грани

Из серой весны, Что по венам потоком Бесшумно бежит Кошмары встанут твои Тенями вроде людей.

Она каждый вечер должна была приходить в кабинет Волдеморта и отчитываться. Долохов не очень хорошо понимал, чего такого важного делала грязнокровка, чтобы отчитываться. Переписывала магические трактаты и… всё? Больше никаких заданий она не получала: в девять утра прийти и забрать её из запертой комнаты, потом в пять вечера вернуть в комнату, и в десять вечера привести в кабинет Лорда — расписание Антонин выучил наизусть. Каждый день, не смотря на то, был Лорд занят или нет, грязнокровка должна была отчитаться. Она хорошо держалась, эта девочка. Она всегда здоровалась с Антонином коротким кивком головы, опускала взгляд в пол и молча шла рядом. Вечером, прежде чем дверь в её комнату запиралась, она всегда говорила: «доброй ночи, мистер Долохов», и за это, наверное, Антонин проникся к девчонке симпатией. После аудиенции у Лорда Волдеморта мало кто вообще мог держать лицо, и вот так спокойно потом идти в свою комнату-темницу. Долохову до чёртиков интересно, что они там делают каждый вечер, но подглядывать он не решается, Лорд его непременно на этом поймает — скрыть от Него что-либо было невозможно. Поэтому Антонин терпит, каждый день исполняет свои обязанности надсмотрщика и не жалуется — это не самая плохая работа. Однажды, наверное, через месяц с момента, как девчонку переселили в комнату, волшебник замечает, что Волдеморт этих отчётов ждёт. Однажды, они сидят на совещании, Мальсибер подробно рассказывает детали: они накрыли шайку ополченцев, выживших не было — все сражались на смерть. Мальсибер рассказывает это с улыбкой, потому что он хорошо знает, что Лорд любит, когда выживших не остаётся, он смакует детали, подробности — краски, запахи и звуки, ему важно знать всё. Красные глаза, как два сверкающих рубина, невозможно холодные и пустые, не мигая смотрят на Пожирателя. От этого взгляда мурашки по коже у всех, чего уж там — Долохов сам мурашками покрывается. Самое страшное в этом взгляде его равнодушие, это точно — все это замечают, все это чуют, как травоядные животные. За равнодушием нет никакой определённости, ты никогда не поймёшь, каким станет следующий шаг Лорда, убьёт он тебя или похвалит, а страшнее всего ещё и то, что равнодушие делает его действия неотвратимыми. Когда он хочет убить — он это делает неотвратимо, его нельзя остановить, уговорить, успокоить, нет — нельзя успокоить то, что никогда не взволновано. И это по-настоящему страшно. И вот он Мальсибер — жалкий, трясущийся, с подобострастной улыбкой на дрожащих губах, рассказывает отчёт, как будто бы молится. Перед ним — статуя, чёрное божество, Идол, который ждёт крови. Одарит ли милостью или же покарает? Мальсибер рассказывает, и все собравшиеся за длинным столом, Пожиратели, замерев ждут следующего шага. Волдеморт смотрит и молчит. И вдруг узкие щелевидные зрачки, на короткий момент метнулись в сторону больших настенных часов, быстро, всего секунда, а потом взгляд снова застыл. Будто на короткий миг из идола вырвался дух, а затем ушёл обратно. Но Антонин успел это заметить и потом что-то словно пошло не так: на всегда бесстрастном лице, на этой белой мертвенной маске, появилось нетерпение. Одна секунда. Мальсибер сжался. — Собрание окончено, — вдруг его ледяной голос пронзил тишину, — у меня есть дела важнее выслушивания твоего пустого трёпа, Маркус. Мальсибер втягивает голову в плечи, пытаясь стать как можно меньше и незначительней и пятится назад, к своему пустующему стулу. Пожиратели немедленно покидают зал, низко склонив головы — чувствуется всеобщее облегчение и удивление. Сегодня обошлось без жертв. Долохов тоже идёт к выходу, лишь на короткую секунду он смотрит на часы, силясь