ГЛАВА 20, последняя.

      Енот хотел кричать, хотел рыдать, но не было сил. Он был истощён. Сидя здесь, где-то глубоко внизу его души ещё теплилось желание жить, но оно становилось всё слабее. Это была одна из худших смертей, которые он когда-либо видел, и первая, которую ему пришлось пережить так близко. Когда такое происходит на твоих глазах, забыть это невозможно.       Барсукот стоял ещё пару секунд, отчаянно пытаясь удержаться на лапах, прежде чем рухнул. Ни один электрический угорь не спас его. Дилер просто стоял, глядя в ту точку, где раньше был его соперник, словно верил, что Барсукот вот-вот встанет. Но тело Барсукота так и осталось на полу, не двигаясь.       Затвор дрогнул, и боевой патрон, не найдя цели, упал на пол. Дилер бросил дробовик на стол — так он делал всё это время, словно ничего не произошло. Музыка из клуба стихла. Вечеринка явно подошла к концу, и звери начали расходиться.       Бармен не мог поверить в случившееся. Он продолжал надеяться, что его молитвы были услышаны, что, возможно, ещё не всё потеряно. Разве Барсукота не прислала судьба, чтобы он избавил этот мир от зла, покончил с игрой раз и навсегда? О клубе, в этой комнате, ходили жуткие слухи, как о городской страшилке, как об ужасной истории. Но Енот не осознавал, что стал свидетелем самой масштабной игры в зверскую рулетку за всю историю Большого Города.       Никто не заходил так далеко, как Барсукот. Его героизм, решимость спасти незнакомца, с которым он провёл чуть больше часа, просто общаясь, потрясли Бармена. Для него Барсукот стал как друг. Он был живым примером того, что сдаваться нельзя. Пленник почувствовал, как его оковы начинают сползать. В комнате вдруг раздался тихий пиликающий звук. Он не сразу встал, а взглянул на Дилера.       — Приберись тут, — проговорил он.       Парящая лапа протянула ему метлу, стоявшую неподалёку в углу.

* * *

      Енот не чувствовал желания убираться. Но взгляд Дилера был неумолимым, как камень, сверлящий его душу. С каждым мгновением он ощущал, как приказ, словно цепи, крепко сковывает его волю. Он взял метлу и начал медленно, безжизненно мести осколки стекла, пустые банки, синие и красные патроны, как будто каждый жест отнимал последние силы.       Не мог отвести взгляда от тела Барсукота. Его сердце сжималось от боли, когда он видел его так, на полу. Енот ощущал, как в груди застревает ком, и всё внутри его кричало — «помоги». Он хотел опуститься на колени, почувствовать пульс, попытаться хоть что-то сделать, чтобы вернуть этого храброго барсука к жизни. Он ведь так старался. Он пытался спасти его, вырвать из этой ловушки. Он был героем.       — Барсук проиграл. Недостоин выигрыша, — раздался голос Дилера за спиной, холодный и безжалостный, как само зло.       Енот не слышал этих слов. Он откинул метлу, и, не обращая внимания на всё, что происходило вокруг, рухнул на колени рядом с Барсукотом. Его белый мех был ещё тёплым, но по тусклому свету он уже казался мёртвым. Живой и мёртвый одновременно, как несуществующее существо. Енот тряс его за щёки, как будто пытаясь разбудить, но ответа не было. Он всё сильнее шлёпал его, стиснув зубы от отчаяния.       — Вставай, прошу тебя, встань… — шептал он, словно слова могли пробудить Барсукота от этого бессмысленного сна.       Но никакого ответа.       Он не шевелился.       Рядом с ним на полу лежала бумага, покрытая кровью, частично скрытая телом Барсукота. Это был тот самый документ — та самая печать, что должна была бы их спасти. Енот попытался поднять его, но руки дрожали, а глаза плыло от слёз и усталости. Вся комната казалась туманной, и лишь подписанная часть бумаги была ясной. Он подходил ближе, пытался разглядеть хоть что-то, хоть немного. Всё расплывалось перед глазами, и он едва мог понять, что происходит.       Он сделал шаг назад, почти падая от усталости, и прижал бумагу к себе, скрывая всё вокруг. Его взгляд блуждал, но всё что он видел, была эта проклятая бумага.       — Один… боевой, — раздался хриплый голос рядом.       Енот не успел среагировать, как знакомая лапа схватила дробовик. Вторая неуверенно передёрнула затвор. То, что оставалось от пули, которая убила Барсукота, скатилось на пол. Запах пороха ударил ему в нос, как тяжёлое предвестие. Вся комната на мгновение ослепла.       Щелчок.       Выстрел.       Кровь расплескалась по полу, как красное озеро, облившее Барсукота. Но тот даже не моргнул. Он просто щёлкнул затвором, выпустив последний заряд в пустоту, точно зная, что это не изменит ничего.       Тёмные уголки комнаты зазвенели металлическим лязгом, и из тени, как предвестие беды, выдвигался чемодан — железный, тяжёлый, как решение, от которого нельзя отступить. Енот не отрывал взгляда от этого предмета, как будто всё происходящее — это не с ним, а с кем-то другим.       Палец Барсукота без всяких эмоций стянул один замок, а следом второй, и крышка открылась. Зверёк открыл чемодан, завидев всё те же свежие деньги, не обращая внимания на то, что случилось с ним, на то, как жизнь уходит, как заходит последний свет. Он быстро, словно механический автомат, вытянул его за края и пошёл к выходу, дробовик в одной лапе, как напоминание о том, что он прошёл этот путь до конца.       Енот стоял, словно потерявший себя, с окровавленным листом бумаги в руках. Он не понимал. Не мог понять. Он не чувствовал этой реальности, будто всё происходящее было иллюзией, странной и жуткой игрой.       Он ничего не мог понять.       Но одна мысль пронзала его разум, как молния.       Теория, которая теперь казалась единственным возможным объяснением…

