оттенки

Духа томленье Под барабанную дробь Дождя об карниз.

Гермионе казалось, что прошло уже не меньше года, а на самом же деле всего лишь четыре месяца. Она могла быть в этом уверенной, потому что делала зарубки на спинке своей кровати каждое утро, когда серый пасмурный свет проникал за тяжёлые чёрные занавески в окно; счёт дней помогал ей не сойти с ума и оставлял надёжно привязанной к реальности. Почему-то Гермионе казалось важным оставаться в рассудке не смотря ни на что, даже если порой хотелось забыться. Здесь, в реальности, было пасмурно, тихо и практически всегда холодно, хотя камины были жарко натоплены. Дело было вовсе не в мрачной вечно дождливой погоде Британских островов, не в том, что сейчас уже давно наступила осень, здесь просто было так всегда. Сперва Гермиона думала, что дело исключительно в её собственном состоянии полнейшей апатии, но потом заметила, что в поместье Малфоев все находятся в этом сером мутном состоянии. Довольно скоро она поняла, что дело было в Нём. Дело всегда было только в Нём. Концентрация чёрной магии благодаря Волдеморту, на этих территориях была столь высока, что каждый камушек, каждый клочочек земли, каждое деревце, кажется, просто напросто пропиталось тьмой. Цветы в саду вяли, павлины сбрасывали перья и часто гибли; и настоящий ужас Гермиона испытала однажды, когда увидела, как над поместьем навзничь падают с неба перелётные птицы; падают замертво, осыпаясь безжизненно и скорбно, словно мёртвая пожухлая листва с деревьев, беспомощно поджимают лапки и каменеют. А потом с утра их трупики убирает домовой эльф. Ничто рядом с Ним не могло жить долго и счастливо, Лорд Волдеморт источал разрушительную энергию и навязывал свою злую волю даже тогда, когда не делал этого специально, словно радиоактивный элемент, он фонил чёрной магией и причинял вред всему живому. Довольно быстро Гермиона поняла, что сопротивляться бесполезно. Настоящее чувство безысходности овладело ей именно в ту ночь, когда она поняла, что Волдеморт действительно не делает это специально, он просто вот такой, какой он есть: равнодушный, холодный и непонятный, тьма воплощённая, облечённая в плоть, воздействующая на окружающую действительность не из-за чьего-то злого плана, а просто потому что такова её — тьмы — природа, таковая её сущность и ничего с этим сделать невозможно. Следовательно, невозможно и сопротивление. И когда Гермиона поняла это, она утратила надежду. И как на зло, именно она по странному стечению обстоятельств, проводила рядом с Ним больше всего времени. Больше, чем все его прислужники вместе взятые. Когда к ежедневным отчётам прибавилась ещё и уборка в Его комнате, Гермиона думала, что не выдержит и выкинется в окно. Но окно в её комнате было заколдовано так, чтобы она не могла этого сделать, а после столь долгого нахождения в компании Волдеморта, девушка теряла всякую волю и желание думать о чём-либо и изобретать другие способы уйти из жизни. Она чувствовала, что медленно как будто угасает. С каждым днём всё больше, воспоминания о прошлой жизни становились неважными и ненужными, эмоции притуплялись; желание сбежать становилось постоянным, хроническим, и от этого каким-то ненастоящим, медленно тлеющим остывающим угольком на пепелище. Угнетающим было ещё и осознание собственной слабости; Гермиона не могла дерзить Ему, лгать или угрожать, она могла лишь послушно кивать головой и делать всё, что он ей скажет. Впрочем, он не заставлял её делать что-то, из-за чего она могла бы воспротивиться: он не пытался заставить её предать Гарри и Рона, отречься от родителей, встать на его сторону, одним словом сделать хоть что-то, что всколыхнуло бы её, заставило бороться, пробудило бы в ней волю к сопротивлению. И очень быстро Гермиона поняла, что в этом тоже был какой-то определённый смысл, в том, чтобы таким образом подавлять её. Помыть полы в Его комнате, выслушать лекцию о каком-нибудь редком черномагическом ритуале, сказать «да, Милорд», просто… быть