Часть 8

Федор по памяти приготовил свекольник, которым в детстве сам лечил легкие простуды. Вот почему он отправился за покупками и вот почему провел несколько часов на кухне, наполненной приятными запахами, паром и воспоминаниями. Федор постарался отбросить мысли обо мне. Он полностью исключил меня, потому что ситуация была более дружественной: он действовал ради благополучия дорогого ребенка, о котором ему говорили. Он улыбался, нарезая свеклу, и сок каплями, как кровь, покрывал его худые обнаженные руки. Он лгал самому себе: на самом деле я не был ребенком, хотя и был на девять лет младше его. Разрыв не был таким непреодолимым, как это могло бы быть еще годом ранее, или, в случае разницы в идеях, Федор чувствовал себя достаточно близким и похожим на него. Он заверил меня, что я рядом, что я завишу от него и что он может окружать меня своей заботой до тех пор, пока находит в этом удовольствие. Это было довольно нежно. Он принес мне на подносе горячий суп цвета крови и оставил его на прикроватном столике, пока не разбудил меня. Он гладил меня по волосам, звал по имени, но, хотя я смотрела на него, мне было трудно сосредоточиться на его лице. У меня был жар, все тело болело, сидеть я мог только с помощью Федора. Он сел рядом со мной и потрогал мой лоб; ему даже градусник не понадобился, чтобы убедиться в жаре. Я кое-как проглотила суп, от которого мне стало еще теплее; затем Федор уложил меня, укрыл до шеи и что-то сказал, возможно, попросил попытаться уснуть. Я повиновалась, но мне снились беспокойные сны. Я проснулась от ужасающих сцен и долго ворочалась в одиночестве, только потом рука Федора легла на мою подушку, чтобы успокоить. Его прикосновение было нереальным, я едва помнила его утром. Моя болезнь достигла пика на следующий день и продолжалась еще четыре дня, я смутно ощущала, как Федор приходит и уходит. Он мало бывал со мной, если не считать тех ночей, которые мы проводили вместе, и старался не заразиться от меня. Я отчетливо помнила слабый запах алкоголя, который исходил от его волос и одежды, когда он лежал рядом со мной, но я никогда не видела Федора неорганизованным или пьяным. Он действительно не верил, что водка творит чудеса, но он не заболел. Помогло также частое мытье рук и прекращение прямого контакта: Федор все равно не поцеловал меня в щеку, я не могла свалить на него свою болезнь, как поступила бы в другой, более тесно переплетенной жизни. Поскольку я не мог ни двигаться, ни связно мыслить, мне пришлось на несколько дней отказаться от письма, даже чтение и устная речь были для меня испытанием. Я всегда подолгу проводил время в ванной. Сидеть и мыться во влажной комнате было утомительно, но я не мог обратиться за помощью к Федору. У нас не было таких отношений, чтобы это могло возникнуть. Федор не был моим любимцем, каким бы нежным он ни был по отношению ко мне и каким бы отчужденным он ни стал во время моей болезни, я с растущей обидой думала о том, что он никогда и не пытался им быть. Как только мне стало немного лучше, мое безделье и бесполезность начали меня беспокоить, но Федор был непреклонен. Он посоветовал мне оставаться в постели, не напрягаться и полностью оправиться от болезни, прежде чем она перерастет в воспаление легких и ему придется отвести меня к врачу. Это прозвучало как угроза, хотя он желал мне только добра, но я уже была нечувствительна к доброте, скрытой в его жестах. Мне следовало бы радоваться, что он так сильно заботился обо мне, что не оставил меня в покое, но я все время задавалась вопросом, видит ли Федор мою бесполезность, а если видит, то, когда ему это надоест. Я разозлилась, разрыдалась от своей беспомощности, но постаралась скрыть свои слезы от Федора. Я попыталась взять себя в руки и вернуться к тому, что делало меня счастливой, но несмотря на то, что я написала несколько строк, я поняла, что это неправильно. Слова стали фальшивыми, я не смогла обрести ту динамику и гармонию, которые были у меня раньше. Я верила, что если не буду писать, то рано или поздно умру, но пока не хотел умирать. Я прилагал усилия, использовал одну возможность за другой, написал несколько стихотворений, но не был удовлетворен, и, хотя моя болезнь прошла, бодрость и силы не хотели возвращаться. Федор тоже почувствовал перемену, после того как суп, чай и обезболивающие перестали быть необходимыми. Он больше не предупреждал меня об этом, но я не хотел вставать с постели. Чувство усталости и бесцельности не давало мне покоя, заставляя забыть о повседневном легком макияже, расческе и заколотой прическе, которая