Часть 7

Федор не лгал, он действительно лежал рядом со мной, когда я пришла в себя в темноте. Из-за плотных штор я не знала, который час, они закрывали весь свет, превращая день в бесконечную ночь. Я высвободилась из объятий Федора и облизала пересохшие губы. Мне хотелось пить, пришлось сходить на кухню за стаканом воды, но сухость полости рта и боль в горле не прошли. Моя голова была тяжелой, когда я села за маленький столик, который был встроен в стену. Я медленно выпила второй стакан воды, пока у меня не заурчало в животе, а затем вернулась к Федору, чтобы попытаться уснуть. Если кухонные часы показывали точно, то было, должно быть, только половина восьмого утра. Федор проснулся, только когда я легла в постель, но, как только я проснулась, посмотрел на меня на удивление внимательным взглядом. -Что не так? - он тихо спросил. Его рука исчезла под одеялом, которое я натянула до шеи, его пальцы коснулись моего живота. -Я просто хотела пить, я не хотела тебя будить, - извинилась я, закрыв глаза. Федор вздохнул, я тоже тяжело дышала, наконец он убрал руку. Позже, когда я снова проснулась, все стало ясно. Сквозь высокое кухонное окно в занавешенную комнату проникал свет, и я не застала Федора в постели. Мне было хуже, чем утром. Голова была не только тяжелой, но и болела, во рту было такое ощущение, будто в нём был песок. У меня заложило нос и это снова разбудило меня, и с каждым глотком я ощущал все усиливающуюся боль. Переживания, внезапное ухудшение погоды и долгие часы, проведённые в неотапливаемой квартире без подходящей одежды, было достаточно, чтобы я простудилась. Возможно, я подхватила эту болезнь еще в Алексеевке, а сидение в кладовой способствовало её развитию. Что бы ни было причиной моей простуды, симптомы усиливались. Мне было стыдно стоять перед Федором в таком виде, но как бы я ни скрывала свою болезнь, он бы сам заметил. Я не хотела доставлять ему проблем из-за своего состояния и не желала, чтобы он заболел, но поскольку мы жили вместе, я не знала, что делать. Федор сидел на кухне и читал за утренней чашкой чая, когда я наконец встала с постели и босиком направилась в ванную. Он услышал, какой бы легкой ни была моя походка. Он отставил чашку и выглянул из-за прохода, прежде чем дверь в конце коридора захлопнулась. -Доброе утро, Доми, - поздоровался он. Его голос звучал дружелюбно, но на лице появилось задумчивое выражение. -Как ты себя чувствуешь? -Хорошо, - солгала я. -Почему ты спрашиваешь? Я взялась за дверную ручку, но не смогла войти. Оставить Федора, не сказав ни слова, было бы невежливо. -Ты была беспокойна сегодня утром, - сказал он, - и теперь у тебя хриплый голос. У тебя нет температуры? -С чего бы это? Мне так холодно! – Потом я поняла, как грубо это было сказано. Я отвернулась и закашлялась, прикрывая рот. -Я не удивлен, - ответил Федор, сурово взглянув на мою футболку, покрытые гусиной кожей руки, тонкие пижамные штаны и босые ноги. -Надень что-нибудь и пойдем, - сказал он мне, - я приготовлю тебе чай, - он собирался вернуться на кухню, но мой голос остановил его. -Может быть, уже слишком поздно, Федор. Мне жаль. Я опустила голову, спрятала бледное лицо под растрепанными волосами, но это не помогло скрыться от его глаз. Федор перестал заваривать чай, читать и выполнять все свои маленькие утренние обязанности. Он вышел из полутемной кухни и подошел ко мне как раз в тот момент, когда я слегка закашлялась и мне пришлось отпустить дверную ручку, чтобы прикрыть рот. На Федоре был темно-серый домашний халат, похожий на его меховое осеннее пальто. Он снял его и накинул мне на плечи: оно все еще хранило его тепло, которое вскоре передалось и мне. Я позволила Федору помочь мне дойти до ванной, хотя я могла ходить. Он напрягся, но я никак не прокомментировала, почему он сидел на краю ванны на расстоянии вытянутой руки от меня, пока я мыла лицо и чистила зубы, и наблюдал, как я расчесываю волосы; увидев это, Федор почувствовал желание отобрать у меня щетку и начать распутывать мои длинные волосы, но наконец он приказал себе остановиться. Когда я закончила свои дела, он проводил меня обратно в комнату и сурово уложил в постель, а через десять