красота

Ветви деревьев

лапы хищников, птиц

Тянутся к небу.

Кем исписаны листья?

Смрадным ветром проклятий.

Волдеморт не помнил, когда толстый слой льда прочно сковал его, словно панцирь, и когда солнце перестало светить внутри его собственной Вселенной, оставив остывшие планеты умирать в полной тьме и безмолвии. Случилось ли это ещё с тем человеком, которого звали Том, или же тьма сковала его уже гораздо позже, когда молодой мужчина отрёкся от своего имени и променял оставшиеся клочья растерзанной души на познания, непредназначенные для человеческого разума? Была ли то непомерная плата за запретную магию, или же роковая нелепая случайность, генетический сбой — Волдеморт не помнил, как и не помнил он своего неприглядного печального прошлого, смешанного с тусклыми красками вечной зимы. Не помнил своего человеческого лица, тепла кожи и цвета глаз, иногда ему казалось, что он всегда был вот таким вот змееподобным личом, с красными радужками, утопленными в глубине черепа. Память стирала всё ненужное и неважное, вытравливала пустое – подробности и детали, и личность его стиралась с каждым годом всё сильнее, оставляя лишь бледный контур того, что некогда было человеком – сосуд, заполняющийся силой, выдававший из себя всё, что могло бы занять внутри него лишнее место. Когда грязнокровка появилась в его жизни, панцирь льда, вдруг треснул, это точно. Волдеморт очень хорошо запомнил этот момент. Он стоял в своём личном кабинете и смотрел, как дрожат её руки, во всём были виноваты они, и только они — руки, с тонкими девичьими пальцами и обкусанными пластинками ногтей. Он помнил, что ему понравился запах её магии, слабый мороз, и ещё он помнил, что тогда ему впервые за очень долгое время приснился сон — бледные руки. Именно тогда всё и началось. Трещина в панцире ширилась, постепенно, с каждым днём, Волдеморт не мог понять, что с ним происходит, но он впервые за долгое время начал испытывать смутное беспокойство. Следом за первым сном, пришли следующие: безумные и ледяные; бывало, проснувшись, он крупно дрожал, и сбивчиво выдыхал белый пар, как если бы долго бежал на морозе. В этих снах бескрайний небесный океан звал его, манил к себе мерцающими переливами созвездий в миллионах световых лет от человеческой реальности; тело больше не сковывало его, не тяготило, оставшись где-то далеко. Сны стали первым предвестником, началом трагической гибели и воскрешения. Странное острое чувство… нужды? наполняло его. Это чувство он начинал испытывать, когда грязнокровка находилась вблизи, щекотное и требовательное, словно что-то вот-вот должно было произойти; Волдеморт наблюдал за девушкой, пытаясь уловить причину возникающего чувства, но причины не было, просто ему требовалось смотреть на неё как можно дольше и отмечать абсолютно все детали её лица. И каждый раз зуд в груди становился всё более невыносимым. Чтобы как-то приблизить развязку этого странного ощущения, настойчивого и неприятного, колдун начинал разговаривать с девчонкой, пытаясь заставить её реагировать и идти на контакт; и каждая эмоция на её лице усиливала чувство, но не приводила к развязке. И тогда Волдеморт стал нуждаться в её обществе всё больше, просто в том, чтобы смотреть на Гермиону, разговаривать и иметь возможность контролировать. Это безумие овладело им быстро, прочно и справиться с ним он — Величайший Чернокнижник современности, никак не мог. В ту ночь, когда грязнокровка попросила разрешения ходить по поместью, он видел, как она улыбается. И в этот момент в его панцире появилась ещё одна трещина, и яркая вспышка солнечного света, проникшая сквозь трещину, ослепила его, до невыносимой боли; онемевшая от вечного ледяного мрака, кожа его словно получила ожог, почувствовав тепло солнечного луча. Волдеморт тогда не помнил, что произошло, но когда очнулся, то заметил, что у него впервые с детских лет, случился магический выброс, заметил, что держит девчонку за горло и увидел смертельный ужас на её лице. В тот вечер он испугался по-настоящему. Он давно отринул страх, и вдруг вспомнил снова. Страх. Он долго анализировал причину и не мог понять, потому что объективного повода для страха не было. И тогда Волдеморт понял, что во всём виновата она и только она, и её проклятые руки. Это она, она прокляла его, что-то сделала с ним. Пробила трещину в его броне. Отняла кусок его души из власти Предвечной Тьмы, схватила этот кусок своими грязными руками и выпускать не собиралась. Только сильнее сжимала. Он хотел отрубить её руки в