грехопадение, ненастоящие кошки

      — Ада?..       — Илай?       Он дернулся, выпрямляясь, будто его ударило током, и сгреб бумаги в сторону, торопливо закрывая блокноты. Ада смотрела на него, как на призрака, прижав ладонь ко рту. Она хорошо выглядела — свежо и опрятно, без привычных ему следов усталости на лице, без комочков туши на нижних веках от того, как она потирала глаза во время сеансов. Она перекрасилась в блондинку — ей очень шло.       Илай не решался даже пошевелиться, пока не считал ее реакцию и то, как у нее сошлись брови и намокли глаза. У него малодушно пронеслось, что он уже устал от того, как люди ему удивляются.       — Прости, я объясню, — выпаливает он, все еще локтем прижимая блокноты к столу. — Ты… — Ада моргает, от ее глаз по щекам вытягиваются две серые полоски туши, а потом она наклоняется и обнимает его за шею. Голову Илая обволакивает запахом каких-то пряных духов, и он замирает, как пойманный за кражей вор.       Ему вдруг жгуче, отчетливо, невыносимо стыдно. Как стыдно школьнику, не сделавшему домашку или потерявшему дневник, как будто он ее страшно подвел.       — И даже не позвонил…       — Прости, прости.       В целом это так и есть. Он неловко кладет ладонь ей на плечо и она отстраняется. Илай двигается, чтобы уступить ей место на диване, Ада садится рядом и берет со стола салфетку, чтобы протереть глаза, но не может перестать плакать еще пару минут. Всё как-то скомкано и несерьезно получается — он много раз просит прощения, Ада смеется, и даже не спрашивает, как это вышло.       — Мне правда очень жаль.       — Ты хоть сам знаешь, за что извиняешься? — она шмыгает носом, скомканную салфетку кладет в пустой стаканчик. Илай тушуется еще сильнее.       — Как будто бы нужно извиниться, учитывая всё.       — Это так похоже на тебя, — Ада вздыхает и улыбается, ее глаза мокрые. Она берет его за руки, отпускает мягкий изумленный смешок. — Надеюсь, тебе не нужно никуда по делам? Я бы хотела с тобой поговорить.       — Да какие у меня сейчас могут быть дела, — Илай кисло улыбается ей в ответ. — Я только вернулся.       — Вот как, — она косится на пару подписанных блокнотов на краю стола. — Тогда с возвращением.       Илай понимает, что за три дня и кучу встреч впервые это слышит, и что-то внутри немного оттаивает — и хорошо и больно, уже в принципе смирился, что ему могут быть рады. Ах, это так же первый раз, когда кто-то действительно просто хочет с ним поговорить, а не выяснить, почему он так поступил и что случилось.       — Спасибо.       — Как ты? — Ада кладет сумку с ноутбуком себе на колени, потом подтягивает меню по столу к себе. — Ты опять выглядишь бледным, давай я закажу нам что-нибудь…       — Что ты, у меня нет сейчас денег-       — Я не спрашивала, есть ли у тебя деньги. А, раз уж я больше не твоя психотерапевтка, я могу вообще тебя не спрашивать.       Илай беспомощно прыскает себе в ладонь — у него особо нет желания отказываться. Ада без подсказки вспоминает, что он не ест мясо, берет им что-то из выпечки и кофе, и они сидят, болтая о том, что произошло за эти три дня, а еще о том, что произошло у Ады за десять лет. Илай вспоминает, как легко было с ней общаться и как легко было быть с ней честным — потому что она не велась на его уловки и всегда видела, что он хотел бы сказать на самом деле. Может, если бы не воздействие бездны, ему на сессиях с ней действительно стало бы лучше, и он был бы не против их возобновить однажды, но Ада рассказывает, что действительно уволилась. Какая досада.       — Не то чтобы надолго, — она убирает длинным глянцевым ногтем соринку со стола. — Я просто немного меняю специальность, да и хочется сосредоточиться на себе.       — Давно пора было. Ты отлично выглядишь, — этим Илай вызывает у нее теплую улыбку, а потом невольно замечает кольцо — он надеется, теперь он не будет замечать их у всех. — Ты тоже замужем?       — Да, — ее лицо как будто расцветает от этой мысли. — Дела действительно идут хорошо. Каждый день за это благодарна.       