понять, что могло стать причиной нетерпения. Ответ ему сообщает короткая стрелка циферблата, почти дошедшая до цифры десять. Ну конечно. Отчёт. Грязнокровка должна была через десять минут присутствовать в его кабинете, и это ведь было так важно — отчёт о записанных строках очередного трактата. Важнее, чем какой-то там отчёт Маркуса об успешном рейде на членов Ордена Феникса. Долохова этот факт буквально пронзает, вводит в состояние шока: такого не может быть. То, что никогда не взволнованно, то, что никогда не испытывает радости или горя, злобы или стыда — оно не может ждать чего-то столь… несущественного. Да, точно. Несущественного. Гермиона Грейнджер была несущественной, не смотря на её статус подруги Гарри Поттера — девочка. Сколько ей? Восемнадцать? Девятнадцать? Девочка. Когда-то у Антонина была дочь, и она умерла, когда ей было семнадцать — она была ещё ребёнком. Гермиона Грейнджер не обладает супер силой, связями, статусом и даже информацией — Волдеморт в первые же три дня с помощью легиллименции выкорчевал все интересующие его воспоминания из чужой памяти, и узнал всё, что ему было нужно. Грязнокровку можно было бы использовать, как приманку для Поттера, но прошло уже два месяца, а мальчишка так и не явился спасать свою союзницу. Она была бесполезной и абсолютно не важной. Она могла вызывать чувство жалости или симпатии, например, у Долохова — пусть и грязнокровка, а всё же — девочка, почти как его дочь. Возможно, кто-то ещё мог ей сочувствовать, может быть Нарцисса — материнское чувство. А кто-то её ненавидел, например Беллатриса, безумная в своей жестокости, ревнующая к Лорду всех подряд — этой дай волю и она из девчонки кишки вынет живьём да шкуру спустит. Но Волдеморт не мог испытывать жалости, сочувствия и даже… ненависти. Гермиона Грейнджер была бесполезной, удовольствие от того, чтобы её мучить, чернокнижник вряд ли испытывал — слишком мелко, её труд по переписи книг был бесполезным и, кажется, придуманным Лордом исключительно с целью её чем-то занять. Что бесстрастное, исключительно рациональное и совершенно безжалостное существо, подобное Лорду Волдеморту, делает с теми, кто не нужен? Убивает. Без апломба и фанфар, без показухи — просто убивает, убирает, как ненужный мусор, как сорняк выкорчëвывает. Грязнокровка должна была уже давно умереть, но вместо этого, как по часам: в девять утра, и в десять вечера, в его кабинете. И в этот раз всё так же. Отпереть дверь магией, сказать: — На выход, птичка, Господин ждёт. Увидеть кивок головы и бледный профиль в полумраке. Молча идти рядом. Антонин сопровождает её, как обычно, но теперь смотрит, изучает украдкой, силясь понять — что же? Чем она могла быть полезной? Может быть, Лорд знал что-то, чего не говорил никому? Может у него на грязнокровку были свои планы? Завербовать, сделать шпионкой, или провести над ней какой-нибудь чудовищный ритуал, в качестве эксперимента — любой учёный нуждался в подопытных, а уж если он практиковал тëмную магию, то подопытными должны были быть обязательно люди. Вот дверь его кабинета, обычная, ни чем не примечательная, если не знаешь, кто прячется за ней; эта дверь бесшумно распахивается, Долохов даже постучать не успевает, как и всегда. Каменный идол — белая змеиная маска — сидит в своëм кресле, откинувшись на его спинку, и смотрит на дверной проём, буквально прожигая их с грязнокровкой взглядом. Страшно. Действительно — страшно, Антонин сглатывает и подталкивает Гермиону чуть ближе ко входу, туда — в пасть демона. Волдеморт смотрит. Сердце у пожирателя бьётся в глотке, он косится на Гермиону, видит, что она сцепила руки изо всех сил, втянула голову в плечи и сделала шаг, переходя порог. С тихим щелчком дверь за ней закрывается, но в этот раз неплотно — замок