пепел

Рыцарей страшных Длинный кортеж гарцует. Трон карнавала, Всадников безголовых Король — ты и только ты.

Он обещал её наказать — Волдеморт всегда выполняет свои обещания. Но ему приходится потратить целую неделю на то, чтобы решиться, потому что та их дуэль с Малфоем стала для мага настоящим испытанием. Не в том смысле, что он боялся, будто щенок сумеет убить грязнокровку, это было абсолютно исключено из возможных вариантов развития событий; его собственная магия, дьявольским, в своей непробиваемости, щитом, отбила бы любое проклятье, пускай и саму «Аваду». Он бы не позволил, о нет. Он бы не позволил, даже если бы захотел, чтобы Малфой её убил. Он бы просто не смог противостоять самому себе, вот в чём была беда. Его злейшим врагом стал он сам. Самым сложным испытанием в той дуэли стала Гермиона. В тот момент, когда она сказала, что отказывается ненавидеть Драко Малфоя, в тот момент, когда отказалась продолжить бой, внутри Волдеморта словно что-то умерло. Он сам не знал, что именно, но у него возникло ощущение, будто из него все внутренности изъяли. Он должен был обрадоваться тому, что Драко грязнокровке оказался безразличен, но вместо этого он испытал глубокую досаду и страх. Была ли то гибель призрачной, абсолютно неосуществимой надежды на то, что Гермиона Грейнджер могла бы добровольно стать его соратницей в будущем? Думал ли он, что сумеет опустить её с небес во тьму глубин? Думал ли, что есть шанс выйти из этой войны, не запачкав рук, и не потеряв так полюбившуюся ему игрушку? Насколько осязаемой была эта тень нелепой надежды? Волдеморт убеждал себя в том, что он и не думал об этом, и не помышлял, но он себе лгал и делал это очень неумело. Он не сможет её сломать, не убив, вот что он понял. Не сможет запятнать тьмой, не сможет вылепить из неё куклу по своему образу и подобию. А значит, красота всё ещё никому не принадлежит и не будет принадлежать никогда — ему, в том числе. Он смог обмануть смерть. Но он никогда не сможет обмануть жизнь, вот в чём проблема. — Вы вызывали меня, Милорд. Она никогда не спрашивала, просто констатировала факт. И она в последнее время никогда не стучала в его дверь, просто входила внутрь кабинета, прекрасно зная, что Волдеморту не нужен стук, чтобы услышать её и почувствовать задолго до того, как она появится на нужном этаже особняка. — Ты знаешь зачем. Он тоже не спрашивал, потому что Гермиона Грейнджер оказалась очень догадливой ведьмой. Она оказалась гораздо догадливее, чем его слуги, может быть потому, что сама слугой не являлась. Это сперва у Лорда в голове тоже никак не укладывалось: вроде выполняет его приказы, учтиво себя ведёт, испытывает трепетный ужас при встрече, но не служит, не является слугой — он это чувствовал и никак не понимал. А потом понял, что служение вообще никак не было связано с исполнением его приказов. Это было связано с духом в первую очередь и с тем, что из разного теста они были слеплены, вот и всё. Просто душой она была где-то вообще не здесь, не с ним, его идеи не разделяла и внутренне оставалась свободной. Как? Волдеморт не знал. Он мог бы попытаться сломать её, превратить в забитую бледную тень самой себя, ведь он был мастером пыток, но он не хотел, вот в чём был смысл. Ему не хотелось, потому что сломленная Гермиона Грейнджер уже не была бы Гермионой Грейнджер. Попытаться насильно присвоить дикую, никем не обузданную красоту себе — обозначало просто погубить её, но не приручить и не оставить рядом с собой надолго. Навечно. Он хотел бы оставить её рядом с собой навечно. — Да, Милорд, — она смотрит в пол, и на этот раз Волдеморт не говорит ей смотреть ему в глаза. Он не хочет смотреть ей в глаза. И ему совсем не нравится видеть, как её мелко потряхивает, и как она прячет руки в карманы куртки, чтобы скрыть тремор. Он обещал, а значит, он должен