ту же ночь. Он хотел снова схватить её за шею, чтобы продолжить изучать вибрации её тела своим змеиным языком. Он хотел убить её, воскресить и убить снова. Гермиона Грейнджер стала проклятьем, которое пришло, чтобы уничтожить его. Или воскресить. Неужели когда-то…? Когда перепуганная насмерть, Гермиона была изгнана из его покоев, колдун кинулся в ванную комнату и долго стоял там перед зеркалом, с ужасом глядя на своё змеиное лицо. Привычное: бледное, узкое, с высокими скулами, заострёнными кончиками ушей… колдун задумчиво водил по нему худой костистой рукой и, с неожиданным тихим вдохом, вспомнил, что когда-то он был с другим лицом. Просто внезапно, это воспоминание пришло к нему из недр угасшего человеческого сознания. У него когда-то тоже были серые большие глаза, веснушки и губы. Вот так. Волдеморт действительно этого не помнил, и в ту ночь, глядя на себя в зеркало, вспомнил. Когда-то ледяного панциря вокруг него не было. Когда-то очень давно, жил-был мальчик… Он не мог вспомнить подробности, но мальчик точно был. И эта вторая трещина в его панцире в ту ночь сильно вывела чернокнижника из состояния, незыблимого прежде, равновесия. Потому что он никак не мог понять причину. Что-то повлияло на плотные густые завесы теней вокруг Волдеморта и тени эти стали жиже, они стали пропускать свет. Когтистая лапа Дьявола, крепко державшая его душу и тело, словно дрогнула и начала разжиматься. Эти перемены, возникшие в жизни Волдеморта, и были причиной страха и чувства тревоги, которые он испытывал рядом с Гермионой. Была ли девчонка могущественной светлой колдуньей, сумевшей рассеять власть его магии, была ли она посланницей ангелов, призванной изгнать дьявола, или то было роковым совпадением и случайностью — в жизни Лорда Волдеморта, урождённого Тома Марволо Реддла, однако, наступали пугающие перемены, и никто вокруг не мог этого понять, кроме него самого.

***

После магического выброса, Волдеморт целую неделю держался изо всех сил, и не вызывал грязнокровку к себе. Все решили, что Милорд потерял к девчонке интерес. Все решили, что девчонка его разгневала и ждёт её скорейшая гибель. Но это было не так. Ледяные жуткие сны сменились другими: грязнокровка смотрела. Волдеморт видел её огромные тёмные глаза, блестящие от слёз, или искрящиеся от радости и боль внутри него утихала; но мимолетное умиротворение сменялось нарастающей тревогой, вместе с которой подступала чернота древнее самого времени, пожирая все на своем пути; и разум задыхался в агонии, сдавленный черными путами; и Лорд Волдеморт просыпался с немым криком, и подолгу смотрел в пустоту, пытаясь прийти в себя. Ночью, разбуженный кошмарными снами, он вылетал из окна своих покоев, чёрным туманом просачивался сквозь щели в оконной раме, ведущей в комнату грязнокровки и часами стоял над ней, неподвижной статуей; безмолвно наблюдали два красных огонька в темноте за спящей девушкой, и колдун осязал её магическое поле и обнюхивал, изучал, едва касаясь кожи на лице кончиком узкого раздвоенного языка. Проснись она ночью однажды, умерла бы от испуга, получила бы сердечный приступ, но обнаружить абсолютного хищника невозможно, если сам он того не желает; так что девчонка спала крепко, трогательно подложив ладони под щеку, кусала во сне губы, иногда горестно всхлипывала, и морщила свои печальные брови. Само слово «трогательно» для Волдеморта было всего лишь словом, когда-то, пустым и бессмысленным, пока вдруг до него резко не дошёл смысл, словно до слепоглухого человека. Трогательно — обозначает Гермиона. Больше смысла у этого слова нет. У неё вообще много смыслов появилось, у её имени. Потому что имя – влияет. Существование Гермионы в пространстве Лорда Волдеморта было противоречивым, с одной стороны грязнокровка пугала его, и дьявол шептал ему, что она может причинить вред, что она может быть опасной. Но что-то ещё внутри… что-то сопротивлялось этому шёпоту и с непреодолимой силой притягивало Лорда к девушке. Словно тот плохо знакомый ему человек, с большими серыми глазами, словно он ещё не умер, и неожиданно подал голос. Этого человека звали Том. Много лет тому назад Том утратил душу. Много лет назад, как выяснилось, не полностью, потому что какой-то её жалкий ничтожный обрубок сохранился и при контакте с душой Гермионы Грейнджер, начал кровоточить. В этом не было никакого смысла. Не было в этом Рока Судьбы и Предначертания. Была в том лишь нелепая случайность, капелька воды, сумела проточить щель в каменной кладке. Запах волос