минут принес мне завтрак: несколько нарезанных фруктов и чашку дымящегося чая на серебряном подносе, переливающемся перламутром. Он положил его мне на колени и попросил поесть, а сам спокойно ждал, когда я отвечу на его вопросы. Убедившись, что я простудился, он также оставил мне свою куртку, которую снимал, ложась спать. -Тебе действительно не нужно обращать на меня внимание, - тихо сказала я, глядя на наши руки и бледное, непроницаемое лицо Федора. -Береги себя, чтобы не заболеть, я позабочусь о тебе. Тебе не нужно беспокоиться обо мне. -Я тебя не понимаю, Доми, - сказал он, - Но зачем ты это делаешь? -Ты - мой мир, - рассмеялась я, и мой голос ужасно зазвенел. -Какое значение может иметь твое благополучие, когда в этой темной квартире ты для меня значишь свет, жизнь и счастье? Почему? - повторил он. Федора поразила моя честность. -На данный момент я не знаю ничего, что сделало бы меня счастливым, кроме тебя, потому что ты - источник вдохновения для моей новой работы. Я счастлива, когда пишу, потому что, когда я пишу, я получаю передышку, чтобы жить, независимо от обстоятельств, и сейчас мне так повезло, что рядом со мной бодрствует кто-то, кого в противном случае я вижу только во снах о других мирах. Как бы ты хотел, чтобы тебе было как можно лучше? Если это хорошо для тебя, Федя, то и для меня тоже, - я сжала взволнованно его руку. - Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за меня. -Ты такая дурочка, - неожиданно рассмеялся он. Я замерла. Я боялась, что зашла слишком далеко и Федор не поймет, и в конце концов он выдернет свою руку из моей, но он этого не сделал, вместо этого он переплел наши пальцы. -Я ничего не делаю, потому что ожидаю чего-то взамен, я просто не хочу причинять никому страданий. Тебе все еще снятся такие хорошие сны обо мне? Как ты думаешь, я достоин этого, - он поднял наши вплетенные пальцы, - когда ты точно знаешь, что я просто хочу использовать тебя? -А еще я знаю, что если ты им не воспользуешься, то и выбрасывать его не будешь, - сказал я, в то время искренне веря в это. Федор сбавил обороты и замолчал: он хотел сказать что-то еще, но слова замерли у него на губах. - На самом деле, моя способность не интересна, не могущественна и не полезна, это просто божий дар, который может убивать людей, и я наказан за это. Однако вот так, с тобой, переносить это не так уж и плохо, - улыбнулся я. - До сих пор я всегда был одинок в этом. Что бы ни привело меня к этому, я рад познакомиться с тобой, сказал я, просто глядя на наши вплетенные пальцы, потому что знаю, что половина других людей не поняла бы этого. Если я сейчас замолчу, ты узнаешь, что у меня на сердце? -Давай попробуем, - прошептал Федор, пораженный моими словами. Ты чувствуешь благодарность, кто знает почему, потому что на самом деле я не сделал ничего такого, за что ты должен быть благодарен. Возможно, никто другой не испытал бы такого облегчения, оторвавшись от своего дома, но вы выглядите лучше с тех пор, как приехали из Алексеевки. Вот почему, просто из-за этого, тебе стыдно за себя, - продолжал он мягко и весело, беря меня за руку, - но у тебя нет причин стыдиться. Глупо ожидать, что ты будешь привязан к тому, что для тебя плохо, и отвергать то, что для тебя действительно хорошо. Кроме того, ты разволновалась, даже если ты закатила глаза, я уже увидел это по ним. Твои доводы также доказывают, - он погладил мое запястье большим пальцем, - что ситуация не оставила меня равнодушным. Не скрывай своих чувств, потому что ты должна знать, что у тебя нет от меня секретов. Я хорошо понимаю тебя, Доми, но только потому, что ты сама попросила, - вздохнул Федор. Он перестал дразнить, но их пальцы все еще были переплетены. “Мне не обязательно продолжать, не так ли? -Ты только что говорил обо мне или о себе? Федор замолчал, я поискала его взглядом, но тут же опустила глаза. Я тоже опустила голову, оставив только свою руку лежать в его ладони на одеяле, между нами. Я сжала ее так сильно, что мои ногти, впившиеся в кожу Федора, причинили ему боль. - Попытайся разобраться в этом, - тихо сказал он, - я ничем не могу тебе помочь. Тебе тоже не стоит долго гадать о моих чувствах, сначала