Часть 3

      Во дворце царила необыкновенная тишина, как если бы сами стены, привыкшие к буре политических интриг и роскошных праздников, теперь погрузились в мирное, почти отстраненное спокойствие. Горничные, в темных платьях с белыми фартуками, бесшумно перемещались по коридорам, тщательно вытирая пыль с мебельных углов, поддерживая порядок в личных покоях и залах, где мало кто осмеливался заглядывать без разрешения. Их шаги были мягкими и осторожными, словно дворец сам боялся нарушить тишину, которая, казалось, в этот момент была самой важной вещью в этом огромном, наполненном долгими коридорами здании. Служанки, занятые более легкой и непринуждённой работой, шутили и хихикали в отдаленных уголках. Их разговоры едва ли можно было назвать разговором: это были лишь шепот и смех, скрытые от посторонних глаз, разговоры о том, что случилось за обеденным столом, или недавние сплетни о том, что кто-то из придворных забыл свои манжеты или проткнул туфли шпилькой на балу. Их слова плавно смешивались с тихими звуками, доносящимися из-за приоткрытых окон — звуками птиц, что пели на деревьях в садах, и шелестом ветра, что, казалось, нежно скользил по поверхности воды в ближайших прудах.       В другом конце дворца, где королевская стража несла свою службу, на приеме у королевы, царила не менее строгая тишина. Здесь всё было спокойно, безмятежно, но с едва уловимым напряжением. Стражники стояли, выпрямленные и непоколебимые, словно сама стена, охранявшая не только дворец, но и спокойствие их королевы. В воздухе висела почти ощутимая твердость их присутствия — стражи были готовы в любой момент обеспечить безопасность дворца, но в этот день их задачи были минимальны: следить за тем, чтобы всё шло по плану, ни драк и криков, ни рыданий и лишнего шума. Вчерашний бал, яркий и шумный, казалось, исчез без следа. Единственные напоминания о нем — рассеянные горничные, устало собирающие синие и голубые ленточки, потерянные в коридорах, и едва уловимый запах цветов в воздухе. Для Элии такой порядок был привычным, даже немного утомительным. Ей удалось вырваться из длинной очереди к королеве и уверенно направиться в кабинет, и никто не осмелился бы остановить её. Здесь, в этих стенах, она была не просто дочерью, но любимой принцессой, чье присутствие не требовало дополнительных приглашений или разрешений.       Она вернулась в свою комнату, чувствуя, как тяжесть в груди становится невыносимой. Дверь за её спиной закрылась с едва слышным щелчком, но шум, оставшийся в голове после разговора с королевой, продолжал грохотать. Она была непреклонна. Подарок — символ, нельзя, символ — подарок, бросить в темницу, символ — союз, оставить, союз — подарок. Бесчисленные ряды смысловых цепочек плескались внутри черепа, ощутимо сталкиваясь с костью, от чего Элии казалось, что её шатает вместе с каждой новой волной. Логика простая, знакомая, естественная, но все нутро принцессы противилось ей. Союзные государства дарили зерно, дарили лошадей, быков, ценные бумаги, сокровища, дарили даже воинов и своих чиновников, но с ними в комплекте всегда по умолчанию шло право на жизнь, и королевство-отправитель давало им деньги, обеспечивало жильё на первое время, а потом они справлялись сами и после рабочего дня ходили в кабаки, на пляжи, в парки. Они просто могли выбирать. Ничего общего с её подарком, помеченным клеймом страха, боли и безволия.       — Не покидать стен дворца, — одними губами произнесла Элия. Пожалуй, было между ними что-то общее.       Принцесса, продолжая стоять у двери, оглядела свою комнату. Её взгляд скользнул по пустой стене, по креслу, где она провела всю ночь, по украшениям на собранном одной из элитных мастерских туалетном столике. Здесь тоже было тихо, пусто, даже любимые зачитанные книги на полках не звали. Элия словно стояла на краю бездны посреди пустыни, где нет ничего ни спереди, ни сзади. Выйди она обратно в коридор, она бы просто сбежала и бродила по пустым залам, копаясь в мыслях и сжирая себя изнутри, а сделать шаг вперёд — с головой броситься в эту бездну. К сожалению, принцесса знала, что её там будет ждать. Она знала и то, что была бы засмеяна и обозвана любым, кто увидел бы девочку сейчас, потому глаза всматривались в каждую деталь интерьера, словно эта комната новая и незнакомая, но не в левый её угол, не в сторону любимого окна, под которым стояла злосчастная чугунная ванна.       — Глупец! — Элия гневно восклицает и специально смотрит туда, обращая всю злость в сторону русала.       