исполнить обещание. Грязнокровка посмела ослушаться его приказа, грязнокровка должна понести за это наказание, иначе его слово перестанет быть законом. — Подойди, — он не встаёт из кресла, потому что чувствует противную слабость в ногах и боится, что она заметит. Грязнокровка медленно подходит, и дыхание её становится частым настолько, что колдун это слышит. Её жалкое сердчишко заходится бешеным темпом в груди. Коленки трясутся. Но она молчит, даже не всхлипывает, видимо, настроилась терпеть, потому что знала, что её ждёт. Знала… Волдеморт сам не знал, а она знала. А он смотрел на неё и думал, что делать. Самым простым наказанием был бы «круциатус», но он не сработал — колдун попытался наложить его на девчонку невербально, когда она только вошла, чтобы проверить и проклятье не сработало. Потому что, видит этот чёртов мёртвый старик Дамблдор — он не хотел причинять этой наглой девице боль. Его собственная магия отказывалась подчиняться. Узнали бы про это Пожиратели Смерти, решили бы, что кто-то просто принял оборотное зелье и стал их Лордом. Он не мог… Но «круциатус» был самым простым вариантом. Любые другие пыточные заклинания могли покалечить её необратимо — Лорду этого не хотелось. И если он даже взмахом палочки не был готов причинять ей боль, не нанося видимых увечий, то разве же он смог бы сделать это с помощью иглы, ножей или раскалённого железа? Да он скорее себе бы что-нибудь на теле выжег, чем ей. Когда он это понял, колдун и сам не знал. Но пытать Грейнджер он не хотел изначально. Сперва просто не видел в этом смысла, считал, что она слишком слабая и ничтожная, да и выбивать из неё информацию было незачем — он всё увидел и прочитал с помощью легиллименции. Не видел смысла изначально, а потом понял, что и не может — плохо становится, словно себя самого пытать собирается. «наказание вовсе не обязательно должно быть пыткой, Том, ты ведь умный, придумай что-то другое», — сказал призрак Дамблдора в его голове. «да пошёл ты, глупый мерзкий старик!», — ответил ему Лорд. Он смотрит на Гермиону, в красных, глубоко посаженных глазах что-то дрожит, плавится — девушка не видит, к счастью, или к сожалению. Он концентрируется, направляет на Гермиону волшебную палочку и произносит одними губами: — Круцио. Это не работаетнеработаетнеработает! — Круцио! Он направляет всю свою внутреннюю силу внутрь палочки, древесина трещит, словно лопнет вот-вот. Лорд переламывает себя, перемалывает свои чувства, как жерновами зерно. — Круцио! Гермиона стоит низко опустив голову, не дышит. — Круцио! — кричит Волдеморт, заставляя девушку вздрогнуть от неожиданности. — Мерзкая грязнокровка! Я сказал: Круцио! Гермиона с силой сжимает кулаки, ногти впиваются в кожу, и на пол капает кровь. Её трясёт, но она всё ещё молчит. Упрямая, гадкая тварь. Если бы она только попыталась, нет… если бы она только намекнула: попробовала бы умолять, просить о пощаде, оправдаться хоть как-то, сделать хоть что-то, закричать, сказать, что больше так не будет, проклясть его в конце концов. Но она молчит и Волдеморту кажется, что эта тишина действует на него хуже любого «круциатуса». Он взбешённой тенью вскакивает из кресла, хватает Гермиону за горло и стискивает, душит несколько секунд, а затем отшвыривает назад. Девушка нелепо спотыкается и падает на пол, сразу же начинает кашлять и судорожно хватать ртом воздух. Губы у неё прокушены и тоже кровоточат. Она поднимает на него глаза. Смотрит. Должно быть, видит что-то: трещину в каменной маске языческого идола, дрожь в руке, сжимающей волшебную палочку, человека. За маской спрятан человек и Лорд может поклясться, что эта проклятая ведьма заметила его, увидела, опознала безошибочно и точно. Ему начинает казаться, что она всё знает. Что она это делает специально: сводит его с ума, приходит во снах и уничтожает каждый