рядом. А взамен жизнь. Не так много, правда? Не такая уж большая цена за то, чтобы тебя не подвергали пыткам. И воля к сопротивлению таким образом подавлялась гораздо эффективнее, чем если бы Волдеморт пытался склонить Гермиону на сторону зла или заставить пойти против своих моральных установок. Тогда, возможно, Гермиона почувствовала бы в себе силы сопротивляться, но она чувствовала лишь сосущую пустоту и тоску. Быть рядом. Она была рядом слишком много, и в какой-то момент поняла, что начинает различать. Не сразу — постепенно: оттенки. Волдеморт не был равнодушным, он был другим, отличающимся от всех вокруг, но он не был машиной, или каменной статуей; он был далёким и отчуждённым, потому что был другим всегда. Возможно — с рождения. Возможно — позже. Никто не мог понять его, не могла и Гермиона, но из-за грызущего чувства одиночества, из-за долгой изоляции и отсутствия возможности общаться хоть с кем-то, кроме Лорда, Гермиона была вынуждена пытаться. Её мозг отчаянно цеплялся за Волдеморта пытаясь вычленить в нём хоть что-то человеческое, пытаясь таким образом закрыть свою потребность в обществе. Человеку нужен человек. И так уж вышло, что, являясь единственным её собеседником, Волдеморт вероятно сам того не подозревая, вскоре утратил статус чудовища в её глазах, потому что против своей воли Грейнджер пыталась разглядеть в нём человека. Пыталась, стыдно признаться, разглядеть хоть какой-то намёк на дружелюбное к себе отношение, пыталась понять его. От тоски и изоляции даже вынужденные встречи с Ним перестали её тяготить так сильно, и в конце-концов, Грейнджер даже стала этих встреч ждать. Потому что это было хоть какое-то общение, потому что так она могла узнавать, что её друзья всё ещё живы, что Гарри и Рон ещё сопротивляются, их не поймали и не убили, а значит есть шанс, что пророчество исполнится и зло падёт. Всё что ей нужно — продержаться, выжить, дотянуть до этого дня. Ради мамы и папы. Ради будущего. И неожиданно у неё начало получаться считывать эмоции Волдеморта. Это случилось через две недели поле того, как она стала личным домовым эльфом величайшего чернокнижника современности. Она пришла в мрачные аскетичные покои Лорда после отчёта, вечером, как и всегда, с ведром воды, тряпкой и моющим зельем. Волдеморт сидел в кресле и читал. Он всегда читал, и Гермиона не была уверена, что колдун занимался хоть чем-то, помимо книг, тёмных ритуалов и исследований, казалось, что у него просто не было иных увлечений и занятий — только постоянная работа ума, безостановочная и напряжённая. Он читал и не обратил ни малейшего внимания, когда Грейнджер, опустив голову, вошла в комнату. Но девушка знала, что это только для виду. На самом деле, он ждал. Каждый блядский вечер, как только она принималась возить тряпкой по полу, старательно натирая мраморную поверхность, итак безукоризненно чистую, пара живых рубинов, утопленных в глазницах безволосого черепа, начинала наблюдать. Он смотрел. Пристально, долго, с любопытством. Это Гермиона научилась замечать в Волдеморте: любопытство, когда ему было любопытно, он застывал, как статуя и внимательно слушал или смотрел. Если чернокнижник о чём-то спрашивал у неё, а потом вот так вот каменел, не двигая ни единым мускулом, даже практически переставая дышать, значит вопрос его интересовал. И в этот раз он тоже смотрел. И в этот раз кое-что пошло не так: ручка у ведра, когда она взяла его, чтобы передвинуть, лопнула. Вода вылилась на пол, впиталась в толстый пушистый ковёр, забрызгала стену и саму Гермиону; девушка вскрикнула, отшатнулась, поскользнулась на воде и упала, больно ударившись копчиком о твёрдый мрамор. В глазах заискрилось от боли, внутренности свело от страха — она уронила чёртово ведро в покоях Волдеморта, залив грязной водой всё вокруг. Не нужно быть прорицателем, чтобы понять, к чему это могло теперь привести. Гермиона тоненько взвизгнула сжалась в комок, зажмурилась и стала ждать. Сперва было тихо и девушка