Глава 81

Восемьдесят первая глава Гермиона Гермиона стояла возле высокого окна и смотрела, как магические фонари дрожали и переливались, отражаясь в тёмной глади озера, словно живые звёзды. Сад, на который выходили окна гостиной поместья Яксли, был окутан сложной паутиной древних чар — наследием десятков поколений волшебников. Магия искусно обманывала чувства, заставляя верить, что за окном не промозглое начало марта, а благоухающий, пышущий жизнью конец мая. И хоть на землю за границами поместья давно опустились сумерки, сад, вопреки законам природы, лишь преобразился в сгущающейся темноте.  Деревья, украшенные серебристыми листьями, шелестели на ветру, а их кроны были усыпаны крошечными светлячками, которые танцевали между ветвей. Тропинки, вымощенные гладкими камнями, светились мягким лунным светом, изгибаясь между клумб с растениями, которые не встретишь ни в одном маггловском ботаническом атласе. Цветы, раскрывавшие свои бутоны только в темноте, испускали голубоватое сияние, а над поверхностью озера плыли туманные силуэты, похожие на призраков давно забытых фей. Этот сад был произведением искусства, живым, дышащим артефактом, созданным не просто для красоты, но и для демонстрации силы — силы того, кто мог заставить саму природу подчиниться его воле. — Корбан, это один из самых… нет, самый прекрасный сад, который мне когда-либо приходилось видеть, — произнесла Гермиона, не отводя взгляда от глади озера, где отражались звёзды, которых на самом небе сегодня видно не было. — Заслуга моей тётки, — со снисходительной ухмылкой ответил Корбан. — Уж не думаешь ли ты, что меня заботят танцующие светлячки и поющие розы? Мадам Элеонора потратила половину состояния Яксли на чары постоянного мая. Говорила, что не может выносить английские зимы после десяти лет в Италии. Смех Корбана, сухой и лишенный истинной радости, наполнил просторную столовую. Том сидел возле камина в глубоком кресле из светлой кожи, его пальцы неспешно перебирали страницы документов, скрытых за плотной обложкой папки с печатью Министерства Магии Германии. Яксли, хоть и пытался держаться непринужденно, постоянно елозил и поправлял манжеты, выдавая нервозность, которую так отчаянно стремился скрыть.  Дверь в гостиную открылась, и на пороге появилась Гвэндолин Гринграсс. Невысокая, стройная, с аккуратно уложенными волосами в элегантном платье цвета тёмной ночи, подчёркивающим её утончённость. Том даже не повернул головы, поглощённый своими бумагами, и тем не менее она обратилась сразу же именно к нему, словно в комнате никого другого и не было. — Добрый вечер, мой Лорд, — произнесла она с тщательно отмеренным поклоном, ровно настолько глубоким, чтобы выразить почтение, но не унизить собственное достоинство. Том медленно оторвал взгляд от документов, и в его тёмных глазах мелькнуло раздражение, тут же сменившееся холодной вежливостью. Уголки его губ приподнялись в улыбке: — Добрый вечер, мисс Гринграсс, — произнёс он и после короткого кивка вновь вернулся к бумагам. Гвэндолин обернулась к Гермионе, и её лицо озарила улыбка — слишком яркая, слишком натянутая, чтобы казаться искренней. — Софи, дорогая, как же я рада тебя видеть! — воскликнула она нарочито воодушевленно, преодолевая комнату быстрыми, но всё же изящными шагами. В её голосе звучало тепло, которого Гермиона никак не ожидала услышать. Рада видеть меня? Это ещё с какой-такой радости? — Признаюсь, я надеялась увидеть тебя на чаепитии у Лукреции, — продолжила Гвэндолин, её тон был мягким, с ноткой сожаления, будто она и правда скучала по их встрече. — Вальбурга упомянула, что ты поглощена работой в Министерстве, и у тебя совсем нет времени на светские вечера. Она сделала паузу, её зелёные глаза, так похожие на глаза её покойного брата, на миг вспыхнули. — Я, конечно, понимаю, и, если честно, твоя карьера достойна восхищения, — добавила она, немного понизив голос. — Но Лукреция была, скажем так, весьма раздосадована твоим отсутствием. Гермиона внимательно слушала, пытаясь уловить подвох.  Что кроется за этой твоей внезапной теплотой? Это тщательно выверенная игра или мимолётная трещина в броне? Яксли мог заставить Гринграсс натянуть маску любезности только из-за самого присутствия Вольдеморта, чья тень пропитывала сам воздух угрозой. Расположение Тёмного Лорда было для Корбана не просто желанным трофеем, а вопросом выживания, где малейшая оплошность могла обернуться трагедией. Но Гвэндолин никогда не умела лгать. Её эмоции, как буря, отражались на её лице — в дрожащих уголках губ, в нервных движениях пальцев, теребящих ткань платья, в глазах, которые сейчас, к удивлению Гермионы, светились неподдельной теплотой. Голос волшебницы, обычно резкий или подчёркнуто вежливый, звучал мягко, почти доверительно, и это было так непохоже на неё, что Гермиона почувствовала, как в груди шевельнулось любопытство. Она была уверена, что Гвэндолин винит её в смерти Эдмунда, которого боготворила с самого детства.  Воспоминания нахлынули непрошеными волнами, острыми, как осколки стекла.  Похороны Арктуруса Блэка. Алый бутон розы в руках Тома, его стеклянный, безучастный взгляд. Тихий шёпот Эдмунда, его дыхание, пропитанное мятным ликёром, коснувшееся её щеки. Резкий вздох — и вот его тело оседает на колени, а затем рушится на белый снег, застыв в неестественной позе. Гвэндолин, сжимающая руку брата и её слёзы, оставляющие следы на замёрзшем лице. Пронзительный крик, разорвавший толпу, полный такой боли, что он до сих пор эхом отзывался в ушах.  