Глава 52. Награды мёртвых, бремя живых

— Значит, это альвский корабль? — со вполне искренним любопытством спросил Габриэль, обводя глазами каюту. Когда-то в Чёрной Крепости у него самого был кабинет размерами поскромнее, да и обстановке там было далеко до местного синего бархата и чёрного дерева. А если добавить ко всему вышеперечисленному нахождение этой милой обители в недрах гигантского стального цилиндра, сейчас стремительно перемещавшегося не то в подземных водах, не то и вовсе в ином пространстве… Было о чём полюбопытствовать, вполне себе. Даже если это окажется последнее, о чём он сумеет разузнать прежде, чем его прикончит Ланзо Беренс лично. — Соланнский, — поправил его Алонсо Риеси, расположившийся в кресле по другую сторону стола, украшенного изящным наборным рисунком из лазурита и перламутра. — Впрочем, ты и сам знаешь, что где речь идёт о древних артефактах, там и альвы часто… гм-м, оказываются неподалёку. — А уж в альвах вы знаете толк, — не постеснялся отметить Габриэль. — Попрошу!.. Явно не тебе меня в этом упрекать, Глациес. Что же, сам виноват. Стоило помнить, что задевать Риеси было занятием небезопасным — тем более сейчас, когда положение самого Габриэля оставалось крайне шатким. Но удержаться оказалось невозможно: мысль о том, что он снова очутился если не на свободе, то во всяком случае среди людей — живых, обычных, не исполненных тысячелетней ненависти к нему — пьянила почище крепкой выпивки… Негромкий вздох из угла каюты заставил Габриэля отвлечься от размышлений и бросить быстрый взгляд в ту сторону. Ноэми Бернар безмятежно спала на кушетке, укрытая чёрным (спасибо, что не алым) плащом, но сейчас завозилась во сне, очень невинно приоткрыв нежные губки и тихонько всхлипнув. — Это, в конце концов, всё-таки весьма скандально, — задумчиво прокомментировал Риеси. — Юная девица благородных кровей постоянно — даже в столь интимные моменты — в обществе молодого неженатого мужчины… — Звучит, как краткий пересказ лутецийского непотребного романчика, господин Риеси, — не остался в долгу Габриэль. — Вы не пробовали… Ну, я не знаю, почаще расслабляться? В приятной, разумеется, компании. А то если вас, в ваши годы, преследуют подобные докучливые фантазии — это не особо, знаете ли, добрый признак. — Глациес!.. Небом клянусь, если бы твоё спасение не стоило таких трудов — я бы тебя лично пришиб… Кстати, а девчонка не проснётся внезапно? — Исключено, — покачал головой Габриэль. — Сандрин сказала — проспит до завтра, это надёжные чары. — И всё же оно как-то… — Поверьте, я сам не в восторге, что моя родственница стала щитом, отгораживающим меня от власти Бездны. Может, Беренс предложит что-то получше. — Ага, скорее всего — нечто такое, что тебя с гарантией отправит на тот свет. Обратно, так сказать, — ухмыльнулся Риеси. — Ему сентиментальность точно не свойственна. — А вам?.. Неужели только из-за старой дружбы собираетесь сохранить жизнь марионетке Бездны? — Ну, марионетка из тебя — как из покойного мидландского монарха миротворец. Уверен, если бы не ты — мы бы разгребали тут кое-что куда похуже. — Мне помогли. Сильно и… с неожиданной стороны. — Не могу сказать, что такие неожиданности меня радуют, ну да ладно. Что же до тебя самого — расположение твоего дражайшего батюшки стоит поболее, нежели сентиментальные соображения. Видишь, я вполне откровенен. — Мой отец уже меня похоронил, и… — И за жизнь того, кто заставит Адриана Фиенна сделать это второй раз, я не дам и гнутой медяшки. Думаешь, он зря отправил с нами эту свою нуашийскую дьяволицу?.. И, с прискорбием должен признать, наверняка не её одну. Габриэль рассеянно кивнул. Он мельком успел увидеть ту самую Ниму-Островитянку, о которой столько слышал в последний год своей прежней жизни. Увидеть — и не на шутку удивиться, насколько хрупкой и женственной — несмотря на свои шрамы и боевое обмундирование — казалась та, которую ещё называли Чёрной Бурей, если не считать эпитетов покрепче… Такой она оставалась даже когда яростно набрасывалась на офицера Алых Псов, буквально выдирая из его рук маленькую ташайку — как теперь Габриэль уже знал, именно ту, которая сорвала ритуал открытия Врат. А сейчас он понял: ему бы точно хотелось познакомиться с этой бойкой дамой. Как в общем-то и со всем тем несколько безумным, но оказавшимся на редкость эффективным сборищем со всех концов Эллианы и не только, которое его отец собрал вокруг себя после создания Лиги. Ещё очень хотелось встретиться — пусть эта встреча едва ли выйдет простой и лёгкой — с отцом, обнять сестёр, поговорить с братьями. Пройтись по фиоррским узким улочкам с многоцветными мозаиками на тротуарах и ароматом завивающих балконы глициний, посидеть на согретых солнцем ступенях подле одного из многочисленных городских фонтанов. А потом, как знать — добраться не только до Тирры, но и съездить в Веннару с Рианцей; может быть, даже в Коринну, куда так кокетливо зазывала великолепная тётушка Сидония… В общем — увидеть весь этот знакомый, но и сделавшийся совершенно новым мир, который стоил таких усилий тем, кого Габриэль любил и почитал всем сердцем. Стоил, но всё-таки не канул во тьму и хаос — нашлось кому и без Ледяного Меча удержать на пороге... Хотя бы и такой отвратительно дорогой ценой, да. *** Казалось бы, после всего, что он пережил — ранений, порой едва-едва не становившихся смертельными; пыток; долгих дней безнадёжного отчаяния — миру было особо нечем удивить его. И всё же в определённом отношении Рихо Агилар до сих пор ещё не ощущал себя столь скверно. Время словно бы застыло на месте. Пространство — сделалось зыбким и тягучим, как желе. Хотя, скорее, даже как болотная топь, которая поглощала