решила, что вероятно, чернокнижник пребывает в некоем подобии шока от того, что грязнокровка посмела уронить ведро в его присутствии и запачкать всё вокруг. Тук-тук-тук. Её сердце билось так громко, что казалось, этот стук должны были слышать все обитатели поместья. — Жалкая неуклюжая грязнокровка! В тот вечер она это заметила: удовольствие. Радость. Нет, нет, и нет — ей не показалось, она действительно уловила этот оттенок в бездушном механическом звуке его речи. Удовольствие. Гермиона открыла глаза и посмотрела на Лорда, тот всё ещё сидел в кресле, книга лежала у него на коленях; маг слегка наклонил голову в бок его узкий раздвоенный язык взволнованно высовывался наружу и трепыхался, улавливая тончайшие колебания воздуха. Волдеморт не улыбался, но Гермиона заметила крохотную деталь, которую никто другой, наверное, бы и не заметил: зрачки. Волдеморт приучил её к тому, чтобы она всегда смотрела ему в глаза, вероятно таким образом пытаясь над ней издеваться, ведь смотреть ему в глаза было мучительно и страшно. И она была вынуждена. И именно поэтому сейчас она заметила: узкие, как ниточки, его зрачки слегка расширились, став больше. — Я всё исправлю, Милорд, — собственный голос у неё затравленно надсадно дрожал, потому что она не знала, как теперь чернокнижник отреагирует на случившееся. — Тебе даже грязную работу доверить нельзя! Даже простейшую работу, а почему? Потому что ты — грязнокровка и идиотка, — с неожиданным странным оттенком удовольствия в голосе сказал Лорд, покачав головой. Гермиона это услышала, этот оттенок. Вкупе со слегка расширившимися зрачками, общее поведение Волдеморта свидетельствовало о том, что он именно доволен случившимся. Гермиона сперва решила, что его порадовал повод помучить её, швырнуть «круциатусом», а может и вовсе убить. Но ничего подобного не последовало, вместо этого колдун встал с кресла, брезгливо подошёл к ней — вода разбегалась от его шагов в разные стороны, так что ступал маг по сухому полу, — наклонился и схватил за подбородок, заставив поднять голову и посмотреть себе в глаза. — Я думал, что твои грязные родители-маглы научили тебя мыть полы, ведь вы — маглы, вынуждены делать подобные вещи вручную, разве не так? — Да, Милорд, — Гермиона испуганно смотрела в расширившиеся зрачки. — Тогда как так вышло, что ты не освоила этот простейший навык, тупица?! — Я… я… — она начала заикаться, не зная, как ответить, — ручка у ведра лопнула… и… я… простите. — Что ты будешь делать, грязнокровка, когда я окончательно утвержу свою власть и лишу всех магловских выродков волшебных палочек? Как ты будешь прибираться потом в своей жалкой лачуге? Или ты будешь жить, как свинья, в грязи, как и подобает существу твоего статуса? — Я… я не знаю, Милорд, — она вообще-то думала, что будет убита, после того, как Волдеморт победит, но не стала озвучивать эту мысль вслух. — Или ты думаешь, что я стану терпеть такую нерадивую служанку? Гермиона часто и испуганно дышала, беспомощно запрокинув голову. Тонкие холодные пальцы чернокнижника крепко стискивали её подбородок, во рту у девушки пересохло и нервно облизнувшись, она смогла лишь прошептать: — Нет, Милорд, я так не думаю. — Тогда работай тщательней, если хочешь удержаться на тёплом месте. Не сегодня — завтра, все члены шайки Гарри Поттера будут пойманы и убиты. Моя власть установится не только в Британии, но и во всей Европе, и ты будешь с благодарностью вспоминать тот день, когда стала моим трофеем. Потому как твоя участь по сравнению с участью других грязнокровок покажется тебе счастливой, девочка, уж поверь мне. Эта его последняя фраза прозвучала неожиданно честно. Волдеморт говорил серьёзно, он не глумился, хотя по его равнодушному голосу вообще было тяжело судить, какие эмоции этот змей испытывает на самом деле, но из того, что Гермиона уже научилась вычленять в его скудных интонациях, она поняла, что маг говорит серьёзно. Он действительно считает, что оказывает ей таким образом величайшую