поминки поминки такие вечеринки

      На следующий день ему снова пришлось осознавать, что кошка настоящая, а значит требует какого-то внимания и ухода. Илай выпрашивает на ее пропитание у Кевина, и тот с легкой руки случайно закупает ей все что нужно, плюс коробку гостинцев, потому что «надо откармливать, морда голодная». В его временной комнате появляются когтеточка и лежанка, но кошка все равно предпочитает спать у него под боком, а иногда вовсе обернувшись вокруг его головы, как круассан.       — А ты слышал, что кошки ложатся туда, где у человека болит? — загадочно высказывается Кевин.       — Ты про мигрень или-       — Может быть.       Илай на него смотрит долгие несколько секунд.       — Более тонко назвать меня больным на голову уже невозможно.       Кевина разрывает от смеха на этом же месте. Можно было бы обидеться, и временами он действительно перегибает, но он уже за все заплатил и это как-то нехорошо. Кевин только и делает, что безвозмездно помогает ему, а Илай только и делает, что доставляет неудобства. К тому же, это заставляет его чувствовать себя немного более нормальным — было бы хуже, если бы Кевин ходил вокруг него на цыпочках и слово боялся сказать, опасаясь, что Илай в следующий раз выйдет в окно.       Кошка с радостью принимала подарки и не рвалась на улицу, хотя они этого ожидали. Те дни до поминок, пока Кевин был на работе или ездил по делам, Илай только и делал, что следил за ней. Следить нужно было постоянно — она не знала, как пользоваться лотком, об какие поверхности приемлемо точить когти, какая еда на столе была оставлена для нее (никакая, у нее были свои миски). Если бы не она, Илай бы в принципе не видел смысла подниматься с кровати, но ему не оставляли выбора. В этом доме у кошки было больше прав и свобод, чем у него, нищего нелегала без документов.       Ей не понравились капли от блох, настолько, что она разодрала ему руку до крови, пока он пытался капнуть ей меж шерсти. Стричь когти ей тоже не понравилось. В течение всех процедур, которые ей не нравились (это все, кроме тех, где еда), она упорно пыталась снять с него кожу. Илай поймал себя на том, что просто позволяет ей это делать — да, кусает больно, но ему было и похуже. По крайней мере, за кошачьи царапины Кевин на него косо не посмотрит.       Вечером, когда становилось приемлемо просто лежать на кровати и разлагаться, дела были сделаны и миски были полными, кошка все равно приходила спать к нему под голову. И мурчала, постукивая ему по лицу хвостом.       — Слушай, а ты не видел куда я положил‐       — На кухне, в ящике возле входа.       — Спасибо, — Кевин оценивающе взглянул на эту картину, стоя в дверях и собираясь куда-то поздно вечером. Он кивнул на кошку, не отвлекаясь от попыток завязать галстук. — Ты хоть имя ей придумал?       — Кошка.       — Прикол. А серьёзно?       — Я серьезно.       Кевин посмотрел на него так, будто он не ожидал ничего другого, но все равно был разочарован.       — Ты кошку кошкой назвал?       — Ну да, — Илай ее погладил — та вытянула лапки и широко зевнула. — Она отзывается.       — А дети у тебя будут «ребенок номер раз» и «ребенок номер два».       — Смело с твоей стороны предполагать, что у меня когда-то будут дети.       — Что, тебя в твоей секте обрубили?       У Илая ушла секунда на то чтобы понять, что Кевин имеет ввиду. Он недоуменно изгибает бровь в ответ на это, надеясь сначала, что ему все-таки послышалось и он не спрашивал. Галлюцинации стали еще более ужасными последнее время.       — Нет.       — Ну и не зарекайся, — Кевин застегивает пиджак и разглаживает усы. — Молодой еще, вся жизнь впереди.       Илай долго не находится со словами. Думает: «нет, Кевин, нельзя говорить людям, что они одумаются, если они не хотят детей! Особенно женщинам!» но тот уже щелкнул дверью и проворачивал в замке ключ. Куда он вообще собрался в таком виде? На свидание?       Илай переворачивается набок, кошка издает возмущенный звук и уходит от него на другой конец кровати. Спится ему плохо.