день раз за разом. И от этого он бесится, шипит, словно взъярённая змея, направляя на неё волшебную палочку: — Круцио! Звук произнесённого вслух проклятья сопровождается громким, оглушающим воплем. Наконец-то сработало! Всё ещё не так плохо! Он умеет ненавидеть! У него есть шанс спастись! Гермиона выгибается дугой, вцепляется с силой ногтями в мраморный пол и кричит так, словно вот-вот сейчас себе голосовые связки повредит. Крик этот пронзающей болью отдаётся внутри Волдеморта, словно его же собственное проклятье каким-то нелепым образом отражается от зеркала и задевает его. Дрожь в руке, сжимающей волшебную палочку, становится неконтролируемой. Крик Гермионы отрезвляет и моментально сила проклятья гаснет, и практически сразу же оно вновь перестаёт работать. — Круцио, — тихо повторяет Волдеморт, уже зная, что это бесполезно. Ненадолго же его хватило. И кто из них двоих настоящее ничтожество? Трясущееся тело сжимается комком на полу. Она обхватывает руками себя за плечи и подтягивает колени к груди, скулит, всхлипывает, не видит, как Волдеморт роняет свою волшебную палочку и делает два шага назад. Он отступает от неё, а смотрит с ужасом, словно свой собственный труп увидел. Отступает шаг за шагом до тех пор, пока спиной не упирается в стену. Он лгал, пытал и убивал — много, не счесть. И никогда, ни единого раза он не ощущал себя так, как теперь. Словно всё то чувство ужаса и сожаления, которое он должен был испытать за убитых им ранее людей, он испытал вдруг сейчас. На него обрушилась настоящая лавина эмоций, доселе никогда им не познанных, чуждых и неясных. — Твоё наказание закончилось, грязнокровка. Что-то, видимо, в этот момент было не то в его голосе — он сам не слышал, оглушённый лавиной душевной боли. Но Грейнджер услышала. Она посмотрела на него мутными от боли глазами и вздрогнула, на лице промелькнуло удивление и неверие. Девушка не могла встать, потому что ещё не отошла от последствий после «круциатуса», поэтому смогла лишь сесть, снова подтянув колени к груди. — Это из-за того, что вы д-давали м-м-мне с-свою волшебную палочку д-для д-д-дуэли, мистер Вол-Волдеморт? — заикаясь спросила Гермиона. Она, конечно же, заметила. Догадливая и внимательная дрянь. Конечно заметила. Он тут так трясся и орал, что его бессилие было слишком очевидным, любой бы заметил. «Мистер Волдеморт» Словно эта дрянь знает, куда его ударить, знает, где в чешуе василиска есть слабое место, куда можно воткнуть копьё. А может, она действительно знает? Может, она всё это подстроила каким-то хитрым способом? Может она заранее знала, что проклятье не сработает и он ничего не сможет сделать? Смотрит. Наморщила свои жалобные брови, и губёнка нижняя дрожит. Жалкая тварь. Невыносимая жалкая тварь. — Нет, глупая ты девочка, — ответил ей Волдеморт, всё ещё тихо и как будто немного опустошённо, — дело не в этом. — Тогда в чём? Он вдруг опустился на колени рядом с Гермионой, протянул руку и принялся стирать капли крови с её подбородка. Она дрожала вся, то ли от последствий круциатуса, то ли от омерзения, ну и пускай. Зато ему хорошо. Ему нравилось дотрагиваться до её кожи, нравилось сидеть рядом и просто быть. — Просто я сегодня немного не в форме, поняла? — Вы продолжите наказание позже? — спросила она, на выдохе. — Если ты и дальше будешь оспаривать мои приказы — непременно. — Простите, мистер Волдеморт. — За что? — За оспаривание приказов. — Почему ты… — он скривился, говорить теперь было трудно, потому что в горле вдруг ком встал, — почему ты позволяешь себе называть меня так? — Мне показалось, что вам как будто это… как будто вы были не против, — Гермиона отвела взгляд, но колдун схватил её за подбородок, с которого только что стирал кровь, и заставил смотреть себе в глаза. — Почему ты так решила? — Я… я не знаю. — Ты не можешь знать, что мне