не срабатывает и небольшая щель остаётся, словно портал между преисподней и обычным миром. Антонин снова чувствует уважение. Тут хочешь не хочешь уважать будешь, когда сам бы в обморок упал, если бы Волдеморт на него так смотрел и желал лицезреть каждый Божий день, да ещё и по два раза. Может быть, она привыкла? Или от ужаса была такой спокойной? Долохову интересно, настолько интересно, что он позволяет себе рискнуть. Не уходит, остаётся рядом с дверью, как бы случайно. Щель есть, и он может слышать и видеть. — Трактат «мерзейшая тьма», — механическим голосом сказала Гермиона, — сорок шестая страница, пятый параграф. — И о чëм же там было написано, грязнокровка? — Волдеморт слегка наклоняет голову на бок. — О трансмиграции сознания, о том, как поместить своё сознание в другое тело, в тело человека или зверя. — В тело того, чьë сознание ниже по уровню развития, — колдун встаёт из кресла и принимается ходить по комнате, — и как же, по твоему, происходит трансмиграция? Сквозь щель Антонин с трудом может разглядеть девушку, но ему кажется, что она опустила голову ещё ниже. — Ты не знаешь, — в безжизненном голосе слышатся нотки насмешки, — и ты — грязнокровка, являешься лучшей ученицей на своём курсе? Поверить не могу. Как сильно снизился уровень знаний за каких-то пол века. — Я не сильна в чëрной магии, Милорд, — тихо отвечает Гермиона. — Ты сильна только в чёрной работе, конечно, как и подобает грязнокровке. В мытье полов, протирании мебели от пыли и чистке ковров. Глупая и совершенно посредственная. — Да, Милорд. — Хорошо, что ты это признаëшь, теперь, по вечерам, ты будешь каждый день мыть полы в моей спальне, девочка, а заодно и отчитываться о проделанной работе с книгами. Будешь выполнять тот труд, который тебе по силам и по уму. — Да, Милорд. Еë голос начинает дрожать, и честно говоря, Долохов понимает, почему: теперь она будет ещё и в его спальне вечера проводить. Мыть полы… Мерлин, зачем? Хитрый способ унизить? Логично — такую работу лишь домовые эльфы выполняли и всегда с помощью магии, а Волдеморт решил заставить девчонку вручную горбатиться, тем самым поставив ниже домовика. Неужели, всё-таки наслаждается её мучениями? Умеет наслаждаться? Но тогда мог бы мучить более жестоко… — Закон Лефьера ди’Дорро гласит, что при перемещении одной субстанции, из сосуда в сосуд, она вытесняет изначальную начинку, заменяет её, и при обратном перемещении снова происходит обмен. Система сосудов всегда является сообщающейся — вытеснение сознания за пределы сосуда возможно только при гибели сосуда, то есть тела, — поясняет Волдеморт, всё ещё неспешно ходя по кабинету, с заложенными за спину руками. — Этот закон не работает для низших форм сознания — животных. Поэтому трансмиграция души человека в тело другого человека считается возможной лишь теоретически. Долохов даже заслушивается. Интересно. Но совершенно ненужно для Грейнджер — зачем ей эта информация? Готовит её к какому-то эксперименту? Неужели, хочет произвести трансмиграцию? От этой мысли становится по-настоящему страшно, потому что абсолютно всё, что касалось магии душ было не просто запретной темой… дьявольской темой. Тем, чего даже самые искушённые тёмные маги порой избегали; и лишь единицы безумцев могли практиковать что-то настолько богомерзкое. Волдеморт ещё что-то рассказывает, неспешно перемещаясь по комнате. Его шагов не слышно, видно лишь мельтешение чёрной мантии за дверью. Он рассказывает, по большей части о том, о чем Антонин предпочёл бы и не знать: какие-то совсем уж мерзкие и жуткие аспекты волшбы. Что-то сложное, на языке нумерологии, что-то, чего, если честно, Долохов не понимает совсем: это не просто не школьная программа, это что-то вообще на гениальном. Высшая магия. Самая сложная. Безусловно