Осознание того, что ненавидит она вовсе не его, а саму себя, свою слабость, мнительность, нерешительность, трусость и, в конце концов, неспособность помочь, приходит сразу же, ошпаривает и заставляет заткнуться. Принцесса решает, что лучше бы она сама молчала, потому что такой способ ей совсем не подходит. Резкая боль в горле, спазм в челюсти, неприятная пульсация даже в зубах не приносят удовольствия, и девушка чувствует, будто ей снова слишком мало лет, чтобы открывать рот в королевском дворе в принципе, а она спорит с учителем, который нещадно бьёт линейкой по запястьям и, завершая наказание, по подбородку, оставляя широкий красный след. Принцессу не для того столько времени учили молчать, чтобы она копьём бросала какие-то глупости в сторону жалкого существа.       Жалость он, правда, вызывал, и это тоже бесило. Такое чувство Элия годами пыталась искоренить в себе, потому что всем не поможешь, да и не нужно это страдающим и умирающим. А она всё равно жалела и стариков, просящих о горстке зерна, и молодых воинов, молящих не отправлять на фронт, и собственных горничных, так тихо и скромно отпрашивающихся на выходной, чтобы увидеть семью, и этого лемурианца, раскинувшегося по краю ванны. Бессознательное тело, бледность которого смешивалась с кристально белыми бинтами, выглядело настолько слабо и беззащитно, что сердце щемило. Принцессу обучали осторожности и некоторым боевым техникам, ориентированным именно на сражение с русалами, потому что этот народ испокон веков считался сильнейшим, опаснейшим, беспощаднейшим, однако сейчас она видела перед собой простого парня, измученного болью и отсутствием столь любимой свободы.       Девушка, сама не помня как, уже оказалась возле ванны и замерла с протянутой к лицу лемурианца рукой. Фиолетовые волосы, липнущие к его мокрому от холодного, вызванного страданием, поту на лбу, манили и просили убрать их, чтобы не мешать, хотя русалу они не могли доставлять никакого дискомфорта. Зато Элия его чувствовала, ей так мешали и повязки, и влажность на лбу, и капля, вяло текущая по виску, и слабость в теле, и нездоровая бледность кожи, и холодная вода. Вглядываясь в забавно завитый прилипший локон, она ставила себя на место парня, сама того не желая, и абсолютно всё вызывало раздражение, особенно безысходность, и принцесса не понимала, чьё это чувство: бессознательного тела или её собственное. Одна темно-фиолетовая прядь вызывала бурю внутри такого размера, что, пожалуй, если бы она существовала в реальности, всё их могущественное государство снесло бы до последней крошки, но пока горела в этом девушка одна. Черное, тяжёлое пламя жгло где-то внутри, но больнее всего было не от его ядра, смешавшем в себе ненависть, страх, вину и безнадежность, а от языков прямо над ним, самой горячей части, где мелькала жалость и томящаяся забота. Элии хотелось разодрать горло от этого жара и боли, она чувствовала, как жарится изнутри, как появляются ожоги, и всё колет и режет, и если бы принцесса прямо сейчас сделала глоток спирта, то смогла бы плеваться этим огнем.       Словно придя на помощь для тушения этого пожара, раздался слабый всплеск воды. Элия рефлекторно отскочила от ванны, а лемурианец, очнувшийся ото сна, отлетел в противоположный угол своей тюрьмы. И это было так нечестно: пока девушка могла убежать, в её распоряжении огромный дворец, даже если постараться пробиться через охрану, и город за его пределами, в котором возможно с лёгкостью раствориться, исчезнуть с концами, русалу оставалось только жаться в угол ванны, обвиваясь хвостом и обнимая себя руками как щитом. В одно мгновение комната преобразилась в густой лес, где дикое животное угодило в ловушку, и его окружили охотники с ружьями наперевес, смеющиеся и обсуждающие, как же они его зажарят и съедят. Прямое столкновение жертвы и хищника, слабого зверя в яме и жестокого человека, возвышающегося над ним, впрочем, так и расположенных на пищевой цепи. Но сейчас они были не в лесу, а Элия была вовсе не жертвой, точно не в глазах русала. В них мелькал страх, дикий, животный, перерастающий в ужас, и девушка видела, как он сковывает парня, как его тело каменеет, а рот открывается в немом крике, пока глаза действительно оглушают. Принцесса видела его когти, впившиеся в бинты на руках, и острые зубы, предназначенные для охоты и раздирания плоти жертвы, и понимала, что хищник здесь — лемурианец, хотя на самом деле сама была им.       Хуже всего ощущалось пламя в горле, наконец пробившее и уничтожившее все мышцы и связки, когда в диких глазах русала Элия увидела узнавание и поняла, что он помнит, как она мучила его, как пытала этими ржавыми цепями, как нагло лгала прямо в лицо, обещая помочь. Огонь рвется через прожженные в её теле дыры, и девушка чувствует горячие слезы, льющиеся по щекам. Она падает и рыдает, и продолжает падать, проваливаясь глубже, пробивая дно за дном. Взрослая принцесса, будущий правитель, лежит на коленях, утыкается лицом в пол, словно пытаясь пройти через него, слиться, исчезнуть, и скулит как жалкий побитый щенок, не справляясь. Ей хочется разодрать себе грудь, проломать кулаком ребра, вырвать своё гнилое сердце и уничтожить его, лишь бы оно не болело так сильно, и она тянется рукой, сжимая пальцами платье, и не знает, куда бежать. Какой смысл от огромного дворца, от разросшегося города, если взгляд русала проникает внутрь, разливается по всему телу бензином, разжигая пламя внутри сильнее. Хотя девушка не знает, куда сейчас он смотрит, она всё равно видит его глаза, они размножились и заполонили собой всё сознание. В голове принцессы не остаётся ничего, кроме этих глаз, миллиона глаз, расположенных на каждом миллиметре, от которых невозможно укрыться.       