нравится или не нравится. — Значит, я ошиблась? — в её голосе слышалось разочарование, фальшивое ли или настоящее. — Что ещё мне, по-твоему, нравится? — ответил он вопросом на вопрос. — Это прозвучит излишне вульгарно, — Гермиона слегка выпятила нижнюю губу в детском упрямом жесте. Волдеморт не удержался и провёл по ней подушечкой большого пальца — его жест казался почти интимным и Гермиона смутилась. По её щекам бежали слёзы, и ему хотелось ей что-то сказать, но он сам не знал что. Он хотел хоть как-то выразить свои эмоции, хотел, чтобы она поняла, что он не хотел причинять ей боль, но был вынужден. Он хотел сказать… прости. Странное слово. Ещё одно слово, которого он никогда не знал раньше. Слово, которое здесь совершенно бесполезно — этому слову здесь не место. И всё же оно пеплом оседало на кончике языка, невысказанное и мёртвое. Он смотрел на Гермиону, пытался понять её эмоции и снова сталкивался с безразличием. Да, грязнокровке было страшно и больно, но в то же время она как будто и не была на него обижена. Может быть, потому что ей и не на что было обижаться: чего ещё могла она ждать от кровожадного демона? Если бы она обиделась, то тем самым выразила бы своё личное отношение к нему, показала бы, что он её разочаровал, что она от него не ожидала такого поступка, а значит, он был для неё кем-то, а не просто абстрактным злом и пустым местом. Волдеморт вдруг понял, что хотел бы, чтобы Гермиона обиделась на него. Хотел бы, чтобы она не ожидала от него зла и чтобы зло это глубоко её ранило и задевало бы. Он хотел бы, чтобы страдал не он один, чтобы ей тоже было не всё равно. Это желание, до сих пор смутное и туманное, теперь стало ощутимым и совершенно понятным. Лорду Волдеморту хотелось быть важным и нужным для Гермионы Грейнджер. — И всё же? Что мне, по-твоему, нравится? Вопрос его звучал рассеянно и механически, как всегда, но на этот раз причиной механичности становилось не его бесстрастие, утраченное Лордом с появлением в его жизни Гермионы. Причиной становился тот шквал внутренних пугающих эмоций и мыслей, которые он испытывал. Он был так глубоко погружён в этот шквал, что появись здесь сейчас Гарри Поттер и спляши перед ним хайланд, он вряд ли заметил бы. — Вы любите читать книги, исследовать непознанное, подчинять, властвовать и гладить змей. — Гладить змей? — он обозначил удивление, приподняв безволосые дуги бровей. — И вам нравится преподавать. — Возомнила себя очень проницательной, грязнокровка? — Всего лишь ответила на ваш вопрос, сэр. — Твоё наказание закончено, ты можешь идти, — Волдеморт наконец-то отпустил её подбородок и поднялся с колен, только начав осознавать, насколько неподобающе своему статусу ведёт себя сейчас. — Я могу задать вам вопрос, мистер Волдеморт? Грязнокровка, похоже, осмелела, и Лорд не был уверен, то ли его это восхищает, то ли раздражает. Он её «круциатусом» приложил, а она ещё спрашивать что-то пытается. У него внутри всё перекорёжилось от собственного поступка, а ей плевать. Ему плохо, и ей тоже плохо. Хоть в чём-то они совпали. — Пожалуй, можешь. — Я угадала хоть в чём-то? Он минуту молчал, раздумывая, а потом слегка наклонил голову вбок и ответил: — Мне нравится преподавать. — Тогда почему вы не стали профессором? — Я пытался, — он пожал плечами, — но как-то не сложилось. — Жаль, — Гермиона упёрлась ладонями в пол и стала тяжело подниматься, ноги её не слушались и дрожали. Комната погрузилась в молчание. Волдеморт нахмурился; он молча, с затаённой тревогой наблюдал за тем, как Гермиона медленно ковыляет к двери. Невысказанные слова, пеплом осевшие на языке, казалось, жгли и причиняли боль. И поэтому, когда Гермиона уже взялась за дверную ручку, чтобы выйти наружу, туда, где её ожидал Долохов, Волдеморт тихо ответил: — Да, мне действительно жаль. Голос его звучал человечески.