милость, разрешая работать на него, дышать с ним одним воздухом, и жить в этой ужасной клетке. По его чудовищной логике, наверное, тот факт что он её не убил, не пытает и даже использует Гермиону, как работницу, был возможно самым дружелюбным его поступком по отношению к кому-либо за всю его жизнь. Ведь она — грязнокровка, да ещё и подруга злейшего врага. И в тот момент ей вдруг действительно интересно стало. А почему? — Чем же я удостоилась такой милости? — тихо спросила Гермиона, все ещё не решаясь отвести взгляд. Волдеморт прищурился, стиснув её подбородок сильнее. — Я предпочитаю использовать все возможные человеческие ресурсы с пользой, девочка, запомни это и приноси пользу. Пока ты можешь приносить пользу, мне нет нужды от тебя избавляться. Почему? Ведь и правда она всё ещё жива. Не считая моральных пыток и одного единственного «круциатуса», в остальном никакого вреда Волдеморт ей ещё не причинял. Если он не способен на эмпатию и сопереживание, то по его логике, всё, что нужно низшему существу это: кров, едва и отсутствие физических побоев. И всё это он ей дал. Но с чего? Почему было просто не убить? Неужели за четыре месяца ещё не наигрался? И если по мнению Волдеморта он оказывает Гермионе величайшую милость, то чего он ждёт взамен? Обожания? Собачьей преданности? Или ему просто нравится видеть, как ей плохо? А видит ли он, что ей плохо? Способен ли он это понять, если по его логике у Гермионы Грейнджер есть всё, что ей нужно? То, что она вдали от родных и близких людей, уж точно никак не могло его пронять, ведь он был одинок и понятия не имел о настоящих родственных связях. — Спасибо, — сказала Гермиона. Лживая пустая благодарность упала на выжженную землю пожухлым листком; бледная цепкая рука волшебника, сжимающая девичий подбородок, дрогнула, колдун прищурился сильнее: — За что же? — За то, что я всё ещё жива, за комнату, еду, за то, что делитесь знаниями. — Приноси пользу и возможно доживёшь до старости, грязнокровка. Его зрачки расширились чуть сильнее и в следующую минуту колдун отпустил подбородок Гермионы, отстранился от неё и вернулся в своё кресло. Он вальяжно откинулся на спинку, взмахнул рукой и в следующий момент вся вода с пола испарилась, ковёр высох и стало чисто. Весь оставшийся вечер, пока Гермиона бесполезно возила тряпкой по итак чистому полу, Волдеморт рассказывал ей о бермудском треугольнике, это звучало так интересно, что Гермиона особо то и не передвигалась по комнате, глупо водила тряпкой по одному и тому же месту, ловя каждое словно мага. Долохов увёл её, когда на часах было уже далеко за полночь. Лёжа своей кровати, Гермиона вспоминала, анализировала; она вдруг вспомнила, что ручка у ведра была железной, воды в нём было мало и то, что ручка лопнула стало казаться неслучайным. Потому что Волдеморт действительно обрадовался. Не сломанному ведру, естественно. Гермиона почти до утра думала, не спала и пришла к выводу, что понравилось ему то, что появился повод до неё докопаться. Поскольку Волдеморт её не стал пытать, бить и подвешивать вниз головой, причиной была не жажда насилия. Ему хотелось таким образом найти повод, чтобы начать разговор, чтобы провзаимодействовать с пленницей. Ведь Гермиона грязнокровка, и просто так начинать с ней разговор для Волдеморта должно было быть чем-то недопустимым. Ему нужен был повод, и он этот повод создал — заставил железную ручку ведра лопнуть. И когда Гермиона его поблагодарила, ему это очевидно понравилось. Волдеморт был легиллиментом и не мог не понимать, что Гермиона лжёт — она не была благодарна, она чернокнижника ненавидела и боялась, не больше и не меньше. Но её лживые слова были приняты благосклонно, пролитая вода высушена одним взмахом и весь вечер проведён за чтением лекции. Ему было плевать, что полы итак чистые и она их моет просто для виду, он это знал и ему было плевать. Потому что ему хотелось, чтобы Гермиона была ему благодарна. Девушка вспомнила так же, что маг ненавидел, если