нравилась Федору. Мои способности требовали все большего и большего. Из-за своей навязчивости я чувствовал, что недостаточно хорош, что я потерял что-то, что мне было абсолютно необходимо написать. Болезнь и заточение отняли у меня много сил, и я так и не смог снова обрести себя. Мной овладели уныние и безразличие, которые все меньше и меньше уступали место страху: страху, что я наскучу Федору, что он сочтет мое присутствие бессмысленным, что, каким бы гением он ни был, он, наконец, поймет, что был неправ, ожидая от меня помощи в осуществлении своего божественного замысла. планы. Благодаря его заботе, его внешности, всему его существу я увидела в нем гораздо больше и лучше себя. Я не знал, что он мог во мне найти, почему считал мои способности такими высокими, и мне казалось все более и более нелепым, что я настолько запал ему в душу, что считал себя его достойным спутником, пусть даже всего в нескольких глупых строчках. Федор был для меня всем, но я начала верить, что я никогда не была и не смогу стать для него никем. Я не могла этого понять, и у нашего дуэта настолько ничего не получалось, что я даже не могла продолжить вдохновенно написанную историю о нас самих. -Ничего не получается, Доми? - Спросил как-то Федор, увидев мой выброшенный телефон и дешевые наушники. С тех пор как Федор подарил мне мобильный телефон, вместо записной книжки, как обычно, я писала в текстовом редакторе, но у меня долгое время не было никакого прогресса в нашей истории. Депрессия убила мой талант, она начала подавлять мое желание творить; только отчаяние заставляло меня оставаться в живых, но я все чаще останавливался, задаваясь вопросом, зачем я это делаю. Какой смысл мне оставаться в живых таким образом? Это навело меня на грустные, нескончаемые размышления, которые все чаще заканчивались самоубийством как единственно возможным выходом. Я не хотела кончать жизнь самоубийством, но, когда Федор оставлял меня одну, я часто смотрела на карниз для штор, на трубы, торчащие высоко, или на одинокий гвоздь в дверном косяке. Все это казалось незначительными вещами, но для меня они были орудиями самоубийства; я мог найти веревку, шарф, пояс где угодно. Мне не хотелось думать об этом, но тихий голос Федора прервал мои планы. Он сидел рядом со мной на кровати, одетый так, словно собирался уходить, за исключением туфель и меховой шубы. -Вдохновение покинуло меня, как последний вздох, - я медленно повернулась к нему, сначала отведя взгляд от дальнего угла комнаты. - Я непобедим, но не волнуйся, - я заставил себя улыбнуться, - ты все для меня сделал. - Ты сдаешься? спросил он в ответ, глядя в мои пустые зеленые глаза. — Я говорил тебе, что мне не нравится видеть твой мрачный взгляд... -Тогда не смотри на меня! - Перебила я его, впервые за все время нашего знакомства. Федор закрыл рот, а я продолжала молчать. Внутри у меня все горело, лицо пылало, но в горле стоял ком. Нам было нечего сказать друг другу, хотя у меня внутри многое происходило. - Доми, - тихо сказал Федор: он передумал и оставил упрек на потом. Я даже не посмотрела на свое имя, когда он взял меня за руку. Необычным образом, его пальцы были теплыми, а мои - холодными, он начал согревать мои пальцы. -Позволь мне помочь. -Как ты хочешь вернуть мне жизнь? - Я позволила его пальцам просунуться между моими и опереться на мою руку, когда он сел поближе ко мне. Федор хотел посмотреть на меня, но ему очень не понравилась пустота в моих глазах. Я опустила голову и спряталась от него за волосами, как будто он имел дело с ребенком. Я говорила с ним резко, но не восприняла ни слова всерьез. Близость Федора, которую я испытала так давно, была приятна, но моя горечь не позволяла мне дать ему понять: я говорила с ним с горечью, отдаляясь все больше и больше. -Со мной, если ты уже потерялся со мной, - сказал он еще тише, чем раньше, к этому Федор тоже не был готов. Он знал, что я нездоров. Он не в первый раз видел человека в депрессии и предположил, что это как-то связано с моим состоянием в то время, хотя он не мог быть единственной причиной. Он позволил мне влюбиться в него, он никогда не пытался отговорить меня от этих глупых мечтаний. Он также по-своему поддерживал меня, когда был добр ко мне и заботился обо мне, чтобы успокоить свою душу, как ответственный человек, он напрасно отдалял меня от себя. Федор никогда раньше не испытывал любви и не хотел влюбляться в инструмент, но его внимание ко мне было выше интереса, любопытства, жалости или сочувствия. Ни одна из них не описывала это в точности, и Федор не мог полюбить меня