и душила, но всё отчего-то никак не могла убить Рихо до конца. Или — убивая, заставляла раз за разом возрождаться и умирать снова?.. Сейчас он мог поверить во что угодно. Если, конечно, вообще можно было говорить о каком-то «сейчас», там где время будто бы умерло и истлело, а он сам, по несчастью, продолжал существовать. Но потом произошло кое-что пострашнее. Да что там — пожалуй, самое страшное, что Рихо вообще мог себе представить. «Они не могут!.. Не могут оказаться здесь, в этом тысячекратном аду! Нет, никогда!» — вот и всё, что он сумел подумать — хотелось кричать, но почему-то никак не выходило — увидев перед собой лица Ноэми и Габриэля. Ужас от мысли, что и те, ради кого он всегда готов был отправиться на самое дно Бездны — должны разделить с ним эти муки, оказался сильнее всего прочего. И, кажется, так силён, что тело — хотя, может, вернее тут было сказать «душа»?.. — этого просто не выдержало. Он окончательно провалился в темноту — уже мирную и тихую, никакую. Однако дальше, видимо, что-то в его новой жизни — или посмертии — опять переменилось. Потому что вместо невыносимого «желе» вокруг появились какие-то смутные тени. И столь же смутное, периодически уплывавшее, но всё-таки — ощущение реальности. Наполненной болью и слабостью, однако уже отличной от прежней вечной агонии. Вроде бы он даже начинал понимать, что лежит в каком-то помещении, слишком просторном и светлом для тюремной камеры — а ведь он точно помнил, что был в тюрьме. Мидландской? Церковной?.. Воспоминания путались и накладывались друг на друга. Смешивались в абсолютно нереалистичное и неудобоваримое месиво в голове от попыток разобраться в котором становилось физически тошно. А вот мягкая женская ладонь, то касавшаяся его щеки, то убиравшая прядь со взмокшего лба, напротив, ощущалась благословением небес, удерживая по эту сторону яви, даря спокойствие и облегчение среди духоты и адского жара. Пару раз удалось разлепить непослушные веки и сквозь туманную пелену перед глазами пелену различить, что у женщины были светлые волосы. Лавиния?.. Казалось, что это непременно должна быть она. Вот только когда Рихо прошлый раз назвал её по имени, она принялась кричать и плакать, так что теперь он не решался сделать этого вновь. Просто ловил каждый миг её присутствия, как глоток свежего воздуха среди густой серой мути, которую иногда сменяли лишь провалы в полную тьму. Но, самым поразительным для Рихо, уже почти смирившегося с этой странной новой не-жизнью было то, что однажды закончилась и она, сделав это безо всяких фанфар и фейерверков. Просто в какой-то момент он открыл глаза и удивлённо встретился со взглядом Сандрин Мюрай, сидевшей на вполне обычном стуле подле его, кажется, тоже более чем обыкновенной постели. — Создатель любит равновесие, Агилар, — вместо приветствия наставительно сказала старая приятельница. — Ты когда-то в Эрбурге вволю налюбовался на мою бесчувственную тушку — теперь возвращаю тебе долг, засоня! А когда Рихо тщетно попытался прохрипеть что-то в ответ, сама подсела к нему и напоила водой из стоявшей на столике рядом кружки. Пришлось очень кстати, ибо во рту будто раскалённого песка прямиком из Ханийской пустыни насыпали, а руки слишком тряслись, чтобы пробовать самому удержать чёртову посудину оказалось хорошей идеей. — Габриэль? Ноэми?.. Они живы, Сандрин? — вырвалось у Рихо, едва язык начал кое-как слушаться. Сандрин звонко прицокнула языком: — Трое милосердные, Агилар. Ещё не очухался, а уже учинил допрос — истинный церковник!.. Они в порядке, не волнуйся. Хотя не были в восторге, когда ты в прошлый раз попытался откинуть копыта, едва открыл глаза. — А… Кеару? — из последних сил прошептал Рихо. Без надежды, но… зная, что непременно должен. Как бы больно это ни оказалось в итоге. — Он, как ни странно, тоже. Жив и даже цел твой змеёныш, не сомневайся. И вообще — в этот раз местных мразей отпинали не только во славу Троих, но и с минимальными потерями с нашей стороны… К тому же — даже почти без вашего с Ледяным Мечом участия, представляешь себе такое, а? — Не… издевайся над больными, — сквозь снова подступающий сон всё-таки буркнул Рихо. Внутри словно разлилось мягкое тепло, которого он кажется не чувствовал с той бесовой имперской весны, когда рухнуло всё, что могло рухнуть. А он сам — тому лишь поспособствовал: не помешал, не удержал. Не уберёг единственного, кого стоило беречь… — Так скорее становись здоровым, Агилар. Не то Фиенн скоро тут всех живьём сожрёт, Создателем клянусь, — парировала Сандрин. И совсем другим тоном вдруг добавила: — Спи, милый. Спи, всё будет хорошо. А что не будет — мы исправим сами. Нам ли привыкать?.. В этот раз даже темнота не пугала — теперь он знал, что из неё точно будет к кому возвращаться. И если так — он всегда сумеет это сделать. *** Когда Тийя заметила её в дверях, то поначалу решила, что ненароком уснула. И во сне, разумеется, увидела ту, которая занимала все мысли без остатка… Только вот в странном мешковатом платье и тюрбане на голове — наряде, не слишком-то подходящем к обычному изысканному облику Вивьен. Но, застыв на мгновение, уже в следующее вскочила на ноги — не до конца ещё веря в происходящее, но всё равно замирая от радости. — Вивьен!.. Вивьен, — повторяла Тийя, прижимая ту к себе и не в силах произнести что-то кроме дорогого имени. Вивьен изменилась. Не наблюдай Тийя сама этого воочию, пожалуй, вряд ли бы повела, что такое вообще возможно; что знакомое до последней чёрточки лицо за столь краткий срок может сделаться настолько иным. Жёстче и будто бы старше, но отчего-то — ещё более прекрасным. Так просто смотреть на него — было высшей наградой, ради которой