***

      — Кого вы на этот раз притащили? — Наиб подозрительно поглядывает на диван в приемной, на котором лежит дрожащий ком одежды, с головой завернутый в чей-то плащ. Эзоп удостаивает его одним коротким взглядом, прежде чем возвращается к поиску нужной бумаги.       — Один из послушников той церкви поклонения Бездне, которых мы недавно выследили.       — И зачем он вам здесь?       — Нам нужна от него информация, но пока на контакт он не идет, — Эзоп что-то вынимает из файлика и передает Наибу. С дивана доносится болезненный стон, под плащом что-то дергается, но Эзоп не обращает внимания, только поглядывает на свои наушники, мечтая, видимо, что скоро от него отстанут и он сможет снова их надеть.       Наиб недоуменно и встревоженно оборачивается.       — Да что с ним такое?       Эзоп, раздраженный, что ему все еще задают какие-то вопросы, поднимает усталые глаза.       — Один из способов удержать людей в секте — это накачивать их наркотиками, — объясняет он неохотно. — Когда человек пытается уйти, у него начинается ломка, и тот думает, будто это кара небесная или что-то подобное.       Наиб все еще смотрит. Ему даже отсюда слышно тяжелое дыхание, скрип пружин в диване и стоны, и это мягко говоря тревожно звучит.       — Разве ему не нужно в больницу?       — Нельзя, он нам еще нужен, — Эзоп вздыхает, откидывается на кресле и трет переносицу. — Я слежу за ним, так что не помрет.       Наиб наблюдает, как он надевает наушники и верит, но не от всего сердца. Он складывает себе бумаги и все не решается уйти. Человек на диване переворачивается, сжимаясь в размерах почти до обувной коробки, и плащ случайно сползает с его головы, открывая слипшиеся от пота волосы и мутные от боли глаза. Тот сразу их зажмуривает и закрывается руками — светобоязнь, наверное.       — Если хочется помочь, — прерывает его наблюдение Эзоп, приподняв наушник. — Подержи его, пока я ставлю капельницу. Скорее всего у него галлюцинации и он мне не дается, а я слушаю эти стоны и вопли уже несколько часов. — человек издает звук, почти срывающийся в крик, и от этого оба морщатся. — А еще он заблевал мне пол.       Наибу эта идея нравится ещё меньше, чем просто уйти, но раз нужна помощь, он не станет отказывать. С него было держать парня, чтобы тот себе не навредил, с Эзопа — попытаться попасть в вену, когда больной постоянно дергается и пытается вырвать эти вены самостоятельно, лишь бы не чесались. После мучительно долгих минут у них получается, и теперь нужно держать его ещё немного, чтобы подействовало. У Наиба как-то получается зафиксировать ему руки, в кровь разодранные ногтями — даром, что худой, отбивается, как будто от этого его жизнь зависит. Как будто они не пытаются ему помочь.       — Эй, слышишь меня? — Наиб придавливает его локтем к дивану и наклоняется к лицу. Парень загнанно хватает ртом воздух, словно ему мало, все его тело — один сплошной спазм. — Если будешь драться, легче не станет. Просто потерпи.       Тот рассеянно на него моргает, едва ли что-то различая от боли. Он сжимает и разжимает кулаки за неимением стимуляции, у него дрожат пальцы, и он выглядит, как смерть, а по лбу бежит капля холодного пота. Вопреки всему, он слушается, хотя все еще стонет и скулит, когда в теле вспыхивает боль. Он не успокаивается насовсем — на этом этапе ничего уже не поможет снять ломку, нужно только терпеть — но когда Наиб его отпускает, он просто лежит, втягивая воздух сухими губами, и уже не пытается выдрать иглу из руки. Его мокрые, покрасневшие глаза с расширенными зрачками преследуют Наиба еще неделю.       Когда он в следующий раз возвращается, они вдвоем снаружи — пациент сидит прямо на тротуаре, Эзоп стоит рядом, и они оба молча курят. Парень, когда замечает, сразу же узнаёт его и неловко машет забинтованной по локоть рукой. На вопрос, что происходит, он деликатно молчит, а Эзоп индифферентно бросает:       — Скальпелем пытался меня пырнуть. Уже разобрались.       — Тогда почему он ранен, а не ты?       — Не получилось, — отозвался парень, сложив руки на колени.       Что ж, очевидно, это абсолютно нормальная ситуация, и глупо с его стороны было спрашивать.

