, весьма разнились с таковыми у молодого и старого хозяев Карраско. А, может, он просто слишком любил их сестру и дочь. И, не желая делать ту несчастной, не пожалел усилий, чтобы выходить Максимильена, дотошно выправить все бумаги на его полное освобождения, а после — решил лично поспособствовать воссоединению возлюбленных. Вивьен пришла к выводу, что жизнь иногда и впрямь походила на старинную легенду или волшебную сказку. Вот только в подобную прекрасную картину непременно спешил вписаться какой-нибудь несвойственный утешительным историям на сон грядущий элемент. И теперь им, конечно же, оказались демонопоклонники. Проснувшись на следующее утра от испуганных криков под своим окном, Вивьен сразу подумала, что позабыть об этом даже на один наполненный покоем и радостью влюблённых вечер было преступной ошибкой. Её личной ошибкой.