она игнорировала его, заставлял смотреть себе в глаза, и всегда спрашивал, боится ли она его. Ему было важно, чтобы Гермиона не была к нему равнодушной, вот что. Его злило, если он улавливал её равнодушие, и он стремился завладеть её вниманием, пускай это была бы ненависть или страх, что угодно. И тогда Гермиона пришла к выводу, что Волдеморту нравилось проводить время в её обществе. Ему нравилось с ней разговаривать. И ему, чёрт побери, нравилось её внимание. И притупившийся, ослабевший страх внутри неё вспыхнул с новой силой. Если раньше внутри Гермионы теплилась надежда, что вот-вот Волдеморт утратит к ней интерес и забудет о ней, то теперь она поняла, что скорее всего случится это не скоро. Она почувствовала, что как будто заражена проказой, каким-то неизлечимым проклятьем, которое рано или поздно выпьет из неё жизнь. Гермиона почувствовала, будто с ней что-то не так. Будто в ней есть что-то тёмное и неправильное, привлекающее внимание Волдеморта, будто в центре её лабиринта живёт зло. Она так и не смогла уснуть той ночью, а на следующий вечер попыталась подтвердить свою догадку. Войдя в покои колдуна с ведром воды и тряпкой, Гермиона принялась за уборку. Как и вчера, змееликий маг наблюдал за ней, неподвижно сидя в кресле. Сейчас Гермионе казалось, что наблюдает он специально, ищет повод, чтобы придраться, повод, чтобы сократить дистанцию и снова схватить её за подбородок. Девушка водит тряпкой по мрамору и невидящим взглядом скользит по ставшему уже привычным, убранству его покоев. Оно мало чем отличается от его рабочего кабинета: жарко натопленный камин, много-много книг, везде и всюду, свитки, письменные принадлежности, письменный стол и кресло. Просто к этому ещё добавляется кровать — широкая, двуспальная, почему-то без подушки и одеяла, просто застеленная простынёй. Жёсткая, потому что матрас на ней тонкий. Никаких шкафов, где хранились бы вещи, не наблюдалось, не было здесь и уютных мелочей, так или иначе водящихся в жилище любого человека, если этот человек не был Волдемортом, по всей видимости. Ничего, никакой одежды, помимо чёрной мантии, надетой на волшебнике; ни колдографий, ни газет, не было тут даже настенных часов и зеркала — голые стены. Ванная комната тоже была пустой в ней не было полотенец, коврика, зубной щётки, геля для душа или хотя бы мыла. Создавалось впечатление, что Волдеморт не принимал душ, не ел, и спал без одеяла и подушки, если вообще спал. Он словно не нуждался во времени, в иной одежде, в комфорте, и в чём-либо ещё. Если бы не стеллажи с книгами, комната вообще была бы пустой. Эта комната ничего не могла рассказать о своём обитателе, кроме того, что он очевидно любил читать и был равнодушен к любого рода стяжанию и земным благам. На этот раз Гермиона, проверяя свою теорию, первая заводит разговор. — Могу ли я задать вам вопрос, Милорд? — спрашивает она и косится в сторону колдуна. Лицо его ничего не выражает, но Гермиона уже научившаяся видеть оттенки, замечает, что узкие его ноздри слегка раздуваются, и раздвоенный язык торопливо несколько раз подряд выглядывает наружу, между тонких бескровных губ. Это было свидетельством некоторой слабой ряби, прошедшей по гладкой водной поверхности, Волдеморт слегка взволновался, если можно было про него так сказать. — Пожалуй, ты можешь задать мне вопрос, грязнокровка, — раздаётся его механический ответ. — Вам снятся сны? — Нет. — А мне сегодня приснилась зима и Рождество. — Мне это совершенно не интересно, грязнокровка, — его механическая речь кажется трескучей, отрывистой. Гермиона отчётливо видит, что чернокнижник окаменел, замер, перестав моргать. Зрелище жуткое, на самом деле, но она знала, что это признак заинтересованности. — Простите, Милорд. Она опустила голову и стала возить тряпкой по полу. Её догадка подтвердилась, потому как через минуту Волдеморт сам заговорил. Он начал рассказывать ей о снохождении, сложной практике в ментальных науках, позволяющей попадать в чужие