Элия закрывает ладонью рот, чтобы удержать свой жалкий скулёж, и растворяется в собственном стыде и ужасе, глупо рыдая перед своим подарком и благодаря судьбу, что здесь ещё не стоят все её служанки и охрана. Принцесса пытается понять, что это позорно и недостойно, что не стоит так себя вести, но сил на понимание не хватает, и она обхватывает голову руками, прячась и от русала, и от остального мира, и от самой себя, но это никогда не работало и не работает вновь. Этот кошмар кажется ей бесконечным, всепоглощающим, и даже война не вызывала столько чувств, как этот скованный бинтами и животным страхом лемурианец, и от этого осознания дурнее, чем от любых трав. Девушка не понимает, сколько проходит времени, но чувствует, как новые раны на локтях и царапины на груди начинают болеть, щиплют глаза, а из пересохшего горла выходят только хрипы. Элия переваливается на спину и раскидывается по прохладному каменному полу, вдыхая носом привычный дух своей комнаты: воск, океан, старые книги и нотки чернил, немного сырости и цветочного аромата. Пожалуй, сейчас в этом она видит способ сбежать, потому растворяется в запахе.       В эту картину вмешивается какой-то рыбный запах, и девушке хочется беззлобно побурчать на пробравшихся на королевский залив местных мальчишек, решивших здесь поудить, а потом выйти на балкон и прислушиваться к их шутливым переругиваниям и смеху, но образ трескается, потому что дело вовсе не в не совсем законной рыбалке. Реальность пробивается в сколы и всё разрушает, не давая придаваться мечтам и погружаться в воспоминания. Принцессе даже кажется, будто в комнате стало чуть темнее, словно красочность мира уменьшили, и она медленно поднимается на ноги, не чувствуя ничего, кроме усталости. К сожалению, несмотря на измотанность, эмоции быстро возвращаются, и девушка тонет в стыде и жалости, захлебываясь виной. Элия даже не понимает, чего стыдится: краткосрочной слабости или того, что как-то по-глупому тонет в луже, воображая её океаном.       — Как ты себя чувствуешь? — голос звучит хрипло и слабо, и принцессе приходится несколько раз прокашляться перед тем, как её становится слышно.       В ответ Элия опять получает тишину, и она раздражает её также сильно, как и то, что девушка не понимает, от чего конкретно всё время бесится. Она чувствует истощение и понимает, что сдают нервы, но молчит и терпит, прямо как учили, потому что у неё больше нет права буквально ни на что, после того, что случилось за эти два дня. Русал напуган, растерян и, безусловно, ранен, причём не только физически. Речь, как Элии кажется, он понимает, поэтому она решает, что лемурианец просто не хочет с ней общаться, с чем девушка, в целом, согласна. Ей тоже не очень свойственно желание разговаривать с теми, кто мучает и заставляет страдать. Принцесса вздыхает и смотрит на часы, чтобы убедиться в том, что время не застыло или не идёт в обратном направлении, потому что сталкивается с ощущением того, что они всё время находятся в одной и той же точке, никуда не двигаясь.       — Ты хочешь быть один. У меня скоро встреча с советом, поэтому я оставлю тебя, но мне необходимо тебе рассказать о том, как всё происходящее вижу я, — Элия пытается быть спокойной и уверенной, но темп постоянно нервно скачет, и вместо нормальных слов изо рта летят одни оправдания. — Мне тоже страшно. Я не рада, что ты здесь, потому что мне тебя жаль. Мне также жаль за то, что я причинила тебе боль в попытках помочь. Но я искренне не знаю, что с тобой делать, однако это не означает, что я брошу тебя. Ты не один.       Принцесса чувствует, как краснеют щеки, пока она говорит, и слышит, как подрагивает голос. У неё огромный опыт выступлений перед народом, в том числе спонтанных, когда приходится на месте выдумывать то, что удовлетворит людей, но сейчас почему-то ничего не выходит. Девушка запинается, позорится, оправдывается, путается в словах и смыслах, пытается убедить то ли лемурианца, то ли себя саму и рвано заканчивает, не понимая, о чём вообще говорит. Элии не удаётся приблизиться к недостигаемой цели даже на половину, и она сбегает в ванную комнату, чтобы поправить макияж и платье, спрятать царапины на груди, а после и из своей спальни, игнорируя присутствие русала в ней и надеясь, что за то время, что её не будет, он простит и поймёт. Девушка тут же ругает себя за подобную глупость, проскочившую в мыслях, и замедляет шаг, величественно ступая по коврам в залах.