ли, мимолётные движения обветренных губ, форма лица ли или же суетность походки и мягкость интонаций; всё вместе, все эти детали, каждая чёрточка её нелепой фигуры, каждая эмоция на лице, всё это обладало огромным смыслом для останков души темнейшего мага современности; и смыслом этим стало слово «надежда». Та противоестественная тяга, влечение, которое он испытал к Гермионе Грейнджер, ослабило тиски тьмы, сжимавшей Тома Реддла в своих когтях и человеческое начало внутри лича стало крепнуть, с каждым днём всё сильнее. Оно получило надежду вдруг воскреснуть и изо всех сил жадно тянулось к девушке, яростно сопротивляясь попыткам Волдеморта задавить это чувство на корню. Поэтому через неделю яростной борьбы с самим собой, Волдеморт всё же сдался и велел Долохову привести девчонку в парк, аргументировав свой приказ тем, что за хорошее поведение он разрешил грязнокровке прогуливаться по саду, разумеется, в присутствии надзирателя. Получив задание выгулять пленницу, Долохов тут же отправился исполнять приказ. Они вышли через чёрный ход поместья, и наблюдая за мелкой сутулой фигурой, Волдеморт испытал снова это зудящее чувство. Почему-то робея, он стоял на балконе, вычурно украшенном каменными статуями павлинов, и положив ладони на широкие перила, наблюдал. Теперь он не только осязал её магическое поле, он легко мог узнать её по походке и по лицу, хотя данные детали никогда не замечал в людях, так как в целом его вообще не интересовали люди. В целом он вообще не утруждал себя тем, чтобы держать в памяти что-либо, касающееся однородной серой человеческой массы вокруг него. Гермиона Грейнджер даже не была человеком, она была грязнокровкой. И всё же. Все детали, которые касались её личности, Волдеморт теперь знал наизусть. Она казалась неожиданно ярким пятном, мазком краски, на сером полотне. Тем, за что невольно цеплялся его взгляд. Вот она идёт, чуть опустив голову, как и всегда, смотрит в землю. Что там в этой земле интересного? Если тебя вывели погулять в сад, будь добра, смотри на деревья и кусты, а не в землю. Она вся из себя какая-то мелкая, худая, как будто невзрачная, если не обращать внимания на детали. Такое лицо, чья красота кажется очевидной лишь тебе самому, что-то блёклое но прекрасное в своей блёклости. Было ли дело в этих её проклятых руках, в очертании жалобных бровей, в бледных веснушках и непослушных завитушках каштановых волос? Или дело было в её манере держаться, во взгляде и повадках, неуловимо харизматичных, притягательных. Волдеморт чувствует… много. Он никогда столько эмоций не испытывал. И вот теперь снова, грязнокровка гуляет под присмотром Долохова, и чернокнижник чувствует бешеный внутренний взрыв страха и злобы, смешанный с каким-то больным неправильным наслаждением от возможности наблюдать за девчонкой в новой обстановке, а значит подмечать новые детали. Его чувства смешанные, непонятные. Жгучее презрение и ненависть к её магловской крови; любопытство учёного, наблюдающего за интересной букашкой, желание знать о ней абсолютно всё и отслеживать каждый её шаг; что-то по-звериному бешеное и инстинктивное — желание обладать, схватить зубами за шкирку и утащить к себе в нору; и чёрная глухая злоба в те моменты, когда Долохов по-медвежьи улыбается и его дикая животная магическая аура вплетается в магическое поле Гермионы Грейнджер и взаимодействует с ним. Последнее чувство особенно сильно. И оно усиливается в тот момент, когда Долохов начинает что-то ей рассказывать. Что-то смешное, потому что она сдержанно улыбается, всё ещё глядя под ноги. Антонин кладёт руку ей на плечо и слегка наклоняет голову в бок, и Гермиона неожиданно заглядывает ему в глаза и на секунду, о чём-то задумавшись, кивает головой. Волдеморт ощущает, как злоба внутри тлеет и постепенно разгорается. Он очень хочет использовать свой дар легиллимента, вызвать к себе Долохова вечером в кабинет и выжечь в его памяти абсолютно все воспоминания, связанные с этой прогулкой, а заодно узнать, о чём они разговаривают. Чернокнижник пугается собственного желания и лишь стискивает перила, в попытке успокоить разбушевавшиеся эмоции. Долохов ничем не лучше грязнокровки, тупое русское животное, он даже не британец, что с него взять? Вот и якшается с этой девкой. Сделать ему внушение о недопустимости смешения чистой крови, и поставить на его место другого надзирателя. Потом, чуть позже — непременно. Чуть позже. Волдеморт долго ещё наблюдает, до тех пор, пока парочка не скрывается в стенах садового лабиринта.