интересная, и так же безусловно недоступная абсолютному большинству магов. Он рассказывает — Грейнджер молчит, смотрит в пол на свои руки, хотя по наклону головы и застывшей позе видно, что слушает. Антонин уверен, что ничего не понимает, как и он — не её уровень. Может быть это являлось какой-то особенной пыткой — заставлять слушать её все эти мерзости, развращая тем самым юную неокрепшую душу? Внезапно, лекция прерывается, и чернокнижник спрашивает: — Что ты почувствовала, грязнокровка, когда узнала о существовании магии? Вопрос как будто бы не застаёт Грейнджер врасплох, хотя Антонин за неплотно прикрытой дверью чуть окклюменционный щит не потерял от удивления — тогда пиши пропало, Волдеморт сразу же услышит его мысли и поймает. Это был личный вопрос. Такой вопрос, который услышать от Лорда Волдеморта было в принципе невозможно — его не интересовали люди вокруг, особенно его не интересовало, что эти люди чувствуют. Но у Грейнджер он абсолютно чётко спрашивает. И она, вскинув голову, на секунду поймав его взгляд, отвечает: — Я… я не знаю. Это было… сложно. — Поверить? — Понять то, что я почувствовала. — Разве ты не была счастлива узнать, что не являешься жалким маглом? — Мне было страшно. — Почему же тебе было страшно? Грязнокровка молчит, какое-то время и Волдеморт, неожиданно, не торопит, ждёт ответ. Антонин стоит на месте не двигаясь, до рези в глазах всматриваясь в щель приоткрытой двери. Она разглядывает свои руки, а Лорд стоит в дальнем углу кабинета и рассматривает книжный стеллаж, водя длинным указательным пальцем по корешкам. — Сила внутри меня пугала, она казалась разрушительной, смертоносной. Она всё кругом ломала. Чернокнижник кивнул головой, словно он уже заранее знал ответ. — Когда ты поступила в Хогвартс, ты узнала, что разрушительная сила может созидать. Это стало маленькой ступенью в познании природы волшебства. — Магия дихотомична, — Гермиона продолжала смотреть на свои руки. — Только на второй ступени, на которую дети поднимаются ещё в школе, — Волдеморт равнодушно усмехнулся, — магия многогранна, как сама жизнь, в ней существует множество оттенков серого. Впрочем… грязнокровке вроде тебя ни за что не постичь больше одной грани, как бы ты не старалась. Она ничего не ответила и это Волдеморта как-будто разозлило, потому как он развернулся и стремительно приблизился к девчонке, сжавшейся ещё сильнее, хотя куда уж — она итак казалась похожей на маленький растрëпанный комок шерсти. Поток властной невербальной силы взбил кудрявую копну волос ещё сильнее, скрипнули стеллажи; Долохов почувствовал, как по спине побежали мурашки и собственная волшебная палочка жалобно затрещала пугаясь чужеродного потока. — Отвечай, когда я веду с тобой диалог, грязнокровка, иначе напросишься на мой гнев. Ты ведь помнишь, что я говорил тебе, касаемо того, что я могу, и чего я хочу? — Вы можете причинить мне боль, или хотите — это разные вещи, одно не исключает другого, и я должна быть осторожной, чтобы ваши возможности не совпадали с желаниями. Голос её казался всё таким же механическим из чего Антонин сделал вывод, что Гермиона уже не в первый раз отвечает на этот вопрос. — Совершенно верно, девочка, ты весьма сообразительна для своего низкого происхождения. — Мне нравится серый цвет, — тихо сказала Гермиона. — Да. Я знаю, — маг склонил голову на бок в некотором подобии благосклонного жеста. — Я знаю о тебе всё, потому что я прочитал все твои воспоминания, ты слишком слаба, чтобы суметь утаить от моей власти хоть какой-то кусочек своего разума. — Мне ничего от вас не скрыть. Колдун снова равнодушно усмехнулся вторя механическому тону собеседницы. — Абсолютно. — Мне нравится серый цвет, потому что он похож на шторм. Я люблю шторм, потому что он