***

Кого конкретно в тот день он наказал: Гермиону или себя? Если бы у Волдеморта был ответ на этот вопрос… Если бы он вообще хоть что-то мог себе объяснить, хоть как-то оправдать собственную неожиданную слабость — но он не мог. Он оказался абсолютно беспомощным перед постигшим его проклятьем. Ему было физически плохо от того, что он пытал Грейнджер с помощью непростительного заклинания. У него никогда раньше не дрожали руки, и никогда раньше он не испытывал мук совести. Ночью он не смог уснуть, утром не смог работать. Он покинул поместье Малфоев и два дня летал над Англией бесплотным чёрным дымом, пытаясь сбежать от своих эмоций. Но побег этот был тщетным: Волдеморт мог убежать от смерти, но не от самого себя. Ком в горле не проходил, а тяжёлое, болезненное чувство в груди лишь усиливалось, оно истощало его и уничтожало. Волдеморт вернулся в поместье на третий день и заперся в своей комнате. Он размышлял, пытался понять, что ему делать дальше. Измученное сознание не находило способа решить проблему. Он в ловушке. Он в лабиринте, из которого нет выхода. Он может погрузить мир в хаос. Он может открыть те двери, к которым не существует ключей. Может погрузиться в глубь мироздания и познать священные тайны бытия, саму суть магии. Единственное, чего он не может, — жить. Но он привык. Он давно уже не живёт. Но раньше эта «нежизнь» не казалась ему мучительной, теперь же, когда он узнал, что такое красота, он вдруг понял, в какой беспросветной и глубокой бездне находится, и как страшно и бессмысленно его будущее, настоящее и прошлое. Он никогда не узнает, что такое любить её и быть ей нужным. Он не может быть без неё и не может быть с ней. Он не может её убить но и отпустить тоже. Сама мысль о том, чтобы лишиться Гермионы, остаться в одиночестве, приводила Лорда в состояние тяжёлой и мучительной тоски, от которой хотелось выть. И как долго он не держал бы грязнокровку подле себя, однажды её не станет, потому что она — смертная. И никогда, ни в одной из возможных существующих Вселенных, он не будет для неё важным и нужным. Война отнимет всё и ничего не оставит после себя, кроме пепла и пустых сожалений. Волдеморт вдруг вспомнил, что когда-то действительно хотел быть кому-нибудь нужным. Когда-то очень давно. Теперь все его планы казались Лорду пустыми. Всё — тщета и суета. Всё неважно. Зачем он вообще жил? Зачем существовал его разум — беспокойный, мятущийся и вечно что-то ищущий? Откуда взялась сосущая внутренняя пустота: была ли она там всегда, или образовалась позже, и если образовалась позже, то почему, и как так вышло, что он этого не заметил? Лорд не мог вспомнить, о чём мечтал в юности, не мог вспомнить, для чего вообще начал весь этот сложный и страшный путь бессмертия — двигал ли им страх или жажда хоть как-то заполнить пустоту, поселившуюся в душе? Какой была для него конечная цель, и была ли она? Было ли в его существовании хоть что-то хорошее, или Гермиона Грейнджер оказалась единственным «чем-то хорошим»? И почему она появилась в его жизни только сейчас, почему не раньше? Почему не тогда, когда он ещё не зашёл слишком далеко? Ведь встреть он её тогда, на перепутье, и всё было бы иначе в его жизни. Всё имело бы смысл. Неужели это и есть тот самый путь, о котором когда-то говорил ему старик Дамблдор? Неужели этот путь открылся ему лишь под конец, когда ступить на него уже невозможно? Волдеморт вдруг понял, что он хотел бы спросить. Хотел бы поговорить с Дамблдором, чтобы узнать хотя бы у него, попросить дать совет. Но Дамблдор был, как назло, мёртв, и впервые за всё время чернокнижника это нисколько не радовало. Больше в жизни у него никого и не было. Не было больше ни одного человека, который помнил бы его и знал в прошлом, человека, который видел бы в нём Тома Реддла, а не демона с красными глазами. Он был совершенно один, и никто не мог ему помочь. Отчаянье стискивает его душу так, что дышать становится трудно и в этот момент комната погружается в кромешный мрак. Тени, покинувшие своё вместилище, беснуются и мечутся по