***

Два раза в неделю Долохов выводит грязнокровку в сад. Два раза в неделю Волдеморт с маниакальным чувством тупой бессильной злобы наблюдает за этим и никак не может понять, почему ему это так неприятно. Чувство злобы, неприязни и обиды он знал хорошо – единственные эмоции, которые он ещё умел слабо испытывать, покуда не встретил девчонку. Так что он хорошо отличал эти эмоции, однако он никак не мог понять причину их возникновения. Через месяц Лорд не выдержал и подошёл к ним во время прогулки, подкрался неслышной инфернальной тенью, вынырнув из-за поворота так, что девчонка врезалась в него на полном ходу, ойкнула и упала на землю. Антонин смертельно побледнел и вытянувшись по струнке низко склонил голову, от чего сделался похожим на столб со сломанной верхушкой. В другое время Лорд бы этого сходства не отметил, потому что ему было бы всё равно но сейчас он увидел, насколько неестественно и глупо выглядел большой и неуклюжий Долохов, даром что воспитан в семье аристократов. Он вообще в последнее время стал отмечать очень много деталей; мир для колдуна словно ожил и стал осязаемым, обоняемым и красочным, от сенсорной перегрузки его мучили сильнейшие мигрени и бессонница и от этого свою былую бесстрастность он практически утратил. — П-простите, Милорд, — своим неуклюжим грубоватым голосом Долохов заикался ещё более глупо, особенно этот эффект усиливался за счёт того, что пожиратель стоял с опущенной головой. — Смотри мне в глаза, когда приносишь свои извинения, Антонин, — Волдеморт прищурился, впрочем, на своего прислужника он даже не смотрел; всё внимание рубиновых глаз было сосредоточенно на грязнокровке. Она уже успела встать с земли и тоже смотрела себе под ноги, впрочем, в отличии от Антонина, она стояла расслабленно, и вид у неё был отсутствующий, словно ничего не случилось. — Простите, Милорд! — Долохов вскинул на него свои глухие медвежьи глаза и Волдеморт почувствовал его страх. — Зачем ты извиняешься за маленькую подружку Поттера, Антонин, если это она врезалась в меня, а не ты? — Я… Милорд… — Долохов теряется, косит чёрным глазом в сторону Грейнджер, — прошу прощения за то, что не уследил за ней. — Ты не её хозяин, чтобы говорить за неё, — Волдеморт щурится, — у мисс Грейнджер есть свой голос. Чернокнижник чувствует глухое раздражение, усиливающееся от того, что девушка молчит. Гермиона, как ему казалось, со скучающим видом смотрела на свои ботинки и молчала. Он чувствовал что она тоже напугана, но теперь этот эффект перестал его радовать. По остаточным эмоциям этих двоих колдун понял, что они вели дружескую беседу. Это тупое животное — Долохов, о чём-то с ней разговаривал, и она возможно даже ему улыбалась. В последнее время Волдеморт перестал рыться в личных воспоминаниях Грейнджер, потому что сам себе отдавал отчёт в том, что им движет это странное зудящее чувство, это чувство было неправильным и маг пытался в себе его пресекать. Отсутствие регулярных сеансов легиллименции усиливало любопытство и жажду контроля, ведь Лорд теперь не знал, о чём девчонка разговаривала с Антонином. А знать ему очень хотелось. Ему хотелось знать вообще всё, что могло быть связано с ней, пускай даже и косвенно. — Простите, Милорд, — Гермиона наконец-то перестала изучать свои ботинки и подняла на него взгляд. Волдеморт не знал, что конкретно он ожидал увидеть во взгляде, направленном на него, но Гермиона, конечно была напугана, и в то же время, ему показалось, что он видит безразличие. Ей было всё равно и это злило и одновременно с этим усиливало зудящее чувство. Холодный морозный вкус её волшебной ауры действовал на него, словно мощная охладительная система: Лорд испытывая ревностное кипучее чувство злости, в секунду позабыл про это чувство, позабыл и про Долохова, неловко переминающегося с ноги на ногу, позабыл о том, что шёл сюда специально, чтобы прервать их прогулку, позабыл вообще про всё. Остались только её глаза с этими проклятыми жалобными бровями и руки, спрятанные в карманы заношенной магловской куртки. Дурацкая дешёвая куртка с металлическими заклёпками, из толстой коричнево-красной кожи, в которой Гермиону поймали в ту роковую ночь, была ей словно не по размеру, грубые джинсы были мешковатыми и подвязанными шнурком, чтобы не спадали, ботинки и вовсе больше