из-за моей молодости: дети были добры к нему, но я давно вышла из детского возраста, и не это заставляло его заботиться обо мне. Я тоже не была особенно интересной личностью. Федор не упоминал о моем прошлом с тех пор, как взял меня с собой, так что на самом деле он очень мало знал обо мне. То, что он пережил до этого, не было охвачено всем моим существом, ему потребовалось много времени, чтобы увидеть все мои стороны, но Федор заметил те стороны меня, о которых я тоже толком не знал. Он знал, как говорить и прикасаться ко мне, чтобы в конце концов я не выдержала и послушалась его. Он подавил мой гнев и сопротивление, когда погладил меня по руке: как будто почувствовал, как долго я мечтала о таком рукопожатии. -Ты пишешь что-то приятное, не так ли? Он не отпустил меня и больше не опирался на бок другой рукой. Он взял меня за подбородок и повернул мою голову к себе, внимательно изучая черты моего лица. Я сухо кивнула, но Федор не стал дожидаться реального ответа. Его фиалковые глаза светились так, словно были источником необычного тепла, согревавшего мою ладонь. -Бедная девочка, твои руки связаны, если у тебя нет ничего, что могло бы вызвать любовь и страсть. Ты бы хотела? Он говорил мягко, но от его голоса у меня мурашки побежали по коже. Я снова кивнула, а Федор закрыл глаза и улыбнулся. - Я обещал помочь с этим. Он отпустил мой подбородок, провел рукой по моей щеке и поцеловал меня. Сначала он едва коснулся моего рта, затем облизал мои губы, вызвав у меня еще один приятный звук после первого удивленного стона. Я открыла рот и ответила, мое сердце бешено колотилось, когда я это делала. Поцелуй Федора был сладким, его губы на вкус напоминали черный чай. Его знакомый запах и тепло его тела опьянили меня, когда я схватила его за рубашку и притянула к себе. Мои трезвые мысли улетучились, я сама растворилась в поцелуе, когда Федор схватил меня за волосы и безболезненно откинул мою голову назад. Он доминировал надо мной, я подстраивала под него каждый свой вздох. Моя дрожь становилась то медленнее, то чаще, в зависимости от того, что он делал; касались ли его губы моего рта, моей шеи и, наконец, моей руки, с которой он снял одежду. Когда его губы оторвались от моего запястья, у меня закружилась голова. Мое лицо раскраснелось, мои тихие, прерывистые рыдания наполнили комнату. Федор держал меня за руку, пока снова не закрыл на короткое время глаза. Он попытался взять себя в руки, потому что поцелуй и его собственная свирепость были для него неожиданностью. В нем было больше эмоций, чем он хотел. Ему нравилось прикасаться ко мне, ему нравилось, что я завладела им после этого, но его останавливала моя настойчивость. Он не хотел, чтобы я срывала с него одежду, он не хотел заходить со мной слишком далеко. Он намеревался просто помочь с написанием, но своим поцелуем он сделал нечто большее. Он заставил меня забыть о смерти, заменил мое безразличие волнением. Я смотрела на его лицо с нерешительным ожиданием, потому что Федор стал воплощением моей мечты. По-настоящему поцеловать его было огромным, потрясающим переживанием. Я начала желать его, я желала его так горячо, как никогда никого прежде не желала. Это был слишком эффективный способ, которым я истязала себя писательством. Федор наконец посмотрел на меня. Яркий, голодный огонек в его глазах не исчез, что снова заставило меня задрожать, но каждое его движение оставалось осторожным: он был готов оттолкнуть меня в любой момент. Однако его предположения были точны: с моей любовью он заявлял на меня права и доминировал надо мной. Я покорно терпела его близость, но Федор не дрогнул только потому, что вместо пассивного согласия испытывал предвкушение, как будто я желала этого по собственной воле. Он знал, что так оно и было. Он также знал, что должен остановиться, прежде чем окажет на меня опасное воздействие, и в конце концов поцеловал меня еще раз, просто для собственного успокоения. Он думал, что этого будет достаточно, и его тело больше не будет бунтовать после того, как он получит от меня немного больше, но ему было трудно отпустить меня. Моя рука так хорошо лежала в его руке, и его душа не шевелилась рядом со мной; это была моя вина, но это была и его вина, и я не оттолкнула его из-за этого. Федор стал большим, пытаясь сделать меня немного больше. Забота, разговоры, понимание, близость и прикосновения другого человека были для него редким опытом. Сначала он считал это ненужным, позже боялся этого, но с тех пор начал желать этого. Он хотел остаться в Санкт-Петербурге как можно дольше, пока его тщательно