***

      Они едут долго.       Пейзажи серого Лондона сливаются в одну бесцветную кашу за окном машины. У Кевина играет что-то из старого, как Трейси это называла, «траурный рок на поминках». И слова, и сама музыка никак не регистрировались у Илая в голове — он сидел на переднем сидении, плотно пристегнувшись, и просто пялился на то, как мельтешит белым шумом асфальт под колесами.       Он волнуется, но, видимо, не осознает всё до конца, пока сам не увидит могилу. Все казалось каким-то ненастоящим, как будто комедийный номер — похоронили не того или что-то в этом роде, Эзоп, хватит издеваться, вылезай из гроба. Кевин курит в окно, Илай обкусывает рот изнутри и пытается слишком сильно не думать. Наобум купленный пиджак короткий ему в рукавах.       Они стоят в пробках дольше, чем едут, но в конце концов добираются до кладбища с небольшим опозданием. Там их уже ждет чужая машина, из-за которой миниатюрную Трейси сначала даже не видно. Она поднимает голову, замечая машину Кевина, и сразу же ее взгляд выцепляет Илая.       Они выходят, Кевин тепло ее приветствует, и после этого Трейси очень долго пялится на них двоих, словно не может решить, как ей реагировать. Она почти не изменилась — от этого Илай немного странно себя чувствует.       — Что, правда живой? — она подозрительно спрашивает у Кевина. — Точно не дубль?       — Поверь, — Кевин хлопает его по плечу. — Неповторимый оригинал.       — Мне снова зубы показывать?       — Нет, обойдусь, — Трейси делает шаг вперед и со вздохом обнимает его.       Честно, Илай ожидал, что она даже смотреть в его сторону не будет. Но за последние дни его ожидания не выдерживали реальности еще ни разу, поэтому он просто счастлив, что она с ним хотя бы разговаривает. Он коротко обнимает ее в ответ — Трейси ему по плечо, даже сейчас кажется такой маленькой.       — Я тоже рад тебя видеть, — негромко произносит Илай.       — Не сказала бы, что прям рада, — Трейси отстраняется и смотрит на него слегка виновато, но не отказывается от своих слов — он ее не заставляет.       День на редкость погожий, солнце припекает его спину в черном пиджаке. Они заходят поглубже в кладбище, минуют серые и мраморно-белые плиты, заросшие зеленью могилы, каменные кресты и опечаленных ангелов. Илай видит, как они моргают, кто-то из них льет слезы по усопшим, над которыми они стоят. Когда он идет мимо, статуи поднимают на него заплаканные глаза и молча смотрят — не жалея и не осуждая.       Там, у могилы, уже кто-то есть. Илай не сразу замечает, что двое уже стоят напротив надгробия и о чем-то разговаривают — Луку он узнает сразу, а вот второго человека приходится рассмотреть поближе, чтобы понять, кто это. Он редко с ним встречался, на самом деле они даже официально не знакомились. Иногда Илай видел его имя в записях Эзопа, слышал обрывки фраз по телефону — в редких случаях, когда Эзоп о нем говорил, его голос сразу становился легче и мягче.       При виде этого человека — тусклая пшеница волос, глубокие линии под глазами — Илаю становилось сложно соотнести увиденное с услышанным.       — Да я знаю, знаю, но я не помню, куда я их положил, — Лука сжимает переносицу и жмурится на мгновение. — Ну в самом деле, ты же знаешь, какая у меня память!       — Поищи еще, пожалуйста, — Виктор берет его за локоть, чуть ли не упрашивая. — Это правда очень важно для меня-       — Эй, не наседай, — Трейси делает ему замечание, и он дергается, как от огня. Виктор смотрит на нее, поджав губы, но когда замечает Илая, в его глазах помимо удивления мелькает что-то нехорошее. Он сразу же отходит, его выражение лица и излом бровей говорят сами за себя — он хотел видеть его здесь в последнюю очередь. Виктор, впрочем, больше ничего не говорит. В пару Эзопу, он тоже не особо разговорчивый.       Илай опускает взгляд на могильную плиту.       Это правда. Он надеялся, что ему всё показалось и он до сих пор лежит в бреду, но судьба не будет к нему так добра — он может прочитать знакомое имя, хотя все последующие буквы и цифры смешиваются в что-то невнятное, ползают, будто черви. Годы жизни и эпитафия.       — Ты как?       — А? — Илай моргает, но ничего не проходит — только имя остается чистым и четким. — Да, да.       — Тут не было вопроса с «нет или да», — раздраженно вздыхает Трейси. — И я не тебя спросила. Лука, ты как?       — Все хорошо, не переживай за меня.       — Можешь посидеть в машине, если ты всё.       — Спасибо.       — Что ж, наконец-то бюро в сборе.       — Кевин, ради бога.       Илай остается стоять, прослушивает всё, о чем они разговаривают. Он яростно трет глаза пальцами, до серых кругов, но все еще не может прочитать ничего, кроме имени — Эзоп Карл, Эзоп Карл. Последние несколько дней ощущались, как попытки просто держать голову над водой, а сейчас он будто уже выдохнул и идет ко дну. Ничего, кроме этого ему не остается, он не сможет сбежать, не сможет не болеть. Одно только имя бьется ему о голову изнутри черепной коробки — ласково, как молоточком.       Имя на могильной плите — Эзоп Карл.       Эпитафия: посмотри, что ты наделал.       Неизвестно, сколько он так стоит, пока Кевин не тормошит его за плечо, чтобы Илай отозвался.       — Слушай, ты нас уже пугаешь. Хочешь, оставим тебя тут ненадолго?       — Зачем? — Илай тупо моргает, проснувшись. Кевин жмет плечом. Трейси, обняв себя за локти, стоит рядом, мрачная, как туча в своей черной рубашке.       — Поговорить. Не знаю, делай то, что нужно. Мы тут почти каждый год, а ты впервые. — Делай то, что помогает, в общем, — добавляет Трейси.       Илай заторможено кивает, снова опустив голову, и они расходятся по машинам.       Как хорошо сделано, думает он. Не слишком вычурно, но так, как понравилось бы самому Эзопу. Илай помнил, у него были мысли насчет своих предполагаемых похорон, и он бы преследовал их души до конца жизни, если бы они переборщили с золотом или вроде того. За могилой хорошо ухаживали — вокруг скошена трава, всё чистое, ни единого пыльного пятна или даже отпечатка. Эзоп бы оценил.       Илай даже сейчас поверить не может, что человек, который вытерпел его наркотическую ломку, покушение со скальпелем и двухнедельный религиозный психоз, лежал прямо здесь.       В отличие от него, Илая, у Эзопа не получится просто вернуться.       За его спиной шуршат чьи-то шаги, и он списывает это на очередные галлюцинации, пока ему в руку не впихивают сложенную в несколько раз бумагу. Илай вскидывает голову и резко понимает, что все это время стоял не один — Виктор требовательно смотрит на него, с таким холодом, который может исходить только от выдранного из груди сердца. Илай смотрит на лист бумаги в руке.       — Что- это письмо? — он спрашивает, но Виктор уже начинает уходить, и Илай почему-то знает, что не стоит его останавливать.       Он дожидается, пока Виктор не отойдет достаточно далеко, прежде чем развернуть бумагу. Это действительно письмо, но не от Эзопа, и Илай не узнает почерк, пока не замечает подпись в конце. Значит, это Виктор написал ему.       Илай тяжело вздыхает неохотно работающими легкими и начинает читать. Все начинается сразу же, без приветствия, и само письмо короткое, будто Виктор не смог удостоить его ни словом больше, чем он заслуживает.       Когда я узнал, что ты вернулся, честное слово, я подумал, что умираю. Это не преувеличение — это означало, что кошмар не закончился и мне снова придется все это пережить, только теперь у меня хотя бы есть, на кого злиться. Может быть, это жестоко, но спустя столько времени мне уже плевать. Я хочу, чтобы ты это прочитал и прочувствовал всё, что я чувствовал все эти годы после его смерти.       Я хочу, чтобы ты знал — ты отнял у меня то, что уже никогда не сможешь вернуть назад. Я никогда не смогу оправиться, забыть или простить тебя, и я иногда малодушно мечтаю, чтобы это был ты, а не он. Может, это несправедливо, может, у тебя были свои причины и ты не мог на это повлиять, но твои поступки привели к этому, и я никогда тебя не прощу. Я прекрасно знаю о твоем благородном порыве всех спасти, но я бы вас всех обменял на то, чтобы увидеть Эзопа еще хотя бы раз. Я смирился с тем, что это обо мне говорит.       Когда до тебя, наконец, дойдет, что ты сделал и кого ты потерял, я очень надеюсь, что ты испытаешь хотя бы часть той агонии, которую испытал я, когда писал ему письма и не получал никакого ответа. И еще я надеюсь, что больше никогда тебя не увижу — ни тебя, ни кого-либо еще из бюро.

Без пожеланий,

Виктор Г.