напоминали галоши. Её одежда была омерзительной и омерзительно же была ей к лицу, усиливая зудящее чувство внутри колдуна. Волдеморт уважал только красивые причёски и строгие элегантные платья на женщинах, считая, что женщины нужны только для того, чтобы рожать детей и услаждать взоры своих лордов-мужей прекрасной внешностью. Колдун презирал любую неопрятность и небрежность в женщинах, неосознанно стыдясь своей нищей неблагополучной уродливой матери. Но сейчас у него не возникло презрения, или раздражения, скорее глухое и болезненное любопытство, желание получше рассмотреть одежду Гермионы. «Это потому что она грязнокровка, а грязнокровкам эти отвратительные тряпки к лицу, как и любая другая грязь» — Волдеморт внимательно изучал внешний облик девушки, совершенно забыв съязвить в ответ на её извинение. На мгновение он зачем-то попытался представить Грейнджер в изящном платье изумрудного оттенка, но пришёл к выводу, что платье ей не идёт, а может быть ему просто так казалось, потому что она не была аристократкой, и элегантные наряды были ей не по статусу. Лорду Волдеморту уже давно было плевать на тряпки, побрякушки и прочие мещанские заморочки, мирское его не задевало, до сегодняшнего дня, когда он почему-то вообще обратил внимание на чью-то одежду. Маг посмотрел на Долохова, чтобы обратить внимание и на его одежду тоже, но облик пожирателя показался мутным неважным пятном, и как маг не старался, понять во что конкретно одет Антонин, он так и не смог, он чувствовал лишь ауру и только. Молчание, возникшее между ними затянулось, словно почувствовав пристальный интерес Лорда к себе, Гермиона прикусила губу и тихо сказала: — Спасибо за то, что разрешили мне гулять по саду. Я вам признательна за это. — Настолько признательна, что перейдёшь на мою сторону и поможешь мне поймать своих друзей? Она вспыхнула, щёки покрылись румянцем и зудящее чувство внутри Волдеморта усилилось, он почувствовал, как сердце бешено начинает биться в груди. В последние десятилетия его жизни его пульс никогда не превышал сорока ударов в минуту, что было крайне неестественно для нормального человека и абсолютно нормально для лича. Сейчас его сердце билось быстро и с непривычки магу было очень некомфортно, если не сказать — плохо, однако понять это по его лицу было невозможно. — Нет? — он широко оскалился в ухмылке, хищно блеснули треугольные, как у акулы, зубы. — Чтож тогда придётся тебе услужить мне как-то иначе, девочка. — Постирать вашу мантию? — по тону было совершенно очевидно, что Гермиона не язвит, и не шутит, а говорит совершенно серьёзно. — Моя мантия кажется тебе недостаточно чистой? — маг по-змеиному вытянул шею, и чуть наклонил голову в бок. Грязнокровка стала пунцово-красной и почему-то это доставило Лорду удовольствие. Он ниразу не видел грязнокровку настолько смущённой. — Она выглядит очень опрятной, Милорд, — прошептала девушка. — В таком случае в стирке она, очевидно не нуждается, — колдун пожал плечами, — я найду способ, которым ты, в силу своих невысоких умственных способностей, сможешь услужить мне в благодарность за мою милость, грязнокровка. — Да, Милорд, — пунцовый румянец с её щёк моментально сошёл, сменившись нездоровой бледностью; очевидно, представила себе, насколько жестоким и опасным может быть этот «способ» и испугалась сильнее. Теперь уже, наверное, не рада, что гулять по саду разрешили. Почему-то это разозлило Волдеморта. Он не собирался взимать с грязнокровки плату за своё решение, просто всё это к слову пришлось и она сама была виновата, нечего так краснеть. — Начнём с прогулки, — совершенно неожиданно сказал Волдеморт, — составь мне компанию, грязнокровка. — Да, Милорд, — Гермиона прикусила губу сильнее и побледнела уже настолько, что кажется вот-вот была готова упасть в обморок. Зачем он вообще это делает? Всё внутри Волдеморта протестовало против собственного же глупого решения, но зудящее чувство стало жгучим в момент, когда он, сам себя не контролируя, неожиданно протянул девушке руку и она, противясь страху и отвращению, неуверенно вложила свои тонкие пальцы в его широкую бледную ладонь. Рука у неё была горячая и сухая и такая… Настоящая, правильная. Такая, какую не хотелось отпускать. Живая и... исцеляющая. И всё, что внутри Волдеморта протестовало, всё это