стоило перенести всё, что было пережито в последние недели. И, может, ещё столько же — всё равно оказалось бы не слишком много… Слегка спустилась с небес на землю Тийя лишь когда Вивьен ойкнула и поморщилась в её объятиях: — Прости-прости! Ты… не ранена, нет? — Ерунда. Просто немного обожглась. Потом расскажу тебе, ты посмеёшься, клянусь… Ох, Тийя!.. Я ведь думала — и не увижу тебя больше, — Вивьен всхлипнула и вдруг крепко прижалась лицом к её груди. Тийя в некоторой растерянности почувствовала, как намокает от слёз тонкая ткань её платья. Это было и горько — как же, Вивьен плакала, хотя Тийя готова была мир перевернуть, лишь бы та счастлива!.. Но одновременно и до одури желанно — самая восхитительная женщина в мире была так близка к ней. Не отстранялась, не смущалась, не замыкалась в коконе дворянских манер — напротив, видела в Тийе защиту и утешение. От этого и сладко подкашивались ноги, и рвался из груди низкий рык, который обещал мучительную гибель всякому, кто посягнёт на принадлежащее — теперь по несмоненному праву — Тийе великолепнейшее из сокровищ. А потом губы Тийи как-то очень легко встретились с другими солёными и мягкими губами, и нежным это соприкосновение казалось лишь в первый миг. Тийя пыталась касаться Вивьен совсем невесомо, бережно. Всё ещё боялась испугать, обидеть, оттолкнуть. Потерять уже навсегда. Но Вивьен сама смяла её рот жадно и даже жёстко, действуя языком с пылом отнюдь не невинной особы. Воздуха не хватало, но его с успехом заменила горячая патока, затопившая изнутри. Сладко сжималось внизу живота, прошивало жаром от прикосновения — пусть и через такую лишнюю одежду — втиснутого между ног узкого бедра Вивьен. Было слишком много и сильно: до потери чувств, до пылающего безумия из которого Тийя не желала бы возвращаться никогда. И отчаянно хотелось гораздо, гораздо большего. Сорвать, отбросить в сторону нелепое нагромождение ткань, скрывавшую такое прекрасное, горячее и наверняка гладкое, как шёлк, тело. Почувствовать кончиками пальцев, ладонью и, наконец, ртом крупные горошины сосков, сейчас едва ощутимые под грубым сукном. Провести ладонью по впалому — духи благие, какая же она маленькая и исхудавшая, но такая сильная — тёплому животу. Аккуратно, растягивая наслаждение, спуститься ниже, чтобы ласкать — сначала едва касаясь, невесомо, но лишь сначала — горячее и уже наверняка влажное. А потом постепенно, дразня и слегка обводя краешком ногтя вход, погрузить скользящие пальцы, продвигаясь всё глубже… Наконец, Вивьен всё же мягко отстранилась — глядя в глаза Тийи, на удивление, вовсе не растерянно, а выжидающе и лукаво. Только теперь Тийя снова хоть немного ощутила реальность происходящего и — всё ещё робея — обняла Вивьен за талию. В глазах той полыхнуло: — Ти-и-йя, — протянула она неожиданно низко. — О, Трое, как же я ждала!.. — Вивьен, — счастье было в её руках — и в счастье до сих пор никак не удавалось поверить. — О, если только!.. Ещё час с тобой, и… — Час? — Вивьен невесомо коснулась кончиками пальцев её лица. А потом щека Тийи как-то сама очень удобно легла в протянутую ладонь. — Тийя… Я бы хотела, чтобы это была вся оставшаяся жизнь. …И если Трое действительно были теми, кто подарил ей этот миг, Тийя готова была теперь молиться им до скончания дней — с самым искреннем жаром. *** Предстоящую церемонию явно можно будет назвать пышной — особенно, с учётом того, где и при каких обстоятельствах она вообще-то должна пройти. Но Рихо Агилар, наверное, слишком уж давно не бывал на такого рода мероприятиях. Теперь же, глядя на множество бело-золотых знамён вокруг и немалую толпу, собравшуюся на площади подле Чёрной Крепости, он не чувствовал ничего, кроме нараставшей неловкости. Всё вроде бы выглядело правильно, справедливо, да что там — во сто раз лучше, чем можно было ожидать несколько недель назад! Однако… не приносило ни радости, ни гордости, ни даже мрачного удовлетворения. Рихо не мог перестать думать о том, сколь многие остались бы живы, явись «Темноликая» и все, кто был на её борту, в Закатные Земли чуть раньше. Обрати внимание Тирра на малолюдные окраины без вмешательства семейства Фиеннов. Смешной затворник Андре Велтен. Муж несчастной Минны. Лица-лица-лица… Знакомые лучше и хуже, но подобное «хуже» едва ли делало Рихо безразличным к их судьбе. А ведь нынешний день совсем не планировался, как траурный — во всяком случае, собирая здесь церковников и горожан, Риеси явно собирался использовать впечатление от своего чудесного появления в Закатных Землях по-полной. Продемонстрировать мощь Тирры, способной покарать любого, осмелившегося посягнуть на жизни и спокойствие добрых триквериацев; её справедливость, по достоинству вознаградив тех, кто эти жизни защищал. В том числе — и ценой собственных. Что же, стоило признать — это было несомненно лучше того гробового молчания, которое Тирра хранила после событий в Эрбурге несколько лет назад. А Рихо, возможно, стоило наконец-то спокойней начать относиться к тому, что победы невозможны без жертв, а от иерархов Священного Города не стоит ждать слишком многого. В конце концов, свою главную награду он всё-таки получил. Пусть и заплатил за неё немалую цену — но ведь жизнь Габриэля стоила любой возможной цены. …Тот сидел перед ним задумчиво вертя в руках красный местный фрукт с толстой кожурой, названия которого Рихо так и не выучил. В открытое окно проникал влажный воздух, пропитанный запахом недавнего дождя и обещанием нового. В остальном же... В остальном всё выглядело так, будто и не было никаких последних чёрных лет. Даже Габриэль казался удивительно расслабленным: в сером бархатном дублете с небрежно расстёгнутыми пуговицами, а