      Илай перестает сжимать письмо, осознав, что в процессе у него вспотели ладони и бумага прилипла к пальцам. Он непослушными руками складывает лист в небольшой помятый квадрат и кладет в карман пиджака, и только теперь понимает, что все вокруг вращается и плывет, и внутри тесно и пусто одновременно — Илай опускается на колени, когда ноги его не держат, закрывает лицо ладонями и дышит. Кислород его не насыщает, все равно в ушах звенит и голова кружится.       Посмотри, как легко исчезает то, что было для тебя всем.       Он не находит сил подняться ни через минуту, ни через пять. Плита, к которой он прислоняется лбом, холодная и жесткая.       — Прости меня, — выдавливает Илай. Он чувствует себя так, словно его сейчас вывернет, и не может даже заплакать.       Наверное, если Наиб сейчас спросит, он не будет так уверен, что сделал бы это все снова.

***

      — Ты уверен, что стоит брать его с собой? — негромко спрашивает Трейси, но Илай все равно все прекрасно слышит с заднего сидения, просто делает вид, что не слушает.       — И что, одного его оставить? Да так только хуже, — тихо отзывается Кевин, ругаясь на повороте.       — А лучше, чтобы он напился и нам пришлось следить за ним вдвое внимательнее?       — Да дай ты человеку залить горе, у него Эзоп умер меньше недели назад.       — Хорошо, но я за него не отвечаю. Я тоже собираюсь пить.       — Ничего себе, в честь чего?       — Заебалась.       Благодаря тому, что Кевин в шоке давит на тормоз слишком резко, на парковке Илай бьется ухом о стекло. На какую-то секунду это его даже отрезвляет, и он в бодрствующем состоянии доносит свое тело до бара, где у них забронирован стол. С ними Лука, еще говорили, что может наведаться Ада, но Илай надеется, что она не придет. Она точно не одобрит, что он собирается пить до отключки или пока его за руки не вынесут.       Где-то на моменте, когда с пива они переходят на что-то покрепче он опять отвлекается, а когда приходит в себя, то Кевин уже пьет виски без рук, а Трейси его подначивает, стуча ладонями по столу. Илай втихую допивает ее текилу, случайно путая их стаканы.       — А господин шериф почтит нас своим присутствием сегодня? — спрашивает Лука, прислонившись плечом к плечу Трейси, и она его не отталкивает только потому что уже пьяная.       — Ты что, парень, он в завязке, — Кевин слишком широким жестом от него отмахивается.       — Что-о? С каких пор?       — Уже третий год!       — А, наверное, я опять забыл.       — А ты помнишь, когда вы там что-то с Эзопом намудрили и пришлось мне руку по молекулам собирать?       Лука смеется, будто вспомнил что-то хорошее, но Илай помнит только разбитый на атомы кровавый фарш. Он не помнит, как они вообще вернули всё на место и каким образом все обошлось парой операций и несколькими шрамами на месте швов.       — Прошу заметить, мы хорошо поработали! — Лука поднимает руку Кевина на обзор, как гордый изобретатель показывает публике свое творение. — Как новенькая, а мог вообще без руки остаться.       — Ага, а то что у меня пальцы полгода не сгибались это так, веселая побочка.       — Жесть, нашли, что вспомнить, — Трейси смешно морщит нос, пытаясь найти на столе свой стакан. Тут ее осеняет и она тыкает Кевина в ладонь. — Как ты вообще все еще водишь машину, у тебя же это… периодически чувствительность пропадает.       — Хорошему водителю одна рука не помеха, захочу — вообще без рук водить буду.       — Вот сообщил бы ты это до того, как я села к тебе в машину.       — Все таки у Эзопа были золотые руки, скажите?       Они разговаривают, шутят и вспоминают такие вещи с ноткой ностальгии, будто оно уже не ранит так сильно и все давно прошло. Для них это так и есть, осознает Илай. Он один здесь сидит в легком ужасе и молча пьет все, что оказывается в его стакане — когда волокна лимона начинают напоминать ему глаза, он понимает, что надо срочно выпить еще.       Когда Кевин выходит покурить, а Лука подышать на улицу, Трейси подсаживается, кладет локоть ему на плечо и тыкает пальцем в щеку.       — А вот ты, — говорит она, и Илай думает, что кому-то здесь уже явно хватит. — Ты из тех, про кого писала Сабрина Карпентер.       