Илай молчит, отпивая кофе и неспеша откусывая свой круассан, боясь нарваться на тошноту. К счастью, ничего не происходит, его головные черти сочли эту еду «безопасной», и он наконец-то завтракает в четыре часа дня.       — Кстати, как Наиб отреагировал?       Илай чуть ли не давится, но потом одаривает ее взглядом и нерешительно показывает ссадину на носу, и успевший побледнеть синяк на скуле. Ада осуждающе ахает.       — Вот грубиян.       — Его можно понять.       — Можно, но насилие это не ответ.       Илай задумчиво кивает. Насилие это вопрос, и Наиб ответил «абсолютно согласен». Спустя пару дней, Илай бы сказал, что ему было мало, и его еще слишком пожалели.       — Он замужем, — зачем-то говорит Илай. Ада сочувственно на него смотрит.       — Да… много чего поменялось.       — Когда я это понял, мне захотелось обратно в бездну, честно говоря.       Ада цокает языком, но потом вздыхает с ноткой ностальгии.       — Как я скучала по твоим сообщениям, когда не понятно, стоишь ли ты на крыше сейчас или просто выбираешь хлеб в продуктовом.       — Как я скучал по нашим сессиям, когда я пытался угадать правильный ответ на вопросы, в которых его не было, — возвращает ей Илай с ноткой иронии, и они позволяют себе над этим посмеяться.       — А что ты сейчас собираешься делать?       — Что ж… Кевин вызывался достать мне документы и я их жду.       — И все? Пока не подумал, что делать дальше?       Илай пожимает плечами, неправдоподобно улыбнувшись в ответ.       — Я так далеко не планировал. Я не планировал… эм…       Ада знающе на него смотрит и у него от этого пустеет внутри.       — Не планировал возвращаться?       Он медленно кивает. Ада снова вздыхает, но уже тяжелее и ее глаза становятся грустными, как тогда.       — Понятно… так ты все-таки специально это сделал.       — Ну… да? Это было нужно и я это сделал, так что, да, специально.       — Я не об этом, — Ада обнимает ладонями теплую чашку. — Ты всегда заставлял меня волноваться, знаешь, почему?       — Потому что не выходил из зоны риска суицидального поведения? — Илай изгибает бровь. — Это здесь не при чем, ты же понимаешь.       — Может быть, это не вся причина, но ее здоровая часть. Иначе ты бы не рассчитывал так на свою смерть.       — Это просто было… логично. Было бы хуже, если бы я сказал, что вернусь и пропал.       — Думаешь?       Илай на это не отвечает — она опять его пытается подловить. Ада склоняет голову слегка набок, и его пробирает на раздраженный смешок.       — Какая разница уже, верно?       Ее лицо смягчается, и ему снова становится стыдно непонятно за что.       — Это не твоя вина. Просто… важно, чтобы ты это понимал.       Ему хочется поспорить с ней сразу же, потому что это точно, абсолютно на сто процентов его вина — он взрослый человек и он решил поступить глупо, и теперь его лучший друг умер, а он вернулся в мир, где для него осталось место только в могиле. Главное, не высказать эту мысль вслух, иначе Ада обеспечит ему стационар по старой дружбе.       — Все еще пытаешься провести мне терапию.       — Профессиональная деформация, — отмахивается она. — Однако теперь у меня развязаны руки. Могу прямо тебе сказать, что ты дурак и я скучала.       Илай улыбается. Он редко улыбается последнее время — если нужно — но здесь не может сдержаться. Наверное, только Ада ничего из-за него не потеряла, и он почти не испытывает угрызений совести рядом с ней.       — У тебя ведь есть на чем ехать домой?       — Да, да, не беспокойся. Хотя цены на метро стали ужасными.       — И не говори. Заходи как-нибудь на чай, я познакомлю тебя со своим мужем. Правда приглашаю, это не из вежливости.       — Кстати, я думал, психотерапевтам нельзя дружить с бывшими пациентами. Это же не этично?       — Я замужем за своим бывшим пациентом, — припечатывает ему Ада. Илай на нее моргает. Что-то щелкает.       — А. Так вот почему ты больше не…       Она светло смеется, ласково касаясь кольца.       — Этично ли это? Нет. Счастлива ли я? Безусловно.       