сны и влиять на них, внушая человеку свою волю. И, как и вчера, она не мыла полы, а сидела и слушала, задавая вопросы и он отвечал, не забывая упоминать о том, какая же она глупая грязнокровка, раз не знает столь элементарных вещей. Гермиона слушала в пол уха, анализируя поведение Волдеморта, и приходила к выводу, что не ошиблась в своём вчерашнем заключении. По какой-то непонятной причине, величайшему чернокнижнику всех времён нравилось читать лекции обыкновенной маглорожденной девице, и каждое его провокационное действие, каждое оскорбление, каждое движение служили цели достичь желанного диалога. Привлечь внимание. Чувствовал ли он в этот момент своё превосходство над ней и потому искал возможности общения, или дело было в его склонности к преподаванию и неосознанном поиске благодарного слушателя в её лице — Гермиона точно не знала, и знать не хотела. Ей было достаточно того, что возможно сейчас ей удалось подобрать ключ к существу, у которого, как раньше казалось, замка не было; не было слабых мест; и не было возможности наладить с ним контакт. Научившись видеть оттенки его скудных эмоций, Гермиона поняла, что первое впечатление было обманчивым, и на самом деле она действительно может попытаться найти с ним общий язык, найти его слабое место и возможно воспользоваться этим — у него есть слабое место, потому что он — человек, пускай остальные этого и не видят. Волдеморт ей что-то рассказывал, его звенящий ледяной голос звучал в ушах, а Гермиона сидела и слабо улыбалась, чувствуя, как большой стеклянный пузырь апатии вокруг неё лопается и внутри начинает теплиться робкая надежда. — Что с твоим лицом, грязнокровка? Тебе смешно? Гермиона вздрогнула, поняв, что утратила контроль над своей мимикой и против воли проявила нежелательные эмоции. Волдеморт не должен был догадаться о её мыслях, не должен был прочитать её намерений. — Разрешите мне, пожалуйста, ходить по поместью, Милорд, — выпалила Гермиона, вовсе не с целью действительно расширить свою свободу в этой клетке, а с желанием отвлечь Волдеморта от намёка на улыбку, появившегося на её лице. — Зачем тебе ходить по поместью? — он вскинул брови обозначив этим самым вопросительную интонацию. — Это сделало бы меня чуть более счастливой, — Грейнджер напрашивалась на язвительный ответ, потому что знала, что Волдеморт обожал её оскорблять и сейчас это должно было его отвлечь. Язвительный ответ не заставил себя долго ждать: — Делать грязнокровок счастливыми не является моей целью, девочка, с чего ты вообще решила, что я позволю тебе покидать твою комнату в нерабочее время? — Простите, Милорд. Гермиона опустила взгляд и стала усердней работать тряпкой. Она чувствовала, что колдун смотрит. Она не была легиллиментом, но сейчас девушке казалось, что она буквально слышит, как в его лысой голове происходит мыслительный процесс, как он анализирует её поведение, пытается считать эмоции и понять причину. Это ещё раз подтвердило догадку: колдун не пытался на неё напасть, отмахнуться или причинить вред, но зато пытался анализировать. Значит ему действительно было любопытно. За своими собственными размышлениями Гермиона не заметила, как Лорд подошёл, и когда она повернула голову, чтобы посмотреть на кресло, в котором он сидел, то неожиданно столкнулась взглядом с красными мерцающими рубинами; это случилось настолько неожиданно, что Грейнджер не удержалась и вскрикнула, почувствовав, как сердце в груди начинает биться в немой истерике где-то в глотке. Волдеморт находился рядом. И он не возвышался над ней, стоящей на карачках, с тряпкой в руках; он сидел на корточках, прямо напротив — подкрался совершенно незаметно, неслышно, как опасная хищная тварь. Он сидел и смотрел на неё. Молча. А потом сделал выпад, и холодная большая ладонь молниеносно вцепилась в тонкое девичье горло и сдавила с силой достаточной чтобы удержать, но недостаточной чтобы задушить или сломать надгортанный хрящ. Гермиона испугалась, что сейчас он её убьёт или