вдруг затихло, покорно повинуясь горячему прикосновению. Антонин так и остался стоять со склонённой головой, когда они вдвоём удалились в сторону лабиринта. Сперва они шли молча, Гермиона снова глядела себе под ноги, Волдеморт глядел по сторонам, опустошённый ощущением её ладони, зажатой в своей, изредка он косился на Гермиону — она чувствовала неловкость, колдун видел это, и его это забавляло отчасти, и отчасти раздражало, потому что он сам не знал чего ради пригласил на прогулку грязнокровку. Глупый поступок, лишенный логики, на первый взгляд, на самом же деле преследовал цель снова с ней проконтактировать. Волдеморт чувствовал, что несдержан, понимал, что идёт на поводу у своих странных нелепых желаний и… ничего не мог с этим сделать. Он мог лишь наблюдать за собой со стороны, как посторонний зритель, который лишён возможности влиять на сюжет и может только смотреть. — Развлеки меня, грязнокровка, — властный холодный голос, от которого кусты садового лабиринта покрывались инеем, ни на йоту не выдал кипящих внутри Лорда эмоций. Гермиона вздрогнула и невыразительно спросила: — Как я могу вас развлечь, Милорд? — Расскажи мне что-нибудь. — Я не обладаю никакой информацией, которая могла бы быть для вас интересной. — Разумеется, — он пожал плечами, — тебе придётся придумать что-нибудь, что могло бы меня заинтересовать, иначе зачем ты нужна? По уровню владения волшебством ты хуже любого чистокровного мага, по способностям прислуживать и убираться ты значительно уступаешь домовым эльфам. Нет ничего, в чем ты была бы лучше других. — Но это не так! — сдерживаемые нотки злости промелькнули в голосе Гермионы, её рука дрогнула, и Волдеморт почувствовал предвкушение, от того что сумел пробить брешь в каменной стене её самообладания. — Не так? — он в притворном наигранном удивлении вскинул брови. — Я не слабее любого чистокровного слизеринца! И свой шрам на щеке, между прочим, Долохов получил от меня! Упоминание Долохова отозвалось злостью внутри Лорда и обманчиво мягким голосом он спросил: — Вот как… значит, ты самонадеянно считаешь, что можешь потягаться в битве даже со взрослым чистокровным волшебником, девочка? Волдеморт хищно осклабился и почувствовал, как внутренности Гермионы сжались от ужаса. Подумала, что он нападёт на неё и заставит сражаться? Нелепо и смешно. — Как глупо, — маг цокнул своим раздвоенным языком, — твоё самомнение для грязнокровки неподобающе завышено, если ты решила, что я удостоил бы тебя чести сражаться со мной на дуэли. Густой румянец снова заалел на бледных девичьих щеках, и снова тугая волна удовольствия прошла через внутренности Волдеморта, его змеиный язык беспокойно затрепыхался, когда девушка севшим голосом ответила: — Я предпочла бы избежать подобной чести. — Почему же? — с любопытством спросил колдун, — ведь это бесценный боевой опыт. — Боюсь даже представить, насколько омерзительное и жуткое проклятье вы могли бы наслать на меня и чем это обернулось бы в итоге. Омерзительное и жуткое. Волдеморт усмехнулся и неожиданно ему действительно стало весело, настолько на сколько он в принципе мог испытывать эту эмоцию. Высокий холодный смех раздался внезапно, и звучал, словно разбивающееся стекло; Гермиона вздрогнула; колдун слегка склонил голову, и вальяжно ответил в конец сбитой с толку девушке: — Мне было бы достаточно простого «инкарцеро» если бы я хотел, чтобы дуэль окончилась без смертельного исхода, и «авады», если бы ты мне надоела, девочка. Нет нужды придумывать что-то «омерзительное и жуткое». Гермиона в ответ промолчала, и Волдеморт продолжил: — Чести сражаться со мной на дуэли, ты конечно не заслуживаешь. Но дуэлью это и не будет. В холодных красных глазах сверкнул пугающий недобрый огонёк, когда совершенно неожиданно колдун протянул свою волшебную палочку Гермионе. Она растерянно уставилась на чёрную рукоять, пытаясь понять что от неё требуется. — Сумеешь задеть меня хотя бы один раз, — сказал Лорд, глядя свысока на свою пленницу, — получишь свободу. — Но вы же остаётесь без оружия, отдав свою палочку мне. Он расхохотался теперь уже действительно искренне. Грязнокровка вновь покраснела и потупила взгляд. Она нахмурилась и прикусила губу, пытаясь очевидно понять, где же тут спрятан подвох и не заберёт ли он своё слово обратно, если она