Он смотрит на нее, зная, что каждое ее слово — искреннее, и глубоко внутри ему завидно от ее уверенности в своих решениях. Он не видит в ней ни капли сожаления, только спокойное, тихое сияние счастья изнутри. Илай задумывается, а так ли себя ощущает Наиб в браке с Рональдом, или Кевин в отношениях с Хосе. Когда он… когда они были вместе, это скорее было похоже на хождение по канату, натянутому между небоскребами. Никакой страховки, ты либо идешь, либо падаешь насмерть.       Получается, это действительно в нем проблема.       Ему внезапно хочется уйти. К счастью, Аде надо работать, а он быстро придумывает, что Кевин ждал его к определенному времени, оставляет немного денег, чтобы она не оплачивала счет полностью, и смывается из этого кафе. Улицы его сжимают, он умудрился выйти как раз в час пик, и шум опять давит на голову. Еще даже не темнеет, и он понимает, что все мимопроходящие люди могут видеть его лицо, и он знает, что никому он не сдался и никто на него не смотрит, но все-таки. Все таки кожа у него чешется от чужих глаз.       Ему надо домой. Надо запереть наглухо дверь и что-то сделать. Надо выключить свет, закрыть окна, заткнуть уши. Лечь на пол и попытаться не дышать, сложить руки и молиться. Лица смазываются в серые блюдца с глазами, как потекшая краска, улицы удушливые и руки в карманах мокрые. Он не разбирает, куда идет.       Для чего он вообще вернулся? Чтобы посмотреть, как все продолжили жить без него? Как он навсегда испортил то немногое, что было ему дорого? Чтобы понять, что он ужасный, эгоистичный, завистливый человек, который не может даже порадоваться за тех, кто его когда-то любил? Может, Наиб и Ада правы, и он сделал то что сделал только ради того, чтобы попытаться очистить душу, оправдать себя за то, что он живет. Что ему еще сделать, чтобы перестать мучиться, и чтобы не причинять больше мучений другим?       Илай проходит мимо станции метро и его паника стопорится только тогда, когда он оказывается на каком-то мосту и случайно чуть не спотыкается о кошку, лежащую на тротуаре. Он хватается за перила, чтобы не упасть, поверхностно дышит и тупо моргает, увидев, как она недовольно зашипела и отпрыгнула у него из-под ног. Абсолютно черная, ну конечно. Несчастий на его голову мало. А что значит, если ты сам напоролся на черную кошку, мирно лежащую на дороге? Это значит ты сам себе сделаешь зло?       Эта глупая мысль немного его отвлекает и он вдыхает поглубже, потом потирает лицо руками, локтями опершись о перила. На улице прохладно, но он чувствует, как вспотел. Наверное, не температура, просто перенервничал. Все нормально. Его не знобит, он просто бежал и замерз, а еще внутри все колотится и дрожит непонятно от чего.       Кошка рассерженно метёт асфальт хвостом, разнося по своей блестящей шерсти пыль. У нее большущие зеленые глаза с зрачками-щелочками и ни одного белого пятнышка.       — Нечего посреди дороги лежать, — бормочет Илай, выдыхая и оглядываясь на нее через плечо. Кошка смотрит на него в ответ осуждающе. Или ему так кажется. — Ладно, извини.       Она никак не реагирует на извинения, просто подбирается и запрыгивает на перила, слишком ненадежные и скругленные, чтобы это не вызывало тревогу. Но кошки ведь умеют держать равновесие, верно? У Илая не было кошек, он понятия не имеет, ему вообще больше птицы нравятся. Брук очень хорошо держалась на таких поверхностях когтями.       Еще один укол вины и он лезет в карман за сигаретами, руки сводит, пока он пытается прикурить. Час пик скоро закончится и он двинется дальше, до метро, без риска испугаться чужих взглядов, а пока можно попробовать успокоиться и покурить под шум проезжающих машин. Кошка, как только ветер отнес к ней дым, звонко фыркнула и побежала от него прочь, усевшись на выступе перил. Смешная и маленькая, как большинство кошек, которые выросли полуголодными на улице, Илай часто таких видел в том районе, где находится агентство — может, поэтому Эмма так часто приносила их домой, чтобы потом пристроить. Надо же, у него были и хорошие воспоминания о той жизни.       Так он задумался, наблюдая за тем, как кошка что-то высматривала внизу моста, заинтересованно дергая хвостом. Интересно, что она там увидела. Может, птицы пролетели или проехал катер…       Кошка дергает ушами и прыгает вниз.       