признайся в своих собственных. -Я подарил тебе столько чувств и забрал их у тебя, но только на бумаге, - огрызнулся я в ответ. Я хочу знать, насколько хорошо я тебя видел и какой ты была бы в реальной жизни! -Как именно? - поинтересовался он. -Когда, в какой ситуации? Неужели я глупец, полагая, что меня привел к тебе не просто интерес, а если бы и привел, то со временем твои намерения по отношению ко мне могли бы измениться? -Изменения в моих намерениях очевидны, но хорошо это или плохо, можешь сказать только ты. Для романистов перемены почти всегда позитивны, но было бы стыдно и бессмысленно размывать свой роман и свою жизнь. Или, может быть, тебе так проще? - обратился он ко мне. Его голова покоилась на подушке рядом со мной, никто из нас больше не сидел, прислонившись спиной к стене. -Пока меня не было, Доми, ты создала свою идеальную, заполняющую пробелы реальность за несколько часов? — Это было не несколько часов назад. Федору больше ничего не было нужно. Он знал, о чем я думаю с тех пор, как увидел мое первое стихотворение о нем, написанное специально для него. С тех пор, как он впервые заговорил со мной, он, как и моя способность, держал мою душу в цепях, я не могла избавиться от его зубов, глаз и нежных белых рук. Он был неиссякаемым источником слов, которые поддерживали во мне жизнь, и счастливых мечтаний, которые были движущей силой нашего романа встреча и наша невероятная жизнь с тех пор. Я никогда не считал себя особенным, только особо невезучим, избитым своим страстным благословением, которое иногда доводило меня до членовредительства и полностью уводило от реальности, но потом, хотя я и понимал, что плаваю в созданном для себя пузыре, я не хотел из него выбираться. Федор сжал наши переплетенные пальцы, прежде чем выдернуть свою руку из моей ладони так же внезапно, как схватил мою. Он погладил меня по лицу, заправил волосы мне за ухо, чтобы видеть. Я покраснела и опустила глаза, но Федор заполнил мое поле зрения, вместо его фиалковых глаз я увидела его шею и выступающие ключицы. -Продолжай, сколько сможешь, - сказал он, - твоя жизнь удлиняется с каждой минутой, которую ты проводишь, занимаясь этим. Поможет ли тебе, если я буду с тобой, или если я оставлю тебя в покое? Его руки легли на мое лицо, он лишь медленно поглаживал его большим пальцем. Моя кожа стала горячей, и я едва могла дышать; это подействовало на меня гораздо сильнее, чем я думала. у меня не было подобных фантазий о Федоре. Как только это пришло мне в голову, я яростно оттолкнула его, и реальность захлестнула меня. Я забыла моргнуть, и только когда Федор сам тихо вздохнул, я пришла в себя, чтобы ответить. -Будь рядом со мной, - попросила я, - я не хочу долго оставаться одна. - Бедняжка, - вздохнул Федор, убирая руку с моего лица после последней ласки, которая коснулась и моих волос, - что с тобой будет, если я уеду из страны? Ты будешь плакать в подушку? -Нет! Именно этого и ждал Федор. Резким, саркастичным замечанием он хотел привести меня в чувство, пока я не ушел слишком глубоко в себя. Напоминание о необходимости трезво оценить нашу ситуацию ему тоже не повредило. Мы не были равны. Я не была его возлюбленной, всего лишь его орудием, и все же он испытывал ко мне симпатию. Мое положение и падение, вызванное болезнью, вызвали у него жалость, и он не хотел, чтобы я страдала больше, чем необходимо, или причиняла себе вред. Федор не привык делить свою жизнь с другими, но он не возражал против моего общества и не хотел преждевременно отказываться от него. Он хотел остаться в квартире, пока мне не станет лучше, он не хотел поручать заботу обо мне кому-то другому. Ангелы не знали о моем существовании, и Федор старался держать это в секрете от других, но он все равно намеренно привез меня в Санкт-Петербург и надел мне браслет не просто так, а в ответ на мое стихотворение. Федор был готов поручить это дело одному из своих незначительных людей, единственной обязанностью которого было обеспечивать мои нужды, когда его не было в городе. Он уже подготовил инструкции, ключ от почтового ящика без опознавательных знаков, принадлежащего квартире, установил камеры, которые могут следить за нашей дверью