продуманные, давние планы не вынудят его уехать. Он не хотел, чтобы у меня были неприятности, если он оставит меня одну в квартире: не потому, что он так сильно доверял моим способностям, а потому, что не хотел меня терять. Я действительно была ценна для Федора, но рабство страсти еще не пошло ему на пользу. Мои способности не повлияли на него, но я изменила его, и он начал чувствовать это, эгоистично и бессмысленно цепляясь за меня только потому, что это доставляло ему минутное удовольствие. Федор запомнил меня по многим параметрам, начиная с имени, которое он дал мне, когда я сбежала, браслета, окружавшей меня странной комнаты, которую я с тех пор называла домом. Затем последовали прозвища и ласки. И тем и другим он выражал, что я принадлежу ему, что никто другой уже давно не называл меня Доминикой. Его обладание скорее излучало нежность, чем суровость, и Федору нравилось, когда это было его собственностью, потому что он мало чем владел в этом мире. Наконец, он поцеловал меня. Прикосновение его губ обожгло мне шею и запястья, но он не оставил на них ни кусочка. Он отдал мне больше себя, чем я могла выразить словами, и Федор тоже увидел во мне частичку себя: моя страсть недолго его пугала. Я не была чистой женщиной, и если бы я знала его лучше, то поняла бы, что он тоже не был чистым мужчиной, но я находила Федора безупречным, и мне хотелось ощущать эту леденящую душу белизну чаще, еще ближе. Федор тихонько поежился. Он погладил меня по лицу, я положила голову ему на ладонь. Я дрожала, но, поскольку он держал себя в руках, я не могла его понять: Я ждала, чтобы понять, каковы его намерения. Федор долго молчал, наслаждаясь тяжестью моей головы, лежащей у него на руках. Он переплел наши пальцы, ожидая, пока пройдет его внутренний жар, который побудил бы его поцеловаться еще раз, подольше. Федор был выше любви. Никакое влечение не могло отвлечь его от поставленных целей: ни в молодые годы, ни в годы, прошедшие с тех пор, он никогда не гнался за другими, никогда не был рабом своего тела и желаний. У него был навык правильно прикасаться к женщине, но он не пользовался им с тех пор, как приобрел его. Он не испытывал при этом радости или страсти, особенно любви: он считал это чувство обратным и ненужным, точно зная, насколько оно ослепляет и какие глупости люди совершают из-за него. Если смотреть на любовь холодно, она была для него всего лишь еще одним инструментом, но Федор больше не мог сохранять хладнокровие. Он испытывал ко мне привязанность, его интересовали мои сходства по духу, моя депрессия, моя нездоровая страсть к литературе, и его не пугала моя молодость. Когда он понял, что с ним происходит, ему пришлось бороться с собой, чтобы покончить с этим, понимая, что со мной он делает себя уязвимым, вместо того чтобы я был гарантией его благополучия и безопасности. Федор понял, что он погиб. Он любил меня, потому что не хотел, чтобы я попала в беду, причинила себе вред, и он не хотел, чтобы я погибла. Наш общий роман был предложением от него остаться в живых, но мало-помалу это стало реальностью для нас обоих. Я любила его, потому что так было легче переносить мою новую жизнь, и в конце концов я начала искренне привязываться к нему, и Федор тоже любил его, потому что вместо моих способностей только моей личности было достаточно, чтобы удержать его рядом, он мог легко забыть о моей проклятой силе. Федор больше ничего не говорил об уходе, он просто хотел подготовить меня и создать условия, к которым я мог бы вернуться, если бы почувствовал себя подавленным. Словами он подтвердил, что я должен жить и ждать его: он удовлетворял мои желания и мою страсть к нему. Он забыл о моем горе, разбил вдребезги мои мысли и слова, когда я хриплым голосом повторяла его имя, а он прижимался лицом к моему обнаженному плечу и целовал следы, которые оставлял на мне. Федору нравилось видеть меня в единственном позолоченном браслете, который постоянно измерял мое учащенное сердцебиение. Он наслаждался моими дрожащими руками на его шее, моими когтями на его руках и спине, прежде чем я замерла под ним. Мы оставляли друг на друге глубокие и едва заметные следы, и не имело значения, что никто этого не замечал. Я принадлежала Федору, а он стал моим. Обещание жизни вернуло мне радость и силы, и по мере того, как наша квартира становилась все более уютной и дружелюбной, я начал верить в наше совместное будущее. Не только написанное, но и реальный мир дарили мне радость: поцелуи Федора, его ласки, его рука, лежащая на моей талии, многими нитями связывали меня с реальностью.