прочитает её мысли и всё поймет; но он этого не сделал, лишь стиснул её горло и девушка отчётливо могла видеть, как узкие змеиные ноздри часто раздуваются, а тонкие нитевидные зрачки в глазах пульсируют, то сужаясь, то расширяясь. Он нервничал, Гермиона смогла это понять, не смотря на бесстрастное выражение его лица — по зрачкам. Что могло его вывести из себя? Рука на шее сжалась чуть сильнее, Грейнджер перестала дышать и моргать, выпучив глаза она с животным ужасом смотрела в лицо напротив и ждала смерти. Не в силах что-либо сказать. Не в силах умолять или проклинать. Она испытала какое-то безотчётное ощущение эффекта «зловещей долины» в тот момент, и уже потом, через некоторое время поняла причину. Лорд Волдеморт практически не моргал; его грудь не вздымалась от дыхания, которое должно было участиться из-за испытываемых негативных эмоций; и от него ничем не пахло. У Гермионы было тонкое обоняние, она очень хорошо чувствовала любые запахи, но от Волдеморта не исходило никакого запаха, словно перед ней сидел фантом, кукла, а не живое существо. Проявления его физиологии были настолько скудными, что выдать в нём живое существо из плоти и крови в тот момент могло лишь движение ноздрей и зрачков. Абсолютный хищник. Идеальный хищник. Вот что она тогда поняла. Его невозможно услышать или учуять — он создан, чтобы выслеживать, охотиться и убивать, Злой Хозяин тёмного мира. Он смотрел и сдавливал горло. А потом, он вдруг приблизил своё лицо к её и его узкий раздвоенный язык затрепыхался, высунувшись наружу, между тонких бескровных губ и щекотно коснулся её щеки, отмеченной бледными веснушками. Ещё раз, и ещё раз — Волдеморт сместился чуть ниже, язык застывал в миллиметре от подбородка, от шеи, от кончика носа и искривлённых в гримасе немого ужаса губ. Он её исследовал, молча, исследовал с помощью языка, как змея. Улавливал запах, тончайшие вибрации воздуха, горячее сбитое дыхание и бешеный стук сердца. Ладонь на шее сжалась сильнее, Гермиона поняла, что ей перестало хватать воздуха и когда у неё начало темнеть в глазах, когда она поняла, что вот-вот задохнётся, когда сознание помутилось, Волдеморт неожиданно оскалился, и злобно зашипел; у него были острые треугольные зубы и зрачки в глазах исчезли почти совсем, сузившись до состояния тонких чёрных ниточек. Его сила — холодная, вязкая, как большой чёрный океан, обычно пребывавший в состоянии штиля, сейчас вдруг взметнулась, плеснула через край, и большая могучая волна, подобно цунами, смяла всю скудную аскетичную обстановку его жилища; выбила окна, разметала книги, разрушила стеллажи и кровать. Волна пошла дальше, за пределы комнаты; волшебные палочки обитателей поместья и все магические артефакты, спрятанные в сокровищнице, заискрили, заверещали испуганно домовые эльфы, упала в обморок, слабая здоровьем Нарцисса Малфой, в потолке на третьем этаже пошла большая широкая трещина. Волна накатила на Малфой-менор, просочилась в щели, словно прилив, а потом рассеялась в пространстве и угасла. Гермиона чувствовала эту силу, но она оказалась нетронута волной, её не захлестнуло, не убило. Может быть потому что она рефлекторно от испуга схватила Волдеморта за руку, в истеричной попытке его остановить и успокоить? А может быть потому что его ненависть в тот момент не была направлена непосредственно на неё? Волдеморт оскалился, зашипел, как змея и произошёл магический выброс. А потом его холодная ладонь разжалась, с усилием, словно неохотно, и Гермиона сделала глубокий вдох. Она часто и прерывисто дышала, как выброшенная на берег рыба, судорожно сжимала пальцами ладонь чернокнижника, как единственную точку опоры, не позволяющую ей упасть. Чернокнижник смотрел на их соединившиеся руки быть может с молчаливым удивлением, или с ненавистью — он всё ещё скалился и шипел. В тот момент анализировать Грейнджер не могла, потому что едва не погибла от удушья, а когда она попыталась отпустить его ладонь, та в ответ сдавила её руку, с