Илай моргает, фокусируясь на ее румяном лице — у нее от влажности обратно завились пряди у виска.       — Что?       Трейси поднимает ладонь, чтобы он помолчал, берет свой стакан и отпивает еще, и только после договаривает.       — Мэнчайлд, — уверенно припечатывает она ему.       — Извини?       — Из- взи… извиняю, — Трейси хлопает его по плечу. — Ну, понимаешь, я рада, что ты жив, я же не настолько злая, ты б видел, как Кевин плакал, когда тебя «хоронили», но ты, вроде как… ты таких дров наломал, это ужас.       — Да, спасибо, я тоже себя ненавижу, — кивает Илай.       — Да ты- ой, — Трейси его отпускает и разочарованно отмахивается ладонью. — Вот это меня всегда в тебе бесило. Окажешься в чём-то виноват и начинается — «ах, я себя ненавижу, я такой ужасный человек, я не достоин жизни»… Как будто мы еще должны тебя успокаивать.       — Прости, я не имел это ввиду.       — Но тыж понимаешь, как это выглядит? И я, ну, не хочу на тебя злиться или вроде того — вообще-то я на вас обоих с Эзопом злилась, но Эзоп уже умер и это как-то нехорошо, поэтому теперь злюсь на тебя. Это плохо? — Трейси подпирает щеку ладонью, лениво помешивая лед в стакане, и смотрит на него. Илай не успевает за ее потоком мысли.       — Не думаю, — рассеянно отвечает он. — А за что ты на Эзопа злилась?       — За ту хрень с проходом. Ну, когда они пытались его заново открыть и Луку… — она кладет голову прямо на липкий от пролитого алкоголя стол. — пришибло.       Илай внутренне бьет себя по щеке, когда одной этой фразой Трейси отправляет его в ступор.       — Что значит…       — А ты думал, его в расцвете сил настиг альцгеймер? — она изгибает прозрачную бровь. Ее круглое, ничуть не повзрослевшее лицо становится каким-то уставшим и грустным. — У них что-то замкнуло, Луку шарахнуло током и он ударился головой. После этого у него проблемы с памятью — еще больше, чем были, ха.       Она посмеивается, но никому из них больше не весело.       — Он сказал, что была авария.       — Он так говорит, как будто это авария на производстве, а на самом деле его плюсом облучило бездной, поэтому ничего не помогает, — Трейси прикрывает глаза. Илай думает, что надо бы отвезти ее домой, иначе она тут и ляжет спать. — Он забывает, что мы уже не вместе, представляешь? Столько сил ушло, чтобы с ним расстаться и перестать себя мучить, а он потом лезет обниматься и удивляется, что я ему не звоню. У меня просто… совести не хватает, чтобы его отталкивать.       Она прячет лицо в локоть и неровно вздыхает — о, нет, этого Илай точно не выдержит.       — Я его вообще-то… правда любила. Может, до сих пор… — она шумно шмыгает носом. Илай неловко кладет ладонь ей на спину. — Почему именно с ним это...       Вовремя возвращается Кевин и с ним Лука, который кидается поднимать плачущую Трейси за плечи, суетится и волнуется, как единственный непьющий человек здесь. Он ласково вытирает ее лицо и предлагает ехать домой, от чего она плачет еще сильнее. Пока они плетутся к машине, Илай нетвердо поднимается на ноги и говорит Кевину, что идет покурить. Тот отпускает его с условием, что Илай не станет вешаться в подворотне на галстуке.       Он выходит на улицу, заходит куда-то за угол и садится на грязные, покрытые мхом ступеньки. На улице уже ночь, в этом районе на шум никто не обращает внимания, а на него, скорчившегося в переулке с головой между колен и подавно. Наверное, сойдет за какого-нибудь несчастного, перепившего пива студента.       Илай начинает медленно, с мазохистской тщательностью перебирать все, что произошло за эти несколько дней, все слова, которые были произнесены, все новости, которые он узнал, всех людей, которых встретил. Калейдоскоп серого цвета, который развернулся за неделю или меньше — что-то тошнотворное, цвета могильной плиты. Все, о чем он думает — это то, сколько боли он успел причинить за эти десять лет, и как он даже сейчас продолжает ворошить старые раны у людей, которых когда-то мог назвать друзьями и семьей.       А ведь раньше он правда думал, что его смерть буквально исправит все их проблемы. Он даже не подумал, какие разрушения оставит после себя — он вспоминает слова Наиба о том, что даже бездна его не изменила, и ему эгоистично хочется, чтобы одна только боль от них остановила ему сердце прямо сейчас.       — Можно действительно умереть «от разбитого сердца», если испытать достаточный стресс, чтобы он нарушил функцию сердечной мышцы и она потеряла способность нормально сокращаться, — буднично говорит ему Эзоп, замешивая кофе прямо в мерном стакане. Илай не спрашивает, что в нем было до этого, и закидывает себе сахар в мензурку. — Это называется «синдром такацубо», как ловушка для осьминогов.       — Оригинально. Тогда я бы уже десять раз умер от стресса, если и такое бывает.       Его тошнит от алкоголя на голодный желудок, да и в целом тошнит — эта тошнота не уходит никогда. Голова кружится, он действительно много выпил, от этого все вокруг кажется медленным и тянущимся, прямо как время в бездне. Это действительно было с ним? Теперь уже не понятно, случилось ли что-то из этого на самом деле — у него на лице ни одного следа от глаз, ха, какая нелепость, как глаза могут расти у человека на голове. С другой стороны, где же им еще быть. У него нет никаких доказательств, нет никакого физического подтверждения, что бездна вообще существовала. Она исчезла из этого мира или же он выдумал ее сам? Рукотворная бездна, которую он создал, чтобы оправдать свое нежелание жить.       Если бездны не было, может, никто и не умирал?       Илай дрожащими руками выуживает из кармана телефон. Он, слава богу, еще держит зарядку на слабых пятнадцати процентах, но ему большего и не надо — знакомый номер набирается легко, хотя он промазывает по кнопкам несколько раз. Гудки кажутся слишком громкими в пустом переулке — Илай слушает, даже не дышит.       Ему, спустя какое-то время, отвечают.       — Да, слушаю.       — Эзоп- Эзоп, слава богу ты здесь, — Илай хватается за телефон двумя руками и прижимает к уху, будто в каком-то припадке, его сердце прыгает от облегчения. — Ты просил звонить, если нужна будет помощь, мне кажется я-       — Зачем ты мне звонишь? — Эзоп спокойно его перебивает.       — Ты мне нужен, пожалуйста, мне кажется, я опять схожу с ума и мне нужно… Я-я думал, ты… — он осознает, что задыхается, но не может остановиться. — Боже, я так рад тебя слышать.       — Илай, я не могу тебе помочь, — голос Эзопа — мягкая нота на помехах, Илай никогда не слышал от него такого. Слишком ласково, слишком по-доброму. — Я умер, помнишь?       Илай сглатывает приступ тошноты. Он заставляет себя отодвинуть телефон от лица — совсем немного, чтобы лучше его слышать, и его резко обдает холодом. Он боится заглянуть в тускло горящий экран.       — Ты мне не ответил.       — Конечно нет.       — Этот номер, наверное, даже не обслуживается, — бормочет Илай.       — Нет. Уже нет.       Он молчит. Где-то шуршат колеса по асфальту, из бара все еще играет музыка, когда кто-нибудь заходит или выходит и дверь открывается.       — Я… тогда что мне… — Илай беспомощно шевелит ртом, но слова не идут.       — Илай. Это не важно. Я не смогу тебе помочь, понимаешь?       Он опускает голову и стукается лбом о колени. Они молчат еще немного, пока Илай не справляется с комом в горле. Наверное, из всех галлюцинаций эта — самая жестокая.       — Можно я хотя бы поговорю с тобой? — сдавленно просит он. Эзоп вздыхает из трубки — как настоящий.       — Хорошо.       — Ты… тоже галлюцинация?       — Я похож на галлюцинацию?       — Нет, они… обычно короче. И не такие четкие.       — Считай меня, чем хочешь. О чем ты хотел поговорить? Или ты просто пьян и тебе скучно?       — Не- не говори так, — Илай ощущает слишком много облегчения от того, что все еще слышит его голос, пусть даже так, и Эзоп звучит прямо как при жизни, как будто его просто отвлекли от дел, к которым он сразу же после вернется. Фокус с исчезновением работает только тогда, когда кролик магически возвращается из шляпы. — Я просто рад все еще слышать тебя.       — Даже если я — всего лишь галлюцинация?       — Ага. Наверное, окончательно еду крышей.       — Сомнительный повод для гордости, если спросить меня.       — Что мне еще остается? — Илай против воли давит улыбку.       — Ну, не знаю. Чего тебе самому хочется?       — Хочется домой, — сознается он затихающим голосом. — Но не к Кевину, не к Наибу и даже не в бюро, и даже не в общину к матери. Такой дом, которого и не было, ха-ха.       