Просто. Просто прыгает вниз и исчезает за краем моста.       Илай закашливается дымом аж до слез, роняет в воду сигарету, опасно перегибается через перила, но ничего больше не замечает — она как будто испарилась. Он всматривается в течение, пытаясь высмотреть ее, но Темза по составу ближе к промышленным отходам, чем к воде, поэтому вряд ли он что-то увидит, если кошка правда туда упала.       — Да ты издеваешься, — он ругается, торопливо выбираясь из куртки и снимая обувь. Сможет ли он сегодня спокойно спать, если бросит в реке бедное животное? Навряд ли. В восторге ли он от того, что сейчас придется прыгать с моста? Абсолютно нет. Это какое-то наказание ему за грехи.       Илай вешает сумку с курткой на железный выступ и слышит, как кто-то кричит у него за спиной, пока он перешагивает через перила. Тут недостаточно высоко, чтобы умереть, рассуждает он про себя. Какая досада. Ветер сразу же залезает под футболку и он предполагает, что сейчас будет очень холодно.       — Стойте, что вы делаете? Не надо! — какой-то перепуганный парень хватает его за воротник.       — Да я не убиваю себя! — он нехарактерно агрессивно стряхивает его руку. — Сейчас вернусь!       Он был прав — вода действительно жутко холодная в это время года.

***

      Когда он возвращается, он понятия не имеет, как это все объяснить. Телефон разрядился еще на мосту, поэтому он не смог позвонить Кевину и попросить его забрать, когда выполз на берег, вымокший в грязной речной воде до последней нитки. Он опоздал на поезд, его не хотели пускать в автобусы, потому что от него пахло болотом и с него капало, и оставшиеся сухими обувь и куртка не сильно помогли, так что его всю дорогу трясло от холода. Слава богу, что его хотя бы не обокрали, пока он не мог взобраться обратно на мост и забрать свои вещи — или может, пытались, но ничего ценного не нашли. В любом случае, он решил, что с этого дня не любит кошек.       Он все еще не знает, она ему показалась, или он просто не смог ее найти. И то и другое было плохо.       Илай постучал в квартиру, очень надеясь, что Кевин дома, потому что он от холода уже не чувствует себя, и дверь распахивается через пару секунд. Илай тут же заваливается внутрь и запирает ее за собой.       — Явился, не запылился, — с подозрительным энтузиазмом встречает его Кевин. Потом, взглянув вниз и увидев, как после Илая при ходьбе остаются лужицы воды, он посмотрел на него с очевидным вопросительным знаком в глазах. — Какого черта.       Так Илай понимает, что он злится, и от этого осознания у него некомфортно встают волосы на затылке. У него два варианта: соврать, либо сказать правду и рискнуть доверием Кевина, потому что его вряд ли выпустят из дома после того, как он прыгнул с моста. Сложно будет объяснить, ради чего, и что он не сошел с ума, только немного, не больше, чем обычно. Илай неуверенно стягивает куртку, промокшую внутри и сухую снаружи.       — Был дождь.       Кевин смотрит на него так, будто он специально испытывает его терпение.       — Сегодня целый день ни облачка. Попробуй еще раз, чуть более убедительно. Я же знаю, что ты можешь лучше.       Илая передергивает внутри от этих слов. Как будто Кевин уже знает, что он что-то натворил, но не сознается, потому что понимает, что ему открутят голову.       — Я могу хотя бы пройти и переодеться сначала?       — Нет, сначала ты мне объяснишь, какого хуя ты так долго шатался с выключенным телефоном, почему ты мокрый и что с тобой случилось.       — Я прыгнул с моста.       Кевин отворачивается, хлопнув себя по лбу, и выглядит так, будто ему хочется что-нибудь ударить.       — И почему я не удивлен!       Илай молчит. У него хлюпают носки в обуви, все еще жутко холодно, и он очень устал ощущать стыд. Когда долго маринуешь внутри какую-то эмоцию, она сгнивает и немеет, как конечность, к которой перекрыли кровоток, поэтому он чувствует только тупое раздражение и желание прилечь.       — Ты хоть иногда думаешь головой, которая у тебя на плечах сидит, или тебе бесы на ухо нашептывают? — гневно продолжает Кевин. — Только скажи честно, не стесняйся.       — Я не собирался- там просто… — он потирает переносицу. Это будет звучать глупо. — Кошку надо было из реки достать.       — Ты издеваешься? Какая, нахуй, кошка, ты себя слышишь?       Это явно был неправильный ответ.       — Блять, я поверить не могу, ему захотелось прыгнуть с моста и он просто берет и прыгает.       — Это не- это не так. Я не хотел-       — Заткнись. Пока я тебе тоже не врезал. Мне что, совсем тебя из комнаты не выпускать, отобрать острые предметы и привязать к батарее? Ты всегда так поступаешь! Ты нихрена не думаешь перед тем, как что-то сделать, если считаешь, что так нужно! — он дергает его за воротник мокрой футболки. — А какие будут последствия — на это тебе насрать!       — Это не так, — слабо отзывается Илай. У него внезапно нет сил с ним спорить. Нет сил доказывать обратное.       Может, Кевин не пережил это всё так легко и бесследно, как ему сначала показалось. Он кричит на него — такого раньше не было.       — Не знаю, когда ты уже выучишь, что твои действия имеют последствия. Нет, вместо того, чтобы начать поступать иначе, он прыгает с разбега на те же грабли! — Кевин тянет себя за волосы. — И еще с моста, потому что ему что-то там показалось! Блестяще! Плевать, что мы уже один раз тебя теряли и никому не понравилось.       Илаю кажется, что лучше бы Кевин его ударил. Это было бы легче — это было бы даже приятно, облегчающе, но ему это не положено. Нет кары страшнее, чем быть виноватым.       Кевин хватает его за шиворот и пихает к ванной, Илай бьется плечом об угол стены. Больно.       — А ну пошел отсюда! Чтоб через пятнадцать минут был чистым и сухим! Выкинешь какую-нибудь ерунду — замотаю тебя в смирительную рубашку, понял?!       Илай ему не верит, но кивает, потирая плечо. Он не запирает дверь на всякий случай, чтобы Кевин не переживал, и залезает под душ, который еле теплый, но ощущается горячим на замерзшем теле. Он десять минут просто сидит и отогревается — хочется спать, было бы неплохо поесть. Он вздыхает и стукается лбом о колени. Слова молитвы приходят тяжело, он почти забыл, только голосом матери каждое слово четкое.       — Боже, прибежище наше в бедах, дающий силу, когда мы изнемогаем, и утешение, когда мы скорбим. Помилуй нас, и да обретем по милосердию Твоему успокоение…       Шепот, который легко прячется за шумом воды из душа. Он складывает руки с шершавыми шрамами посередине ладоней, закрывает глаза, вода стучит ему по голове. Пожалуйста.       Илай вылезает из душа, когда вспоминает, что Кевин давал ему пятнадцать минут — не буквально, но он не хочет испытывать его терпение — и выходит на кухню. Там он сидит и курит в окно, на столе две чашки чая. Заметив его, Кевин кивает, приглашая его сесть.       — Там в холодильнике еда еще, если хочешь, — добавляет он спокойно, если не слегка уставше.       Он всегда так поступает — если понимает, что вспылил, то потом делает вид, что все нормально, но мелкими жестами дает понять, что уже не злится. Илаю сразу становится многократно легче, когда Кевин щелкает ему сигарету из пачки и кладет на стол. Он заглядывает в холодильник, заметив пару бургеров в коробках из доставки. Они оба оказываются с мясом.       Илай вздыхает и ничего не говорит, просто садится за стол и поджигает сигарету. Кевин понимает, что сделал что-то не то.       — Я опять забыл, что ты мясо не ешь?       — Да, но ничего. Все равно спасибо.       Кевин с досадой вздыхает.       — Видимо, мы оба сегодня наступаем на те же грабли, да?       Илай примирительно улыбается, пожимая плечами.       — Ничего страшного, меня чуть ранее угостили.       Они немного говорят о том, что произошло за день, на каком этапе сейчас подготовка документов у Илая, кто кого встретил и кто будет на поминках. Кевин упоминает, что приедет даже Трейси, хотя она сейчас занята с диссертацией и редко звонит. Как будто все в порядке вещей. Никто никуда не исчезал, смерть — это мелочь, условность жизни, мертвым она уже не страшна. Когда Илай наконец достигает кровати, у него ощущение, будто он за день прошел весь Лондон вдоль и поперек несколько раз, и теперь у него отваливаются ноги. Несмотря на то, что сейчас только восемь, он жутко хочет спать.       