* * *

      Вода из крана струилась по его белой шерсти, красные капли, как маленькие осколки боли, стекали в раковину. Барсукот, не чувствуя усталости, отчаянно пытался смыть с себя все следы — грязь, кровь, и те страшные воспоминания, что цеплялись за душу, как прилипшие клещи. Кейс с деньгами и дробовик, которые он так безжалостно вынес из той комнаты, теперь лежали на соседней раковине, поблёскивая металлическим холодом. Дверь в туалет была открыта, и по клубу все ещё горел тусклый, полумрачный свет. Всё происходящее внизу давно закончилось, и толпа зверей, искажённых азартом, скользила к выходу, вытирая с себя последние слои страха и адреналина. Влага с улицы проникала внутрь, заполняя клуб свежим, но холодным дыханием.       В этом санузле не было нормального зеркала, и Барсукоту оно и не было нужно. Он и так знал, как он выглядит. Всё было понятно. Взгляд становился мутным, словно мир вокруг потускнел, поглотил его, оставив только синий оттенок в глазах. Зрачки, расширившиеся до предела, не менялись. Он почти не ощущал своего тела, не чувствовал границ между собой и окружающим миром. Страх ушёл, а с ним и всё, что прежде сдерживало его. Он был освобождён, и вместе с этой свободой ушли все эмоции. Теперь он был пуст. Он мог делать всё, что хотел, и в этом не было ничего страшного.       Барсукот поднял кейс и дробовик, с усилием шагнул вперёд, двигаясь по длинному серому коридору, выложенному бетонными плитами, словно всё вокруг было пустым, мёртвым. Он не оборачивался, не прислушивался к последним звукам клуба, не замечал, как из-за его спины скрываются последние следы хаоса. Он молча двигался к выходу, словно не замечая ничего, кроме своей цели.       Той ночью Младший Барсук Полиции Дальнего Леса ушёл героем. Он был живым снаружи, но мёртвым внутри. Душа его, та, которая боролась, и та, что хотела спасти, теперь была потеряна. Он сам был обречён на поражение. Но была другая его сторона, более тёмная, более властная, она проснулась в тот самый момент и положила конец этой игре. Он был как Феникс, вернувшийся из пепла, но это уже был не тот Феникс, который был до. Он был другим. И он знал, что больше никогда не будет прежним.       Правило Бетонного Леса сработало ещё один раз — ты не можешь покинуть его, не оставив там часть себя.       Барсук внутри был мёртв.       На его месте остался лишь беспородный белый кот, лишённый всех корней, без прошлого и без будущего.