Он вздыхает поглубже, пока Эзоп неловко молчит — это так на него похоже, что щемит в груди. Илай даже не может испытать стыд, что внезапно выдал такую глупость. Как ребенок попросился домой, да уж, докатились.       — Тебе нравится могила, которую тебе сделали?       Эзоп хмыкает, и Илай прям видит перед своими глазами, как он одобрительно кивает.       — Я бы сделал немного по-другому, но в основном хорошо. Рад, что хотя бы в этом мои желания учли.       — А мы бы хотели, чтобы ты не свел себя в могилу, но увы.       — Еще язвить будешь?       Илай отводит телефон в сторону и некрасиво шмыгает носом.       — Прости, забылся.       — Забудь. И перестань извиняться, ты не у того просишь прощения. Если бы я считал тебя виноватым, я бы не разговаривал с тобой сейчас.       — Ты не считаешь?..       — В том, что я неделями не выходил из дома и довел себя до нервного истощения? — он звучит так спокойно, как будто это действительно не такое большое дело. — Ты бы не смог меня спасти из бездны.       — Но если бы я не пошел…       — Тогда погибли бы другие, — мягко прерывает его Эзоп. — И все было бы так же плохо, если не хуже.       Илай кусает губы, ощущая, как растет мокрое пятно на колене его джинс.       — Ты первый, кто говорит об этом так.       — Здесь не было правильного ответа, Кларк. Иногда оба варианта ужасные и меньшего зла не существует. Это не значит, что ты не должен брать ответственность за свой выбор, а остальные не должны на тебя злиться.       Он выдыхает, подавляя желание просто заскулить. Если бы это было так просто, если бы он понял это раньше.       — Я больше не знаю, что мне делать. Как это исправить. Как хоть что-нибудь исправить, — он всхлипывает, у него жалко ломается голос. — У меня больше ничего нет, лучше бы вообще не возвращался.       — У тебя есть ты, — просто произносит Эзоп. — В конце концов, у тебя всегда останешься ты.       Илай бесполезно вытирает лицо рукавом, пытаясь успокоиться хоть как-то, но он безобразно пьяный, слишком устал и слишком долго здесь сидит. Если Кевин найдет его в слезах, разговаривающим с выключенным телефоном, он от него не отстанет никогда.       — Если бы это хоть чего-то стоило.       — Твоя проблема, что ты себя ни во что не ставишь, но при этом почему-то думаешь, что только ты можешь все решить и все исправить. Это не очень хорошо сочетается, не так ли?       Илай чувствует, как его через карман укололо сложенное в твердый бумажный квадрат письмо.       — Я правда думал, что смогу. Что не причиню этим столько вреда.       — Наверное, сейчас ты уже и сам понял, что смерть почти ничего не решает. Смерть — она в отсутствии. Ты можешь что-то сделать только пока ты здесь.       — ...Ты же не Эзоп, верно? — внезапно понимает он с горечью. — Он никогда не умел утешать людей. Он бы не разговаривал со мной так.       С той стороны смеются голосом Эзопа — такой чужой, но почему-то ободряющий звук.       — Ты ведь уже решил, что я галлюцинация, разве нет?       Илай плачет, прислонившись спиной к кирпичной стене и позволяя себе рассыпаться — пока никто его не видит, он может себе позволить оплакать лучшего друга. Это не стыдно.       — Мхм, — выдавливает он, вытерев с подбородка слезы. — Но. Все равно, спасибо. Что поговорил со мной. Чем бы ты ни был.       — Не за что. Однажды ты поймешь, что наконец-то хочешь помочь и себе. Просто не звони мне больше, ладно?       — Конечно, я понимаю. Прости.       Когда он отнимает давно разрядившийся телефон от лица, на улице все еще ночь. Музыка продолжала играть, люди продолжали пить в баре, петь песни, водить машины, плакать и оставлять на ночь свет, горящий в окнах домов. В переулке все еще не было ни души, но Илай знал, что если с минуты на минуту сюда придет Кевин, он не найдет ничего странного в том, что у него мокрое и заплаканное лицо, и что его руки дрожат, пока он держит сигарету. И даже в том, что вторая сигарета бесполезно тлеет рядом на ступеньке, как будто кто-то просто ее оставил.       На сегодняшний вечер самое странное — это то, что если поднять голову, то даже в замусоренном световым шумом Лондоне можно будет разглядеть на небе звезды.