не в мундире или мантии, небрежно закинувший ногу на ногу. Пожалуй, Рихо совершенно отвык видеть его таким, и теперь это оказалось радостно, но и неожиданно тревожно. — Всегда рад помолчать в твоём обществе, — вдруг, поймав его взгляд, улыбнулся Габриэль. — Однако, сегодня я навестил тебя в общем-то не просто так… — Я так и знал, ты ведь у нас нарасхват — в этом мире и в ином! Не до старого сослуживца-калеки. — Шуточки у тебя! — Твоя кончина не благоприятствовала моему чувству юмора. — Я… Я и сам не знаю, как мне теперь искупить всё, что тебе пришлось… — Трое милосердные! Живи долго и обними свою сестру покрепче, когда её увидишь. А я… я бы охотно пережил всё, что пришлось снова — да хоть сотню раз, если знать, что увижу тебя живым. — Рихо-Рихо… Всё тот же. И, тем не менее… Наша милая компания тут кое-что мне поручила. Ты ведь, наверное, всё-таки хочешь узнать, почему в принципе здесь валяешься? Рихо пожал плечами. В первые дни когда он начал относительно ясно осознавать происходящее вокруг, его это действительно ни на шутку беспокоило. Но Фаид и Минна оказались непреклонны в своих: «Всё непременно будет хорошо» и «Вам сейчас лучше отдыхать и не о чём не думать, господин Агилар». А сам он ещё слишком с большим трудом держал глаза открытыми больше, чем час-другой кряду, да и новости о спасении близких волновали сильнее, нежели собственное паршивое состояние. Жив, может кое-как шевелиться — и ладно. В общем-то сейчас тоже ничего особо не изменилось: — Потому что у Грассо была некомпетентная телепатка, и они чего-то не того со мной накрутили? — выдвинул он самую очевидную версию. — Ну… так-то руки-ноги у меня не отнялись, да и выкинутой на песочек медузой я больше себя не чувствую… Так что о чём мне переживать — отдохну и встану! Или ты пришёл торжественно сообщить мне, что я умираю? Габриэль явственно вздрогнул, но в себя пришёл по обыкновению быстро: — Умрёшь, непременно. Когда я твою лохматую башку откручу — за такие-то фразочки!.. Без неё как-то обычно жить тяжеловато. Даже мнящим себя бессмертными бахмийским полу… кровкам, о да. — Умеешь ты загнуть! Ну, значит, скоро кончины можно не ожидать — спасибо, друг, утешил… Что там у нас ещё в запасе? Допустим, неспособность иметь потомство меня особо не пугает, да и вроде бы… — Непереносимость магии. — Что?.. Что это вообще за хрень?! — То, от чего ты едва не отправился к Престолу Троих. А та рыжая телепатка, кстати, тебя наоборот спасла — тем, что не стала пытаться лечить сама, а позвала Фаида. У них, в Султанате, об этом почему-то осведомлены лучше. Вот возьмись тебя кто-то из наших магов приводить в чувство обычными чарами… — голос Габриэля остался ровен, но его лицо застыло знакомой безупречной маской. Той, за которой высокомерный паршивец так часто прятал боль и страх… И обычно делал это весьма умело. Однако не настолько, чтобы сам Рихо не разобрал в чем дело. Он поспешил растормошить друга, пока тот в очередной раз каким-нибудь умом непостижимым путём не съехал в пучину самообвинений: — Так это значит, что любая магия для меня… смертельна, а? Но она же тут повсюду, а я пока вполне себе ничего! — Всё не настолько худо. Только — направленная непосредственно на тебя. И, скорее всего, с первого раза в лучший мир ты не отправишься. Но будет… неприятно — и в плане ощущений, и в плане далеко идущих последствий. — С-сука! — Рихо не сдержался и всё-таки от души хватил кулаком по подушке рядом. Не то что от этого ему сильно полегчало, но… — Так это значит, что?.. — Да, старший офицер Агилар, да. Если останешься на службе, ничего кроме кабинетной работы тебе не светит, — что же, смотреть правде в глаза Габриэль умел. Да и других при случае не стеснялся с нею ознакомить… А вот сам Рихо до сих пор не мог до конца поверить, что угодил в такую потрясающе свинскую засаду. Воистину, худшим страхом свойственно неизбежно приходить по твою душу — и делать это в самый непредсказуемый момент! Рихо ведь когда-то так долго и мучительно размышлял о том, что случилось бы окажись он тогда, из-за проклятия, на месте Габриэля — и сразу сделавшись бессмысленной обузой, в отличие от того, всё ещё имевшего возможность пользоваться своим влиянием вкупе с — чего там было греха таить — гениальным умом и удивительной ловкостью в политических играх. Мысли об этом грызли долго и упорно, мешаясь с угрызениями совести о того, что он в принципе может в такое время рассуждать о себе и своих страхах, а не о помощи страдающему другу… Но потом «смерть» Габриэля смела и затмила всё прежнее. Теперь же с новой силой и во всей красе вспыхнул ужас сделаться бесполезным для Габриэля и Церкви, никому не нужным и бессмысленно доживающим свой век за счёт чужих милостей, утешаясь только воспоминаниями о прежних заслугах. Но, кажется, судьба оказалась к нему чуть снисходительней, чем можно было ожидать, и в нынешней ситуации Рихо предложили хоть какой-то выбор. …Раньше ему не доводилось говорить по душам со столь высокопоставленной особой, коей был кардинал Церкви Алонсо Риеси, но теперь он понял, что невольно сравнивает того с Адрианом Фиенном. Та же вроде бы негромкая и плавная речь, за которой, впрочем, легко угадывалась сила человека, привыкшего, чтобы его даже мимолётные советы жадно ловили и едва ли осмеливались ими пренебрегать. То же умение заставить собеседника поверить, что вот тут-то и прямо сейчас ему — исключительно частным образом — откроют все тайные смыслы бытия и укажут единственно верный путь в этом жестоком и странном мире. Разумеется, под чутким руководством искренне желающего блага своим подопечным лидера. Так что Рихо в общем-то неплохо осознавал, с чем — и кем — имеет дело, и старался