действительно вдруг сумеет его задеть. — Очень самонадеянно с твой стороны, грязнокровка, думать, что мне нужно оружие против тебя. Так ты принимаешь мой вызов? — Ваша палочка не станет меня слушаться, мистер Волдеморт. — Ты принимаешь мой вызов? — с нажимом повторил колдун, проигнорировав неподобающее фамильярное обращение к себе и тот факт, что она посмела назвать его имя. Он внимательно смотрел, и девушке ничего не оставалось, кроме как взять его палочку в руки. Она соскучилась по колдовству, Лорд сразу это увидел: в тёмных с поволокой, глазах, загорелся нездоровый алчный огонёк и лёгкая волна волшебного всплеска прошла через тело Гермионы, от чего палочка чернокнижника в её руках засветилась и выбросила в воздух сноп искр. В ту же секунду, не медля, она метнула в него «депульсо» — Волдеморт с лёгкостью увернулся. И начался танец. Гермиона двигалась неплохо, быстро, уверенно, легко. В её поступи не было тяжести, она оказалась достаточно стремительной; её стиль был жалящим, короткие быстрые выпады, и отменная реакция. Волдеморт успел проанализировать её тактику за минуту и сделал вывод, что для грязнокровки она была неплохо натренирована. Разумеется, недостаточно для того, чтобы хотя бы одно заклинание хотя бы сумело приблизиться к магу. Невербальные щиты ему даже ставить не приходилось, было достаточно просто уворачиваться, временами используя технику полёта. Его палочка её слушалась, вот ещё что. Покорная и пластичная, словно глина, она исполняла волю Гермионы, словно чувствуя отношение Волдеморта к девушке. Выпад — «депульсо» — шаг в сторону и вот уже Лорд материализуется прямо позади Гермионы и дышит ей в шею, щёлкая своими треугольными зубами в сантиметре от кожи. Девушка взвизгивает, распаляется, вся изворачивается, чтобы запустить в него чем-нибудь помощнее, на что он ухмыляется в ответ, неожиданно подхватывает её и взмывает высоко в небо. Она громко вопит, дёргается, на что в ответ он просто разжимает руки и скидывает её вниз, подхватывает в метре от земли; снова взлетает, сквозь густые облака, вверх, и снова скидывает, но на этот раз грязнокровка успевает замедлить своё падение, плавно приземляется на ноги и сразу же кидается в сторону, уворачиваясь от очередной его попытки захвата. Столп огня вырывается из кончика волшебной палочки, Гермиона направляет пламя в небо, в попытке сбить противника, но тщетно. Чёрный дым исчезает, а потом колдун снова материализуется позади неё, дёргает за кудрявую непослушную прядь разметавшихся волос, и снова исчезает. Это похоже на игру кота с мышью. Волдеморту становится весело, а Гермиона словно из ступора выходит. Чернокнижник это хорошо видит: всё лицо у неё раскраснелось, глаза горят, она пыхтит от усердия, полностью погрузившись в битву. Азарт, месяцами сдерживаемая ненависть и отчаяние, жажда колдовать — у грязнокровки кровь горячая, кипящая. Фон её магического поля становится плотным, к морозному запаху примешивается запах озона и воды, Волдеморт вдыхает его — приятный. Ему нравится смотреть на попытки грязнокровки задеть его, и неожиданно нравится, когда он отмечает грамотные ходы, когда она придумывает находу какую-нибудь хорошую тактику, чтобы атаковать. Его должен раздражать тот факт, что грязнокровка в действительности талантливо владеет боевой магией, но его это не раздражает, а почему-то вызывает чувство удовлетворения. Час пролетает незаметно, и Гермиона начинает выдыхаться, двигаться медленней — выносливости ей явно не хватает, как и резерва магических сил, поскольку истощается он достаточно быстро. Девчонка тяжело дышит, смотрит на него исподлобья, когда Лорд небрежным движением руки заставляет свою палочку вернуться к себе в руки. Проиграла. Колдун усмехается одними губами — ну ещё бы. — Для грязнокровки ты неплохо натренирована, девочка, — говорит Волдеморт, вертя волшебную палочку в своих длинных тонких пальцах, — но только для грязнокровки. Ты выдохлась за час, значит твои энергетические резервы непростительно малы. Впрочем это неудивительно. Откуда у магловского отродья возьмутся обширные резервы? Она смотрит, злобно — в тёмных глазах плещется ещё не успевшая выветриться боевая ярость. Вьющиеся пряди прилипли к вспотевшему лбу, щёки раскраснелись. Волдеморт видит, как Гермиона медленно облизывает