Но как только он касается головой постели, он начинает слышать, как что-то скребется в окно над его кроватью.       Илай раздраженно вздыхает, переворачиваясь набок и накрывая голову подушкой. Как же его уже бесят эти галлюцинации — они даже не вызывают страха, просто мешают спать и не дают сосредоточиться.       — Если их игнорировать, они уйдут…       Так проходит несколько минут. В какой-то момент он даже привыкает к шуму и начинает засыпать, но тут слышит, как будто что-то мягко стукнулось об стекло. Словно специально, чтобы он обратил внимание. Это его раздражает окончательно и Илай резко подрывается, чтобы посмотреть и застать галлюцинацию врасплох.       Снаружи на подоконнике сидит черная кошка, почти угольная в желтом свете фонаря, и ловит мотылька. Это она била лапкой по стеклу, видимо, просто играясь — для нее это была не серьезная охота. Илай сонно моргает, пытаясь решить, это все-таки галлюцинация или нет, потому что она выглядит прямо как та кошка с моста. Вместо того, чтобы гадать, он аккуратно подбирается ближе и резко открывает окно, затаскивая кошку внутрь. Она от неожиданности мяучит и тут же выскакивает из его рук, садясь на постели и пачкая пыльными лапами белье, начинает недовольно вылизываться.       Илай отряхивается, смотрит на нее и не помнит, чтоб у него когда-нибудь были такие осязаемые галлюцинации.       — Ты ведь не та же самая кошка, да? — спрашивает он негромко, протягивая руку. Кошка бьет по нему лапкой, не выпуская когтей, но потом неохотно позволяет себя погладить. Правда, все время осуждающе на него смотрит, так что он быстро прекращает — она чувствует себя удивительно комфортно в плену.       Кевин стучится к нему и заходит как раз вовремя, чтобы застать эту информативную картину. Увидев кошку, он озадаченно чешет усы, а Илай внутренне ликует, потому что он не сошел с ума! Она существует! Это действительно победа.       — А я говорил.       — Мне надо переживать о том, что ты гладишь воздух?       — Кевин, — Илай произносит предупреждающе.       — Да я шучу, шучу. Даже спрашивать не буду, откуда ты ее взял. Но, захочешь оставить, ухаживать сам будешь, понял?       — Мне не двенадцать.       — Видно.       В общем, с кошкой Илай решает разобраться завтра. Сегодня он устраивает ей сардины на ужин, от чего она оказывается в восторге, а потом теснится на углу кровати, потому что ей захотелось спать тут же. Если как-то так у людей появляются кошки, то Илай не понимает, почему их все так любят. Однако, ему немного спокойнее от того, что она все-таки настоящая, и что он хотя бы будет спать не в одиночестве.       Она даже мурчит, когда он лениво чешет ее между ушей перед сном.

***

      Ему кажется, будто он стал тяжелее раз в десять — шевелиться не хочется, тело болит, особенно желудок. Он видит, как за окном наступает ночь, тихая, за исключением негромкого плача. Возле его кровати стоит ведро на всякий случай, но его уже не тошнит. Вся община сейчас должна готовиться ко сну.       Ему двенадцать, и он все еще жив.       — Ты плачешь?       Он еле говорит, слабый и измученный. Мама вытирает глаза, судорожно вздыхает, прежде чем ответить.       — Нет, что ты, — ее голос хрупкий, как паутинка. Она сидит рядом на кровати, сначала трогает его лоб, а потом ласково гладит по волосам. Илай все равно видит, что у нее глаза красные и зареванные.       — Почему? — он шмыгает носом, самому хочется расплакаться — опять ничего не получилось. Ради каждого слова приходится напрягаться и искать еще немного сил. — Ты же сама хотела.       Она от этого издает особенно горький всхлип, а потом наклоняется, прижимаясь губами к его макушке — от нее пахнет лекарствами и гвоздикой. Илай чувствует, как у нее плечи дрожат от рыданий, но у него не получается даже поднять руки и обнять ее, когда пара слезинок разбиваются ему об голову.       — Никогда больше так не делай. Хорошо? — говорит она, теплом ему в волосы. Он слабо кивает.       — Я больше не буду.       Утром он проснется от того, что кошка щекотно вылизывает его лицо шершавым языком.