разрушительный, тревожный, но парадоксально успокаивающий, когда ты находишься в укрытии… — …или паришь высоко в небе., — Волдеморт неожиданно перебил её и Гермиона перестала пялиться на свои руки и посмотрела на монстра, Долохов готов был поклясться — прямо ему в глаза. Заинтересовано ли? Или же… — Мне неоднократно доводилось наблюдать шторм с высоты полёта, когда я пересекал Атлантику. — Это должно быть опасно. — Как и любая высокая магия, грязнокровка. Долохов не сразу же улавливает нить разговора, он думает, что под опасностью Гермиона подразумевает полёт во время грозы, удары молний и ураганные ветра; но она имеет ввиду сам полёт и Волдеморт, в отличии от Долохова, понимает её вопрос правильно. Это всё действительно похоже на удар молнией. Всё, что происходит сейчас в кабинете Лорда. Это по-настоящему шокирует Долохова, хотя он — старый потрëпанный гризли, не мало повидал за свою жизнь, рано проклюнувшаяся седина в волосах была тому свидетельницей; Антонина трудно шокировать. Но сейчас… нет, это было не снисхождение могущественного волшебника до обычной девочки, вчерашней школьницы. Нет. Это было одушевление Идола; явление Древнего могучего демона смертному; взрыв сверхновой звезды. Волдеморт вëл с ней диалог, как с человеком, как будто он сам человек, решивший провести вечер с себе подобным. Он говорил о гранях магии, а Долохов думал о его — Тëмного Лорда — собственных гранях, никем за всю жизнь не раскрытых. Волдеморт оказывается, умел вести диалог, умел… интересоваться кем-то. Долохов многое бы отдал, чтобы иметь возможность разговаривать с Лордом вот так, да чего уж там — любой из Пожирателей бы мог только мечтать. Любой, кто в принципе знал Лорда и мог видеть уровень его могущества, силу мысли и инаковость, любой, кто знал что он — само воплощение волшебства, стихия. Антонин чувствует практически блаженство от того, что сейчас становится свидетелем той стороны Лорда, о наличии которой никто и не знал. — Могу я задать вам вопрос, Милорд? Тихий голос Гермионы заставляет Долохова вздрогнуть. Вот уж воистину, Годрик на свой факультет брал отчаянных. Посметь задать Ему вопрос… — Пожалуй, ты можешь задать мне один вопрос, грязнокровка. — Какой ваш любимый цвет? Волдеморт не умел удивляться, во всяком случае, до сегодняшнего дня Долохов был в этом уверен. Зато сам Пожиратель испытал шок во второй раз. Цвет… она действительно спросила у Лорда такую… глупость? — В мире не существует оттенка, который импонировал бы мне сильнее других, мне это безразлично, — ответ чернокнижника прозвучал механически. — Вижу, ты как будто разочарована моим ответом, грязнокровка. — Простите, Милорд. — Можешь считать правильным любой вариант из сотен вероятных, — неожиданно сказал колдун, — все цвета мне одинаково безразличны, следовательно, любой из существующих оттенков может стать для меня приоритетным. — Тогда… тогда пускай это будет красный, — неожиданно ответила Гермиона. — Да будет так, — легко соглашается колдун. Она сцепляет руки и снова глядит в пол. Густые волосы завешивают лицо, но Долохов слышит едва уловимый оттенок облегчения в её голосе, когда она говорит: — Спасибо. — Милорд. — Спасибо, Милорд. Волдеморт протягивает руку, хватает девушку за подбородок и поднимает её голову так, чтобы было видно лицо. Антонин через щель не может понять выражение её мимики. — Ты боишься меня, грязнокровка? В вопросе звучит ответ. Долохов это прекрасно знает, Волдеморт любил, когда его боялись. Он питался страхом так, словно был боггартом, или дементором. А может быть даже кем-то и гораздо страшнее, ведь против боггарта помогал «ридикулус», а против дементора «патронус». Против Лорда не существовало контрзакляться. И боялись его гораздо больше, гораздо сильнее, Антонин слышит, как