воспринимать любезные увещевания Риеси с изрядной долей сомнения. Но всё равно должен был признать, что определённый смысл в предложении того имелся. — …Подумайте сами, господин Агилар, — между тем продолжал вкрадчиво вещать ловкий церковный иерарх. — Вы, конечно, можете отправиться вместе с господином Фиенном обратно на континент. Можете даже подать в отставку — мы примем её. С сожалением, но примем. Однако, стоит ли вам вообще бросать Закатные Земли, в которых вам удалось так прекрасно проявить себя?.. О вас с восторгом отзываются здесь едва ли не все, с кем я успел потолковать — от юных горожанок до епископа, от младших офицеров до бахмийского мага! Можно сказать, вам удалось сделать почти невозможное — существенно поспособствовать миру и равновесию в этих… до сих пор, увы, столь неспокойных местах. — И сделать это, затыкая жизнями своих людей все те прорехи, что образуют тут целое решето по милости тиррского руководства! Дальше мировых столиц ему почему-то знаете ли всегда смотреть накладно. Да и там случаются… промашки, — ощерился Рихо. На душе накипело давно, а сейчас… не станут же сжигать несчастного инвалида за некоторую небольшую резкость, ну! Но многоопытного кардинала было не так-то просто заставить сменить линию: — Поверьте, мы учли ошибки, — с готовностью покивал он. — И с готовностью их исправим. А перед вами, учитывая ваш опыт, дальше в этих краях открываются самые заманчивые перспективы. — Это какие? Следить, чтобы местные тараканы окончательно не сожрали многострадальный архив в Крепости? Или, может, проповеди читать?.. От рясы увольте. Уж лучше сразу саван! — Узнаю фиенновское вольномыслие. — А с кем поведёшься, ваше высокопреосвященство, с кем поведёшься… — И вы, надо признать, выбрали неплохо. — Намекаете, что без этой семьи я ничего не стою, да? — О нет, Создателя ради, господин Агилар! Вы — крайне талантливый офицер. И даже блестящий. Вот только некоторые светила сияют столь ярко, что затмевают иные прочие поблизости. Но, вот в месте более удалённом… — Моё — рядом с Габриэлем. Другого я не и желал раньше, и не пожелаю никогда. — Ваше право, господин Агилар. Но до нашего отбытия в Тирру у вас в любом случае есть время на размышления. Уделите им часок-другой, прошу… А дальше уж решайте, разумеется, сами. Если на то будет ваша воля — место командира Чёрной Крепости в Хайнрихштадте останется за вами. А если учитывать ваше рвение и связи, то… Намекну, что и до командования всеми подразделениями Чёрных Гончих в колониях вам останется всего пара шагов. И не более, чем несколько недлинных лет службы — может и хлопотной, но такой, к которой у вас есть все склонности, уж поверьте моему опыту. А вот в том, что у вас есть склонности к протиранию штанов в тиррских приемных в ожидании вашего… полновластного господина, я как-то не уверен. Совсем не уверен, уж позвольте мне такую откровенность! …Тогда Рихо считал, что решил всё сам. Решил уже как только увидел Габриэля снова в мире земном, и не мог выбрать ничего иного. Но теперь, глядя на него — снова такого сильного и уверенного в себе; окружённого новыми соратниками; даже (не сглазить бы), кажется, наконец-то нашедшего девушку, которой мог отдать своё сердце — Рихо и сам начинал сомневаться. Действительно ли Габриэлю так уж нужно бремя из прошлой жизни в лице старого друга?.. Может, и по-прежнему верного, но так неудачно собравшего на своей шкуре непосильное для человеческого существа число заклятий. И нынче — фактически бесполезного в своём прежнем качестве… Как же не хотелось сделаться гирей на ноге для того, кому всегда пытался стать щитом и опорой!.. Вот только ещё меньше хотелось терять из виду того, кого никак не мог перестать пожирать глазами. Однако, в любом случае, решать свою дальнейшую судьбу предстояло ещё не сегодня. А, значит, стоило сосредоточиться на начинавшейся уже церемонии — всё-таки, как бы Рихо не относился к скользкому червяку Риеси, сам факт награждения отличившихся Гончих требовал отнестись к происходящему с должным уважением. И Рихо стал смотреть, радуясь, что ему самому в этом действе отведена всего лишь самая что ни на есть скромная и пассивная роль. Когда-то, конечно, тайком и тишком сунутая в недрах тиррских кабинетов высшая награда казалась ему наихудшим оскорблением. Но теперь он понимал, что больше всего хочет, дабы внимание церковного начальства — будь оно милостивое или грозное — миновало его вовсе. Зато не без удовольствия наблюдал за всем происходящим вокруг. Как сияла почище отполированного серебра физиономия получающего ониксовую звезду Теодора Флореса, без которого, возможно, и сам Рихо не дожил бы до нынешнего дня; как на мгновение прояснилось лицо Хейдена, до сих пор сумрачное и отстранённое, когда его невысокий темноволосый спутник, стоило Дирку вернуться на место с наградой, не стесняясь окружающих, кинулся к нему с объятиями, чуть не повиснув у приятеля на шее… Надо было, кстати, к Хейдену подойти после всего: Рихо слышал что тот успел сдружиться с Велтеном, и стоило бы перекинуться с парнем хоть несколькими фразами, убедиться, что тот не сотворит чего с горя. Одной поджарившей пленных чародейки уже с лихвой достало! Зеннавийцев Рихо жаль не было ничуть — разве что, как источник информации. Но вот из-за такого вот идиотизма и рушится репутация церковного воинства, от которой порой зависит столь многое — даже жизни рядовых и офицеров. Тьфу, просто редкостное гадство!.. Да ещё и в такой неудачный момент, когда проблем без того — как отсюда и до Тирры вплавь. Хотя вот зато друг у Хейдена, похоже, славный — проследит, если что. И ведь надо же — в свои годы уже нечто вроде правой руки Риеси, а с