и лестничной клеткой, а также подобрал подходящего человека для этой работы. Потребовался бы телефонный звонок, чтобы снять большую часть бремени с его плеч и оставить его в покое, если бы я пообещал не выходить в город. Он мог бы легко сбить меня с толку, солгав, что за каждым моим шагом следят и докладывают о нем, но Федор, несмотря на свою убедительность, не стал привлекать больше людей, чем это было необходимо. Одной фразы, произнесенной в неподходящий момент, было бы достаточно, чтобы моя тщательная конспирация стала ненужной. Федор тоже хорошо оценил мои желания. За все время нашего пребывания здесь несмотря на то, что он держал это в секрете, я ни разу не попросила его взять меня на прогулку или показать что-нибудь из Санкт-Петербурга, что было бы мне неизвестно. Во время наших предыдущих бесед я поняла, что Федор держал меня в секрете, что никому из нас не посчастливилось появиться вместе, а мне, как пропавшему ребенку, пришлось бродить одной по большому городу. Я тоже боялась: я не хотела заблудиться, остаться одна, разлучиться с ним. Я была довольна темной, прохладной квартирой Федора, я даже не боролась с ним, чтобы он позволил мне хотя бы задернуть шторы. Искусственный свет не наводил на меня грусть. Я не скучала по солнцу, которое все равно не проникло бы в комнату. Каждый новый раздражитель - мусорный двор, одинаковые двери квартир, выстроившиеся в ряд снаружи, - отвлекал меня от моего внутреннего мира, который, поскольку он снова наполнился жизнью, я не хотел покидать. Федор разобрался в моих потребностях и страхах и сформировал мою жизнь в соответствии с ними таким образом, чтобы это пошло на пользу нам обоим. И все же, поправив на мне одеяло, он не оставил меня в покое. В ответ на наш разговор он попросил меня не плакать, затем встал рядом со мной и вышел из комнаты. Он оставил свою книгу рядом со мной, я вложила в нее салфетку в качестве закладки, прежде чем закрыть ее. Федор не хотел заразиться моей болезнью. Его слабое телосложение, анемия, нерегулярное питание и сон все равно сделали его чувствительным, поэтому ему приходилось продолжать ухаживать за собой практичным способом, сводя к минимуму контакты между нами. Он остановился на кухне, размышляя. Он даже не помнил, когда готовил в последний раз, и не запасся в квартире свежими продуктами. Дома у него были только самые необходимые лекарства, а спиртного не было совсем, если не считать небольшого количества водки, которую он обычно использовал для дезинфекции. Федор не верил, что водка может что-то вылечить, да и пьянство ему не нравилось, поэтому он оставил бутылку нетронутой во время проверки запасов. Ему было бесполезно пить в качестве меры предосторожности, ему нужна была ясная голова, чтобы продолжать, тем более что он собирался оставить меня одну в квартире. Он проверил связь между моим браслетом и своим телефоном, прежде чем принять решение. С небольшими изменениями он настроил браслет на спутниковую связь, чтобы можно было подключать его к телефону даже на большом расстоянии. Пульс у меня был в норме. Прежнее волнение прошло, только температура была выше нормы. Федора все это обнадеживало. Он мог бы проверить, вернувшись в комнату, но не захотел продолжать разговор. Ему нужно было побыть одному, чтобы разобраться в своих изменившихся чувствах ко мне. У него возникло желание позаботиться о себе, поэтому он оделся и вышел из дома, не сказав ни слова. Он тихо прикрыл за собой дверь, но его поскуливание привлекло мое внимание. Хотя я хрипло звала Федора, он не отвечал, и, обойдя квартиру, я смогла убедиться, что его больше нет в квартире. -Где ты? - написала я ему, пробуя свой новый телефон. Я за покупками, он ответил почти сразу, я буду через полчаса. "Ложись", - попросил он, и что бы я ни говорила после этого, Федор не ответил, но я и не расстроилась из-за него. Я сделала, как он просил, потому что была слишком слаба, чтобы сидеть на кухне и ждать. Я забралась в постель, натянула на себя одеяло и свернулась калачиком. К тому времени, как он вернулся домой, я уже заснула, и, видя, что я отдыхаю, Федор даже не стал меня беспокоить, а разбудил только вечером, чтобы накормить ужином.