силой, словно капкан, до хруста косточек. Гермиона всхлипнула от боли, и из глаз пошли слёзы. Услышав её всхлип, Лорд перестал шипеть, и Гермиона увидела, что он испугался, безволосые дуги бровей дрогнули, сложились домиком, зрачки его глаз дёрнулись — колдун окинул всю комнату быстрым взглядом, заметив, что она разрушена. Словно до этого он не отдавал себе отчёта в происходящем. Что в тот момент с ним творилось мог знать лишь он сам, вероятно. Хотя по выражению его лица можно было предположить, что он и сам не знал. Не ожидал — очевидно. Гермиона догадалась, что случившееся стало случайностью, она стала свидетельницей чего-то необычного. Что-то произошло в тот вечер. Эмоция испуга на его лице была отчётливой, то не был оттенок или слабый намёк, эта эмоция была человеческой и очевидной. — Пошла прочь, мерзкая грязнокровка. Совладал с собой Лорд так же быстро, как и вышел из себя — его тон ничего не выражал и был таким же механическим, как всегда. Невидимая сила грубо откинула Гермиону к двери, и, хотя Долохов должен был прийти за ней только через час, Волдеморт, очевидно, ждать не собирался. Прижимая покалеченную руку к груди, Грейнджер пулей вылетела за дверь, оставляя чернокнижника одного, в разрушенной комнате; он так и сидел на корточках, рядом с опрокинутым ведром, когда девушка торопливо захлопнула за собой дверь. Она не помнила, как дошла до своей комнаты — в поместье царила паника, по дороге она врезалась в Люциуса Малфоя, он быстрым шагом поднимался по лестнице и был настолько напуган выбросом магии, что на неё даже не посмотрел. Воздух вокруг был едким, тяжёлым и густым. Гермиона чувствовала опасность, так же, как и все обитатели поместья, она ощущала безотчётный животный ужас. Как перед стихией. Словно на неё надвигалась неумолимо лавина или вулканический выброс, и она ничего не могла сделать. Девушка забежала в свою комнату, забаррикадировала дверь прикроватной тумбочкой, и забилась в угол. Рука болела, горло болело и сердце билось так сильно, что в глазах темнело. Грейнджер просидела в углу всю ночь, не сводя глаз с двери, ожидая, что Он вот-вот зайдёт и убьёт её. Она была уверена, что жить ей осталось в лучшем случае до рассвета. Но Волдеморт не пришёл, ни ночью, ни на рассвете. И на следующий день Долохов не явился. И через день тоже. Практически целую неделею Гермиона провела в своей комнате безвылазно, её навещал лишь домовой эльф, молча приносящий еду. Она чувствовала, что что-то происходит там, снаружи. Быстрые шаги рядом с дверью, звуки голосов. Гермиона пыталась убедить себя в том, что это не она стала причиной выброса. Но успокоиться всё равно не получалось — она сходила с ума от ожидания. С отвращением и ужасом вспоминала его лицо, так близко — этот мерзкий змеиный язык, ощущение холодного, чуть влажного прикосновения, до судорог в животе, до тошноты. Он коснулся её кожи на щеке, этот омерзительный язык и Гермиона стёрла кожу на этом месте до крови, пытаясь отмыть ощущение касания. Она чувствовала себя осквернённой. Что-то будет. Чем-то она Волдеморта в тот вечер разозлила, может быть он успел прочитать её мысли, а может быть в ярость его привело то, что грязнокровка дотронулась до него, схватила за руку, хотя выброс случился раньше… Она сделала очевидно, что-то не так. И теперь Гермиона была уверена, что последствия не заставят себя долго ждать. Она с содроганием ждала момента неминуемой казни и ругала себя за свою неосторожность. Ровно через неделю, в полдень, дверь в её комнату заскрипела, и открылась, со скрежетом отодвигая тумбочку в сторону. Внутрь образовавшейся щели просунулась голова Антонина Долохова. Гермиона испытала волну облегчения и радости от того, что это был не Волдеморт. Пожиратель выглядел уставшим и осунувшимся, но он ей улыбнулся, как и всегда. Удивлённо посмотрел на тумбочку, служившую всю неделю баррикадой, фыркнул и сиплым прокуренным голосом протянул: — На выход, птичка. Тёмный Лорд разрешил тебе прогулки по саду.