замаранным прежними ошибками «любовником еретички» дружбу водить не брезговал. Может, не всё так и плохо с молодой порослью в церковных рядах, да. И эта самая поросль уже на заре своей карьеры, узнаёт, что Церковь умеет вознаграждать верное служение ей — когда, разумеется, это выгодно самому Священном Городу… А о том, как Церковь прячет свои промахи, им лучше бы узнать как можно позже. Однако, наконец, церемония подошла и к завершающему — пожалуй, самому спорному даже для многих собравшихся — этапу. На окружённый белым и золотом помост вновь, как и в самом начале, вышел Алонсо Риеси, чтобы произнести ещё несколько наверняка хорошо отрепетированных фраз: — Добрые жители имперского города Хайнрихштадта! Все собравшиеся верные и благочестивые трикверианцы!.. Сегодня мы отметили заслуги многих доблестных воинов, защищавших первейшее в мире дело — то, что завещали нам Двое и Создатель. Но, как всем вам в должный срок стоило услышать в своих приходах, не так давно ряды нашего святого воинства пополнили те, кого мать наша, Церковь, увы, до недавних пор не принимала под свой покров — маги и чародеи. Создания, отличные от простых смертных, но не чуждые Свету Троих… И сегодня мы чтим таких неофитов в наших рядах. Тех из них, кто пожертвовал своими жизнями во славу Их! Заиграла подходящая случаю, но, хоть убей, всё же показавшаяся Рихо слишком громкой и бодрой музыка в исполнении местного оркестрика, прежде более всего примелькавшегося на губернаторских пирушках. Первой чёрную звезду в шкатулке белого бархата получила заплаканная и выглядевшая донельзя жалкой Минна, которую Риеси учтиво поддержал под локоток, когда та едва не оступилась на устилавших помост коврах — не то от смущения, не то и вовсе чуть не сползая в обморок. Рихо с удовлетворением подумал, что добрейшая целительница, ещё и умудрявшаяся, несмотря на полученные скорбные вести, ухаживать за ним самим в лазарете, во всяком случае получит от Тирры щедрую пенсию. Но всё равно не мог не отделаться от ощущения фальши в этой неуклюжей постановке: он прекрасно понимал, что не требуйся Риеси показать лояльность к магам, несчастный контрабандист Ньял едва ли удостоился подобной чести. Как, впрочем, и успевший за годы службы если не полюбиться Рихо, то вызвать невольное уважение своей преданностью делу, Велтен. За последнего, кстати, получать награду вышла Кармела, на что Рихо и вовсе недоумённо поморщился — неужели бешеная, хотя и несомненно достойная сочувствия, чародейка так и избежит церковного наказания?.. Прецедент мог стать весьма опасным. Хотя тут Рихо просто радовался, что судьба Кармелы находится не в его руках: думалось, что даже Трое не ведали, какое решение тут было бы и справедливым, и милосердным… И не стало бы первым камешком в лавине, способной обрушить то, чего с таким трудом добились Габриэль и нынешний понтифик. В любом случае, чёртов спектакль подходил к концу, и можно было вздохнуть с облегчением. На сей раз тиррское руководство миловало, а не карало, да и явилось не совсем к обугленным руинам, а почти вовремя. Но всё это было скорее стечением очень счастливых обстоятельств, ход которых подтолкнули железное упорство и отчаянная смелость отдельных людей. Сам Священный Город, которому просто слишком явственно указали на преступные леность и безразличие, чтобы тамошние иерархи могли и дальше игнорировать происходящее, оказался вовсе не на такой высоте, как это пытался представить хитромудрый Риеси. …А, значит, и менять своё мнение о Тирре Рихо пока что не собирался. *** Стон разорвал мирную ночную тишину, царившую в бывшем губернаторском особняке. За ним последовал ещё один — такой же короткий, но от этого не менее пробиравший до костей. И… что-то похожее на всхлип? Или просто послышалось и причудилось? Ноэми зашипела сквозь зубы, сминая в кулачке батистовую простынь. Да сучьи ж демонские сиськи — в два ряда и гроздьями!.. Потом отбросила одеяло в сторону, погрузив босые ступни в мягкий ворс бахмийского ковра, и на мгновение задумалась. Но тут же вскочила на ноги, и в пятнах лунного света, лившегося из окна, решительно двинулась в соседнюю спальню — благо, миновать надо было лишь отгораживающую от неё арку с плотной парчовой занавесью. Приличия, говорите?.. Она втиснула ногти в уже саднившие ладони, будто заранее споря со строгими собеседниками. Благоразумие?.. Честь девицы древнего рода?! Да пошло оно всё в бесячью задницу! Габриэль ей точно куда дороже, чем всякие репутации с благовоспитанностями, о которых теперь здесь талдычат все, кому не лень. И просто так слушать, как он страдает ночь за ночью, Ноэми не собиралась. В комнате она, правда, в какой-то момент струхнула, застыв в трёх шагах от укрытой балдахином широкой кровати. Вот, сейчас к Габриэлю сунется, а он ка-ак скажет что-нибудь эдакое, от чего только на месте от стыда сгореть!.. Однако новый стон положил конец её сомнениям. Прокравшись поближе, она уселась на краешек постели и, закусив, губу уставилась на бледное в лунном свете лицо. Спал Габриэль явно неспокойно, и сейчас что-то шептал, не открывая глаз — едва слышное и, кажется, на незнакомом языке, но с явственно умоляющей интонацией. Вздохнув, Ноэми потянулась к взмокшему лбу, человека, который так и оставался загадкой, но за короткий срок стал значить для неё столь многое. Коснулась разгорячённой кожи, чуть запутала пальцы в мягких светлых прядях и… Уже в следующий миг взвизгнула от боли в спине, очень неудачно встретившейся с фигурным кроватным столбиком. А ещё через мгновение — захрипела и забилась, тщетно пытаясь отбиться от передавившей ей горло ладони. Воздуха оставалось всё меньше, из глаз хлынули слёзы, а душу стремительно