пересохшие губы – у неё влажный розовый язык, маг смотрит, не может никак оторвать взгляд. Жгучее чувство внутри него снова становится практически невыносимым. Сердце ускоряет темп, в ушах шумит, и ему приходится спрятаться за окклюменционные щиты, чтобы сохранить каменную маску на своём лице. — От вас это звучит как комплимент, — она щурится, сдувая налипшую на лоб прядь волос. Звучит дерзко, нагло. Волдеморту нравится. Он плавно приближается к девушке, она не отшатывается, стоит, широко расставив ноги, всё ещё распалённая и злая. Красивая. Это слово некстати приходит в голову Волдеморту и он с каким-то странным благоговейный ужасом произносит его одними губами, неслышно. Красивая. Он никогда раньше не думал о ком-то вот так. В таком контексте. Он в принципе никогда раньше не владел этим странным словом, не использовал его, точно так же, как и слово «трогательно». Ему была неведома красота, мир для него всегда был серым, холодным и пустым. В его мире не было красоты. И сейчас Лорду было странно осознавать смысл этого слова, которое он открыл для себя — его значение. Слово «красота» обозначает грязнокровку. Оказывается это слово не пустое, у него есть значение. Красивая. Маг подходит к девушке практически вплотную, плавно обходит её, как хищник жертву, разглядывает, изучает, протягивает руку и зачем-то трогает волосы, они наощупь мягкие и пушистые — приятно. Это слово он тоже раньше никогдаа не использовал по отношению к людям. Гермиона вся напрягается, чувствуя монстра за спиной, Волдеморт чует её страх, ощущает, как её магическое поле сжимается от ужаса. Это не то что ему нужно сейчас, её страх не нужен. Он хочет, чтобы она подольше оставалась вот такой вот злой, распалённой и дерзкой, но момент быстро проходит, Гермиона берёт себя в руки и снова между ними встаёт каменная стена её отчуждённой вежливой лжи. И когда Волдеморт заглядывает Гермионе в глаза, то видит в них лишь равнодушную апатию. — Тебе удалось развлечь меня, девочка, — он щурится, и совершенно неосознанно грязнокровка щурится в ответ, что заставляет Лорда снова усмехнуться, — это похвально, я не стремлюсь уничтожать тех, кто может быть мне полезен. Ты можешь быть полезной. Значит… тебе не следует меня бояться, до тех пор, пока ты хорошо служишь. Ей не следует его бояться. Не следует. Сегодня он узнал, что такое красота. И он не хочет уничтожать красоту. Гермиона этого конечно не могла знать того что творится внутри красноглазого демона, внутри этого каменного идола с нечеловеческим лицом. Она испытывала страх и теперь, однако что-то дрогнуло в её взгляде — сдержанное удивление, вопрос. Гермиона Грейнджер плохо знала Лорда Волдеморта, но даже она поняла, что его поведение по отношению к ней странное и неправильное: она должна его бояться, она не может быть ему полезной, потому что она грязнокровка и враг. – Посмотрим, как ты сразишься с кем-то менее могущественным, чем я, – сказал Лорд, в ответ на её немой вопрос. – Сегодня вечером, во время ужина, ты развлечёшь моих гостей, вместе с Драко Малфоем. При упоминании Драко, взгляд её становится жёстким, волчьим – Волдеморт видит ненависть, и эта ненависть болью тупой и тянущей отзывается внутри. Сердце его начинает биться в горле, когда Гермиона равнодушно кивает головой и отвечает: – Да, Милорд, как вам будет угодно. – Ступай к поместью, – сухо сказал колдун, – Антонин проводит тебя в твою комнату и вернётся за тобой вечером. «Мистер Волдеморт» – так она сказала ему. И это звучало лучше, чем «Милорд» из её уст. Он должен был вырвать ей язык за дерзость, но он лишь почувствовал глухое раздражение когда позже Гермиона назвала его «Милордом», может быть потому что на самом деле он не был её Лордом? Она ему не принадлежала, хоть и была покорной. Она вообще никому не принадлежала. Красота не может принадлежать кому-либо, или может? Даже её ненависть была направлена не на него, Волдеморт это понял и это тоже оказалось почему-то неприятно, словно он хотел бы, чтобы грязнокровка ненавидела только его, чтобы эта её эмоция принадлежала только ему. Малфой, да и любой другой Пожиратель не может сравниться с Лордом Волдемортом по уровню значимости – он и только он главная и основная причина, начало всему и конец, и принадлежать грязнокрвка должна лишь ему. Так будет.