Часть 2

      Гимли всегда говорили, что смерть подкрадывается как кошка, оставляя вас в неведении о происходящем до внезапного конца. Вы не узнаете, что пришло время умирать, пока вы уже не будете мертвы. Но гномы никогда не проводили время с эльфами и никогда не видели, чтобы столько кошек пытались добраться до него и потерпели неудачу. Мимо Леголаса невозможно было проскользнуть, даже смерти.       Когда Гимли проснулся посреди ночи, эльф был рядом и спал на соседней кровати. Три месяца назад эльф стал спать в его комнате.       Леголас всегда пытался оправдаться, говоря, что это на случай, если Гимли что-нибудь понадобится. Но Гимли знал, что эльф был рядом, потому, что хотел услышать первый треск веток в лесу, когда смерть подкрадется ближе.       Но теперь смерть, казалось, стучалась в его дверь. Нетерпеливо. Решительно.       Она пришла за ним.       Гимли посмотрел на умиротворенное лицо Леголаса и подумал о том, чтобы не будить его. Позволить ему сохранить этот момент покоя, прежде чем он проснется утром и обнаружит, что его друг умер. Но тогда осколки его сердца, которые все так кропотливо склеивали целое столетие, разлетятся снова.       Гном уже мог слышать вопль отчаяния, который издаст его лучший друг, когда он умрет. Такой же крик услышал весь Гондор после смерти Арагорна. Гимли никогда не забудет этот крик о помощи.       Смерть Арагорна не принесла Гимли столько горя, как этот крик.       Но он не хотел уходить, не попрощавшись. Он бы никогда, так не поступил.       Леголас никогда бы его не простил.       Гимли пытался спланировать, что скажет ему этой ночью. В его последнюю ночь. Он писал и переписывал письма бесчисленное количество раз, но теперь все слова казались недостаточно хорошими.       Словно почувствовав как смерть повернула ручку на двери, Леголаса проснулся.       Гимли не знал, сколько времени у него осталось.       — Ты знаешь, что ты самое дорогое, что когда-либо случались в моей жизни, верно?       В невероятно голубых глазах уже стояли слезы, и Леголас с трудом поднялся, чтобы придвинуться ближе к изголовью кровати. Он выглядел таким же юным, как в тот день, когда Гимли встретил его впервые.       — Да.       Слово было на эльфийском, но Гимли знал, что оно означает. Всякий раз, когда Леголас был сильно взволнован, он переходил на сильван, забывая вестрон.       — Мне жаль, что дружба со мной причинит тебе боль. — Гимли умирал, но именно Леголас не мог сделать вздох. — И вероятно, я должен сожалеть об этой дружбе, и всех наших путешествиях, и приезде сюда с тобой. — Он протянул старую, ноющую и морщинистую руку к груди Леголаса и похлопал его, как ребенка. — Дыши, парень.       Каким-то образом Леголасу удалось прерывисто вздохнуть, он вцепился в руку гнома. Гимли чувствовал невероятно учащенное сердцебиение друга и легкую дрожь его тела, он чувствовал, как разбивается сердце Леголаса.       Сколько раз можно было собрать что-то столь ценное заново?       — Пожалуйста, не говори, что сожалеешь. — К его чести, на этот раз большинство слов были в вестроне.       Повернув руку в хватке Леголаса, Гимли переплел их пальцы.       — Нет. Я никогда бы не смог. Я с трудом могу вспомнить время в своей жизни, когда не знал твоей улыбки. Ты лучший эльф, к созданию которого Эру когда-либо мог приложить руку.       — Спасибо тебе, — прошептал Леголас, не в силах говорить громче. — За то, что позволил мне быть твоим другом. За то, что ты мой лучший друг, и за то, что пришел сюда, и… — Его голос сорвался, и Гимли сказал:       — Для меня это было величайшей честью.       Леголас подвинулся ближе к нему.       — И для меня тоже.       Глупо было репетировать речь для Леголаса. Эльф и так знал, что он хотел сказать. Глупо с его стороны не помнить, что даже когда он не мог говорить, Леголас его понимал.       Смерть вихрем ворвалась из гостиной, проникая своими когтями и холодом в спальню, и Леголас начал дрожать еще сильнее.       — Я люблю тебя, ты легкомысленный невыносимый эльф.       — И я люблю тебя, ты невероятно упрямый гном.       Смерть стояла рядом с кроватью. Больше не было холодно.       — Веди себя хорошо.       И вот так просто смерть ушла со своим новым другом.       — Я буду скучать по тебе.       Никто не мог сказать, говорил ли Леголас на эльфийском или вестроне.       Внезапно Леголас вскочил с кровати. Споткнувшись о ковер, он рухнул на пол, поцарапав руки и щеку. Он пытался встать, убежать, вырваться из пустой комнаты, где раньше был его лучший друг. Из этой комнаты, которая так сильно напоминала ему обо всем, что он только что потерял.       Но ноги не держали его, а руки слишком сильно дрожали, чтобы ползти.       Он даже не знал, что отчаянно закричал, прося помощи:       — Ада!

***

      — Ада!       Элронд вскочил с кровати в мгновение ока и бросился к двери, прежде чем понял, что кричит Леголас, а не один из его детей. К счастью, у его детей никогда не было причин звать его таким душераздирающим голосом.       Он был ближе к комнате Гимли, чем Трандуил, но если Леголас звал своего отца, а не его, то ему нужен был не целитель.       Но это не остановило ни его, ни Келебриан.       Они выбежали из своей комнаты в коридор. Келебриан с трудом удержалась на повороте, чтобы не врезаться в стену.       Элронд достиг двери в комнату Гимли за секунду до жены и распахнул дверь, увидев Леголаса, распростертого на полу на полпути к выходу из спальни. Элронд сразу понял, что в комнате было только три, а не четыре души.       Леголасу не нужно было ничего говорить, чтобы они знали, что ему нужно.       Без колебаний Элронд подхватил убитого горем эльфа на руки. Келебриан придержала дверь открытой, когда ее муж почти бегом вышел в коридор, а Леголас дрожал и громко рыдал в его объятиях.       На шаг опережая его, Келебриан промчалась по коридору к ближайшему выходу и снова придержала дверь открытой. Элронд вышел в ночной воздух и опустил Леголаса на траву. Келебриан бросилась на землю, обхватив голову Леголаса руками.       Не успела дверь захлопнуться, как снова распахнулась, и Трандуил присоединился к Келебриан на траве. Леголас вырвался из ее объятий и бросился к отцу.       Трандуил прижал сына к себе, когда его рыдания переросли в вопли отчаяния.       — Мне так жаль, мой бедный маленький листочек. Мне так жаль.