и без остатка залила горькая обида — как, ну как же?! Вот так?.. Неужели её попросту придушит в ночи тот, кого… — Но-э-ми!.. Ноэми, ну же, очнись, давай… Прошу, милая, — знакомый ласковый голос всё-таки сумел пробиться сквозь плотную пелену ужаса. Растерянно заморгав, она вдруг поняла, что уже преудобно возлежит у Габриэля на руках, а не бьётся в его смертельной хватке. И тут же мгновенно успокоилась, прислонившись к тёплому предплечью: почему-то бояться Габриэля опять совершенно не получалось. — Никогда. Так. Не делай. Больше, — а вот сам он расслабленным вовсе не выглядел. И, едва встретившись с её осмысленным взглядом, строго поджал губы. В сочетании с их общим… интимным положением, должно было смотреться презабавно. Губы уже в общем-то абсолютно счастливой Ноэми чуть не расплылись в широкой улыбке. Но, помня что предшествовало нынешней идиллии, она всё-таки попыталась принять серьёзный вид: — Тебе было плохо, я слышала. Уже которую ночь. И я вот решила… — Да хоть бы и помирал. Надо было позвать Сандрин или кого из прислуги. Да пусть даже Беренса… Хотя нет, это, конечно, перебор — видеть его спросонья. — Это долго! А мы с тобой… — Мы с тобой, Ноэми, больше не в Бездне. Ты девица, а я — мужчина, и… — Вот именно! — Что, прости?.. — Мне, между прочим, пока эти козлами драные полудурки… — Ноэ-эми… — Ай!.. Ещё и щиплешься, у-у-у! — Я, увы, не могу отвадить от тебя всю эту, Светом ушибленную, делегацию Алых Псов… Но я всё-таки надеялся, что у них драться учишься, а не… г-м-м, выражаться почище пьяного Агилара. — Я больше не стану, Габриэль. Престолом Троих клянусь, вот! — Не святотатствуй. — Да тебе всё не так! Вправду Рихо говорит, что ты — ханжа белобрысый!.. Но я просто хотела сказать, что пока эти… тшиеновы выродки таскали меня по подземельям, мне исполнилось восемнадцать! Так что я уже два года как совершеннолетняя — даже по фиоррским законам, я у Рие… его высокопреосвященства спрашивала, он подтвердил! — Создатель правый, ты прямо везде успела… Ну что же — поздравляю. — И… всё? — Ноэми опять сделалось очень обидно. Как же, Трое милосердные, до него долго доходит-то. — Габриэ-эль! Разве я совсем… не в твоём вкусе, а? — Что-о? — Ты ведь… — она смущённо склонила голову. Но заодно, дабы не терять времени, даром, принялась аккуратно распускать шнуровку в вырезе блузы, которую предпочитала использовать вместо длинных и неудобных ночных рубашек. — Ты целовал меня в… Во сне, но какая разница, правда? И нам с тобой было хорошо, ведь так? Мне вот никого-никого другого не надо!.. Ни за что. А замуж я всё равно ни за кого не хочу… И вообще, кто знает, что с нами сделают в Тирре! Поэтому будет жалко, если мы не успеем, а?.. — блуза, наконец, распахнулась, открыв остренькие грудки с розовыми сосками. Нет, ну у неё, конечно, совсем не такое, шикарное, как у Сандрин!.. Но ведь та сама поделилась по секрету, что Габриэлю всегда были по вкусу миниатюрные особы. — Ноэми, пожалуйста… Нет, ну что же он всё смотрит-то! Руку потянул, но тут же и опустил, холера… А!.. Чародейка же рассказывала — деликатный аристократ, вот! — Ты не думай, я знаю, что выйдет сперва немного больновато, — пуще прежнего зачастила она. — Но всё-таки — вряд ли хуже чем с моими руками, так? А я ведь тогда как-то… ну, стерпела. И тут стерплю! А потом… Сандрин объяснила, мол, с каждым разом — всё лучше и лучше… м-м, выходит. — Но-э-ми! Я не могу… — А!.. Ещё она сказала, что если у тебя там… это самое, не очень работает, чтобы ты не переживал. После всего, что с тобой было — главное в разуме остаться, а до прочего… Есть всякие-разные зелья на такой случай, обычно всё поправимо. И вообще в отношениях это не главное!.. А так можно и… Габриэль?.. Ты что, плачешь?! Я тебя расстроила, да? Ох… В ответ послышалось странное придушенное бульканье, и Ноэми было уже совсем было перепугалась. Но тут Габриэль просто-напросто рухнул на спину и зашёлся хохотом: отчаянным, однако, к облегчению Ноэми, показавшимся ей именно весёлым, а отнюдь не истеричным. Да ещё таким заразительным, что она сама не удержалась от смеха — не очень понимая, почему, но всё равно внезапно ощутив себя абсолютно счастливой. Такой, какой, может быть, не бывала ещё ни разу в жизни. Особенно, когда пальцы Габриэля переплелись с её собственными, и тело тут же пронзила острая волна наслаждения — внезапная, но такая правильная и желанная, что даже ради одного этого мига стоило перенести какие угодно смущение и страх. А ведь, кажется, таких минут у неё будет впереди ещё не так уж мало… Можно ли поверить в такое всерьёз?.. Ну, во всяком случае, она возьмёт их все, какие сумеет! — Не… работает… Поправимо!.. Зелья, дьявол, — вдруг всё ещё сквозь всхлипы, но уже относительно членораздельно выдал Габриэль. — Ну, Сандрин, ну ковенская сводница! Удружила, с-спасибо! — Она хорошая! — тут же нависла над Габриэлем Ноэми. — И мне всё-всё понятно объясняла, только вот… — Я знаю, — Габриэль довольно бесцеремонно, но всё равно как-то очень мягко подхватил и снова опрокинул её в гнездо из покрывал и подушек. — Перестарались, бывает. Но мы с тобой всё-таки пока обойдёмся без зелий, ладно?.. И будем… постепенны. Поверь — я сумею доказать, что так гораздо, гораздо интересней… Попробуем проверить, а? …Ответ у Ноэми отлично получилось дать и без слов — и надо было признать, это было даже куда приятней. *** Девчонка в итоге уснула уже в предрассветных сумерках — хотя, конечно, ни до чего серьёзного у них не дошло. И Габриэль очень надеялся, что не дойдёт — хотя бы ранее вердикта Тирры в его собственном отношении; иначе всё это окажется крайне бесчестно с его стороны… Но, во имя небес и Бездны, как же сложно будет