дрожит голос у грязнокровки, когда она коротко отвечает: — Да, Милорд. — Это хорошо, — отвечает ей колдун, а затем коротко произносит: — легиллименс. Девчонка не кричит, не падает в обморок; Долохов жадно смотрит. Он видит, как по её щекам бегут крупные слёзы, он даже издалека может их различить, солёные дорожки на впалых щеках. Но она стоит на ногах, да, её всю колотит, но она стоит. Она, конечно же, не может знать как обычно реагируют те несчастные, кого колдун подвергал пытке легиллименцией. Это было страшнее круциатсуа. Жертвы бились в агонии похуже, чем при непростительном пыточном и после сессии никогда уже не становились теми, кем были. Волдеморт мог стереть половину личности, а то и всю, мог безжалостно выкорчевать из памяти все хорошие воспоминания, мог записать в памяти любой кошмар и ужас и заставить его воспроизводиться в голове бесконечное множество раз. Волдеморт мог… всё, что угодно. Он был страшным легиллиментом, воистину — могущественнейшим, вероятно ни до него, ни после, ни один волшебник не сумел овладеть таким уровнем. Но сейчас он не пытал грязнокровку, судя по всему, он просто читал её мысли, просматривал воспоминания. Что он искал в них? Долохов задаётся этим вопросом сейчас и потом, потому что уж он то знает, что Лорд должен был ещё во время первых сессий узнать всё полезное, что ему было необходимо. Значит, сейчас он либо искал что-то определённое, либо просматривал неважное. Ювелирность этой пытки могла состоять в том, чтобы просто лишний раз показать грязнокровке, что она в его власти, что она — его трофей. Но эту мысль Антонин отметает, потому что Лорду не нужно ничего никому доказывать, подобными вещами он никогда не занимался. Значит тут крылось нечто иное. Что? Долохов не знал, но он чувствовал, что стоит возле ещё одной грани Волдеморта, непостижимой и таинственной, и разгадать эту грань пока что ему было не под силу. Сеанс легиллименции длится ещё около получаса, затем время на часах подходит к половине двенадцатого ночи; Волдеморт прекращает просмотр воспоминаний, Гермиона обессиленно оседает на пол, так, что теперь сидит подле ног чернокнижника. Маг долго смотрит на неё сверху вниз. Его лицо бесстрастно, и лицо Гермионы — тоже. Она лишь часто загнанно дышит и пытается успокоиться. — Приведёшь её завтра в это же время в мои покои, Антонин, — бесстрастный голос заставляет Долохова подпрыгнуть на месте и испытать всю ту гамму ужаса, которую мог испытать смертник, когда его должны были через день казнить. Антонин берёт себя в руки, когда понимает, что время уже подошло к той отметке, когда он каждый день по расписанию забирал девчонку из кабинета чернокнижника и отводил в её комнату, запирая охранными заклинаниями снаружи. Значит, Волдеморт обратился к нему, потому что он уже должен был быть здесь, ждать под дверью, как верный пёс, чтобы увести пленницу в её комнату. Ведь правда? Ведь узнай маг, что слуга подслушивал… — Да, мой Господин, — Антонин низко склоняет голову, открывая дверь кабинета и ждёт, пока девушка приблизится к нему. — Завтра, в десять часов в ваших покоях. — Выдай ей швабру, тряпку, мыло и ведро с водой, — в ледяном трескучем тоне Лорда звучит насмешка, и Долохову на секунду кажется, что насмешка настоящая, а не фальшивая, как бывало обычно. — Будет исполнено, мой Господин. Гермиона наконец-то доходит до двери и ступает за порог дьявольского логова. Она идёт медленно, нетвёрдо, потому что всё ещё не может прийти в себя после сеанса. И Антонин не торопится, подстраивается под её темп, на всякий случай даже готовится поймать и не дать упасть на пол, в случае, если оступится. По дороге пожиратель поглядывает, пытается уловить хоть что-нибудь, хоть какую-то зацепку. Нет, всё та же. Девочка. Девятнадцать