углам, как разъяренные тигры. Волдеморт стоит на коленях, на полу, посреди комнаты и смотрит в темноту. Он обхватывает голову ладонями и чувствует, что его мелко потряхивает, словно изнутри он вибрирует и разрушается, кирпичик за кирпичиком. Что-то горячее и едкое оседает на губах. Невысказанные слова сожаления. Пепел. — Нет, нет, нет! Он говорит это не себе, а кому-то, кто находится сейчас в комнате. В голове черно и глухо. Чернокнижник с трудом раскрывает глаза, понимая, что тело не слушается его. Холодные когтистые лапы стискивают его изнутри, но Волдеморт никак не реагирует на это, лишь продолжает смотреть в пустоту, две красные точки горят в темноте. — Прошу… — он почти умоляет. — Ты заблудился, Том… — шепчет Альбус, — Ты не видишь, где настоящий враг… — Лжец! — рявкает Лорд, и тени, пробужденные этим ревом и взбудораженные предчувствием щедрого подношения, со всех сторон набрасываются на него, отшвыривая его прочь — к стене; окна разбиваются от мощного выплеска энергии. Ничего не понимая, Волдеморт пытается подняться, упираясь ладонями прямо в усыпанный стеклянными осколками пол, но только кривится от боли. Голова трещит, в мыслях — эхом отдаются вопли сотен тысяч бесов, словно бы он среди них… Никогда раньше не чувствовал он ничего подобного, никогда раньше не было ему так… страшно и больно? Он понимает, что попал в ловушку, из которой нет выхода. — Гермиона. Её имя звучит, как заклинание, Волдеморт, упираясь ладонями прямо в осколки, тянет его, словно пьёт из чаши амброзию — нежно. Шелест парселтанга. Её имя на парселтанге звучит, как имя богини. Нежность — ещё одно слово, одно из многих, слово, которое раньше было ему неподвластно, слово, которое теперь Гермиона открыла для него. Он не должен был вообще её наказывать, потому что она не заслуживала наказания. Он не должен был причинять ей боль — единственному живому существу, которое смогло открыть для него истинный путь. Единственному живому существу, которое стало дорого ему. Он не имел никакого права так варварски поступать с красотой. Он испугался своей реакции на Гермиону, испугался за свою репутацию, за силу своего слова, будто бы оно хоть что-то значило по сравнению с ней. Этот поступок был самым трусливым и гадким в его жизни и он возненавидел себя за это. Он должен был поступить совсем иначе, но в очередной раз совершил ошибку. Красоту нужно оберегать и защищать, потому что мир без красоты — это бездна. И с недавних пор Волдеморту перестало нравиться существование в этой бездне, с недавних пор он перестал желать погрузить в эту бездну весь мир. — Гермиона, прости меня, Гермиона. Она — это всё, о чём Лорд может думать сейчас, потому что он прекрасно знает, что дело в ней и только в ней. Она и есть смысл. И если бы он знал, если бы он только знал… — Гермиона… Колдун зажмуривается, подносит руку к груди и стискивает ладонь в кулак, сжимая крестраж-медальон у сердца, которое почти не бьётся. Раньше близость собственных крестражей всегда придавала ему сил, но не теперь. По руке начинает течь что-то тёплое. Оно липко капает на пол. Когда Лорд открывает глаза и смотрит на свои ладони, он видит, что сотни мелких стеклянных осколков впились в его руки, проткнув местами насквозь. Он шипит, роняет медальон и смотрит на него, будто видит впервые — металл ожёг кожу. Оболочка медальона раскалилась добела, а потом так же быстро остыла. Вдоль всего корпуса прошла жирная трещина и медальон Салазара Слизерина распался на две половинки. Тогда чернокнижник, наконец-то понял, что один из его крестражей глух и мёртв — отныне в нём больше нет души. Тени, покинувшие медальон, кружат по комнате, а затем смыкаются над колдуном и вонзаются в останки его души, стремясь срастись с ней воедино, частица утраченной сути возвращается к своему хозяину. Зловещий ритуал крестража обращается вспять. Волдеморт кричит до тех пор, пока не срывает голосовые связки и не теряет сознание. В комнате наступает оглушающая тишина. — Прости меня, Том, — грустно говорит призрак Дамблдора. Но Волдеморт не слышит.