удержаться! Каждый поцелуй и прикосновение Ноэми словно наполняли его светом изнутри и до краёв. Снова делали обычным человеком, кожу которого не покрывала толща крови, грязи и скверны — пусть невидимых для всех прочих, но всегда остававшихся перед его мысленным взором. Каждый её взгляд мгновенно заставлял забыть о боли и страхе. Будто делал проще и чище, делал достойным… жить?.. И заставлял снова жаждать продолжения жизни с бешеной, вроде бы уже давно позабытой силой. — Вот и живи. И сбереги её — иначе ты, братец, пожалуй, немногого станешь стоить, — вдруг гулко разнеслось в тишине спальни. Стоявший у окна Габриэль обернулся на голос — и тут же подумал, что даже кинжала под подушкой не припас, осёл долгооухий! — Не, всё равно без толку, — негромко — и совершенно точно вторя мыслям — продолжил говоривший. — Ножик оставь. Я бы его и в прежнем своём… существовании у тебя отобрал на раз. А уж теперь… — Ладно, — соображать в любом случае надо было быстро, это Габриэль понимал. — Поговорим?.. Если ты не тронешь девушку, я тоже не стану шуметь, хорошо? Поверь мне, она… — Не-не-не, — странный собеседник в пару широких шагов очутился рядом. — Я не враг — ни тебе, ни ей. И, знаешь ли, вообще предпочитаю не быть им никому… Кроме тех, кто сильно нарывается, конечно. Габриэль жадно оглядел его высокую — но в общем-то вполне человеческих габаритов — фигуру. Разве что мягкое золотистое свечение, странным образом исходившее от него, не заставляя, впрочем, сиять наподобие магической лампы, никак не вписывалось в облик смертного существа. В остальном же… Перед ним стоял средних лет черноволосый мужчина с чертами скорее даже мягкими, но почему-то нисколько не заставлявшими усомниться в силе его характера, и цепким взглядом тёмных непроницаемых глаз. Одет незнакомец был в забавную — пёструю и одновременно совершенно неброских цветов — куртку, которая Габриэлю смутно напоминала что-то точно однажды виденное, но теперь упорно ускользавшее из памяти. Но куда больше его внимание привлекло то, с какой вроде бы очень небрежной и расслабленной, однако всё равно настораживающей ловкостью двигался этот вроде бы далеко не субтильный тип. Габриэль знал многих людей, державшихся примерно так. И знал, что люди это были обычно весьма опасные… Да что там — и сам всё ещё относил себя к их числу. — А мы и есть с тобой коллеги, парень, — снова продолжил его мысли нежданный пришелец. — Очень даже близкие. Ты, можно сказать, прямой продолжатель моего дела, ага. И тут Габриэль уже всё понял. Не мог не понять — и тут же чуть не рухнул ниц, в ужасе от собственной непочтительности. — Не надо, — удивительно, но сильная ладонь — вполне, кстати, будто бы осязаемая и тёплая — самым свойским образом слегка сжала его левое плечо. — Никаких коленопреклонений, очень прошу. А то — ассоциации, знаешь ли, наидурнейшие… Думаю, ты понять должен. Габриэль чужих непрошенных прикосновений не любил. Да что там — он их ненавидел с лютой силой и, в общем-то, не особо это стеснялся это показывать. Даже самым что ни на есть высокопоставленным лицам. Но сейчас… — Ты… Вы… — косноязычие вроде бы обычно не относилось к числу его недостатков. Скорее — относилось противоположное… Но, может, и к лучшему, что это противоположное в присутствии одного из Троих всё-таки покинуло их не особенно путёвого слугу. — «Ты», — уверенно прозвучало в ответ. — Всё равно когда-нибудь встанем в одном последнем бою. И — надеюсь, что не с разных сторон. Так что — нам ли заводить церемонии?.. — Значит, печать… — Нет ничего непоправимого, кроме смерти, Ледяной Меч. Но ты, кажется и это опроверг, а?.. Ну хотя бы — почти. У Габриэля голова продолжала совершеннейше идти кругом: — Большего не скажешь?.. — всё-таки попытался — довольно, стоило признать, жалко — уточнить он. — Об этом — нет. Ты ведь знаешь — мы когда-то сражались за вашу свободу не для того, чтобы самим лезть в земные дела так же, как… другая сторона. — Тогда… хотя бы намекнуть? — На твою судьбу? А ты настырный, Меч! — Не… на мою. Рихо и Кеару. Я боюсь, — не перед кем иным Габриэль никогда бы не признался в таком. Но что таиться перед тем, кому открыты все мысли смертных?.. И кто — так светел и так спокоен. — Я боюсь за них каждый день… Потому что, знаешь ли, похоже, не уберёг обоих. — Ты сделал для них больше, чем мог кто-либо другой. Но я не стану лгать: одного из них ты потерял… в определённом смысле. Путь, по которому он отправится, никогда не будет путём Тьмы — но и пути Света многолики. Не все они впору смертным. Что же до другого… он пойдёт дальше тебя. Вот и всё, Глациес. — Спасибо, — сердце объяли щемящие, абсолютно детские тоска и сожаление. Габриэль прекрасно осознавал, что подобные встречи едва ли случаются дважды в жизни — и одной было слишком много для такого, как он. И всё равно не мог не перестать жалеть о том, что эта должна была оказаться столь краткой. — Не знаю чем и когда заслужил, но… — Тем, что сделал правильный выбор — и продолжаешь делать его. Как бы иногда не был уверен в обратном… До встречи, Ледяной Меч. — Я… — он действительно попытался подобрать какие-то очень уместные, подходящие именно к этому моменту слова. Попытался. Но фигура уже истаяла в облаке того же золотистого света, на прощание махнув рукой. И, может, было лучше, что этот миг не оказался испорчен никакими пустыми словами. …Ноэми пробудилась на рассвете — и, уже совсем не стесняясь, обняла его сзади за пояс, чтобы мурлыкнуть в плечо: — Хорошее утро, Габриэль… Кажется, наконец-то, ясное. Он улыбнулся: — Да, Ноэми. Тьма убралась обратно в свою нору — как ей и положено… Особенно, когда есть кому этому поспособствовать — на небесах и на земле.