лет. Ничего нового, ничего выдающегося. Но что же? Что? Лицо спокойное, но благодаря внутреннему скрытому страданию, даже как будто благородное, байроническое. Но всё же ничего необычного — обыкновенная безродная девица. Долохов смотрит на её опущенную голову, на растрёпанные кудрявые волосы, разглядывает тонкую хрупкую фигуру, и никак не может понять. Не может увидеть того, что очевидно должен был видеть в ней Волдеморт, какой-то скрытый талант, знания или быть может особенную силу духа? А может она вовсе не безродная? Может быть она и не грязнокровка? Но нет же, была бы родовитой, даже через пятую линию каких-нибудь далёких родичей, об этом было бы известно — мир чистокровных аристократов слишком тесен. Пожиратель Смерти провожает грязнокровку в её комнату и привычно напутствует заученной одной и той же фразой, которую повторял каждый вечер: — Ну вот и хорошо. Будь послушной, птичка, и Лорд не станет мучить тебя слишком сильно. Она молча кивает головой и как обычно, смотрит ему в глаза, и говорит: — Спасибо, доброй ночи, мистер Долохов. Взгляд у неё спокойный, слёзы уже успели высохнуть, а лицо после рыданий опухшим почему-то не выглядит. Он смотрит в тёмные омуты глаз, кажущихся большими на фоне исхудавшего бледного лица, кивает головой в ответ, и запирает «птичку» в клетке. Вечером того же дня, выпивая терпкое пряное вино возле камина, в своём роскошном доме, Долохов размышляет и вдруг, приходит к ещё одному важному наблюдению, которое умудрился упустить. Волдеморт его не заметил. Вот что. Не заметил и не узнал, что его слуга дерзко подслушивал. Потому что узнал бы — убил бы, стремительно и безжалостно. Долохов был в этом уверен, он чувствовал, что вторгся в какой-то глубоко интимный момент жизни своего Господина, коснулся запретной таинственной грани, а смертным подобные вещи по отношению к их языческим тёмным Идолам были недозволительны. Сейчас Антонин вдруг понял, как сильно он рисковал из-за своего проклятого любопытства и этого глупого русского «авось», от которого пытался отучиться, сколько себя помнил. Ведь Волдеморт мог слышать мысли на расстоянии, мог ощущать присутствие других волшебников, это все пожиратели знали. Значит, Долохов должен был быть замечен, более того, даже если по счастливой случайности, чернокнижник не заметил его в самом начале своей беседы с грязнокровкой, то в момент, когда Лорд произнёс его имя — Долохов, решив, что его раскрыли, испытал такой ужас, что уронил свой окклюменционный щит. И Волдеморт не заметил! Не услышал мыслей о том, что слуга подслушивал и теперь напуган! Не учуял страх! А не заметил потому, что был полностью поглощён беседой с грязнокровкой. Настолько сильно, что утратил контроль за происходящим вокруг; хищник перестал чуять кровь, потому что был слишком занят одной конкретной жертвой. Вот что. И насмешка в его голосе была подлинной, ему доставляла удовольствие мысль о том, что он заставит девчонку мыть полы у себя в покоях, словно она ниже домового эльфа. Долохов понял это и убедился наверняка — Лорд Волдеморт был действительно заинтересован Гермионой Грейнджер. Игрушка была ему подлинно любопытна, настолько, насколько ему в принципе не был любопытен никто, во всяком случае из тех, кого знал Антонин. Гермиона Грейнджер была ценной пленницей, по-настоящему ценной. Чем? Долохову предстояло узнать. Но с того дня на девушку он стал смотреть совсем другими глазами. Ведь она удостоилась той ступени, какой не удостаивался ещё никто. Она была интересна Волдеморту. Она удостаивалась бесед с ним. Она — смертная, которая по какой-то неведомой причине была удостоена чести стоять в Храме Тёмного Идола, не в притворе и не в общем зале, а в самом алтаре, там, куда путь был закрыт абсолютно всем слугам Волдеморта.