Гермиона сглотнула, борясь с подступившей тошнотой, и заставила себя вернуться в реальность. Вина, которую она несла, была тяжёлой ношей, словно камень, вросший в грудь. Эдмунд был лишь одним из многих. Косвенно или явно, она стала причиной смерти десятков волшебников с того рокового дня, когда позволила себе быть втянутой в эту мрачную игру, где каждый шаг оставлял кровоточащие следы на её душе. Каждое лицо, каждое имя, каждый крик преследовали её в кошмарах, превращая ночи в бесконечный парад мертвецов, молчаливо обвиняющих её в своей судьбе. — Я бы хотел с тобой кое-что обсудить, Корбан, — сказал Том, всё ещё сосредоточенно изучая пергамент. Его голос был тихим, но тон не предполагал возражений. Яксли мгновенно перевёл взгляд на Гвэндолин, и в его глазах промелькнуло что-то холодное и властное. Этого одного взгляда волшебнице хватило, чтобы понять, что мужчины хотят остаться наедине, обсуждая дела, которые женским ушам слышать не полагалось. — Софи, я с радостью покажу тебе библиотеку, — сладко произнесла Гвэндолин, но в её голосе появилась едва уловимая дрожь.  — Если тебя так впечатлил сад, то библиотека оставит воистину неизгладимое впечатление, — добавил Корбан, поднимаясь на ноги с кошачьей грацией. — С превеликим удовольствием взгляну на это чудо, — ответила Гермиона, позволяя себе колкую усмешку. — Просто ради того, чтобы сказать потом Малфою, что его библиотека слишком переоценена. Волшебницы вышли из комнаты, оставляя мужчин обсуждать политические интриги и военные стратегии. Библиотека рода Яксли действительно была поразительной — огромное помещение с потолками высотой не менее шести метров, от пола до которых тянулись дубовые книжные шкафы, заполненные томами в кожаных переплётах с золотым тиснением. Магические лестницы скользили вдоль стен, позволяя добраться до самых верхних полок, а в центре располагался огромный глобус, на котором крошечными магическими огоньками было отмечено текущее положение каждого известного поселения волшебников. И всё же, при всей своей грандиозности, эта библиотека была не столь внушительна, как у Малфоев, и определённо менее уютна. В ней не хватало тех маленьких деталей — удобных кресел с потёртой обивкой, пледов, света волшебных ламп, вечнозеленых растений — которые превращали помещение из хранилища книг в место для размышлений и уединения. Тем не менее, в этой библиотеке чувствовалось, что читать здесь любят, а к книгам относятся с особым почтением. Каждый том был бережно расставлен, а в воздухе витал тот особый аромат старых страниц и кожаных переплётов. Гермиона даже не успела толком рассмотреть полки, не говоря уже о том, чтобы пробежаться пальцами по корешкам редких изданий, как Гвэндолин внезапно схватила её за запястье. Лицо волшебницы, ещё минуту назад сохранявшее безупречно светское выражение, теперь было искажено тревогой. Её изумрудные глаза блестели, а пальцы, сжимавшие руку Гермионы, дрожали так сильно, что это было невозможно не заметить. — Я беременна от Ориона, — быстро выпалила брюнетка, без каких-либо предисловий и объяснений, словно боялась, что если не скажет сейчас, то уже никогда не найдёт в себе сил произнести эти слова. — Нет, нет. — Гермиона не верила своим ушам. Воздух в лёгких превратился в лёд, мешая дышать. — Зачем ты мне это говоришь?  Какое отношение я вообще к этому имею? Ты ведь не просто так решила мне это рассказать. Говори прямо — что тебе от меня нужно? — Это была ошибка, ужасная, непростительная ошибка. Я была сломлена. Последствия того... того кошмара во Франции, и вся эта идея со свадьбой с Корбаном, с человеком, которого я… — Гвэндолин говорила сбивчиво, но с такой болезненной искренностью, что сомневаться в её словах было невозможно. Она нервно заправила прядь тёмных волос за ухо, а её глаза наполнились слезами. — А Орион, он... Он просто был рядом, понимаешь? Я сама себя за это ненавижу. Вальбурга, да и твоя сестра Лукреция — они же мои лучшие подруги. Как я могла так поступить с ними? Если я расскажу Корбану, то он скажет мне избавиться от ребёнка. А я не могу! Не могу... Не после того, как потеряла брата. Я просто не вынесу ещё одной потери… — О, Мерлин Великий, — произнесла Гермиона, тяжело опускаясь в ближайшее кресло. Её голос звучал раздражённо, но в глубине души она чувствовала странное сочувствие к этой женщине, загнанной в угол обстоятельствами и собственными ошибками. — Просто скажи, что это ребёнок Яксли! — Мы не спали с ним, — сказала Гвэндолин с горечью, присаживаясь на край стола. — У него дурацкая семейная традиция, никакого секса с момента обручения до брака, что-то связанное с родовой магией и чистотой крови... Помоги мне, Софи, пожалуйста. Ты ведь сама знаешь, что значит быть в безвыходном положении. — Как я могу тебе вообще помочь в такой ситуации? — Гермиона смотрела на неё с явным непониманием, её брови сошлись на переносице. — Попроси Его, — Гвэндолин соскользнула со стола и буквально упала на колени перед Гермионой, её глаза уже переполнились слезами, которые теперь свободно катились по бледным щекам, оставляя тёмные дорожки туши. — Умоляю тебя. Поговори с ним. Если Тёмный Лорд скажет, что свадьбу нужно провести даже сегодня, то Корбан без единого вопроса выполнит приказ. А через пару недель я скажу, что беременна... никто не будет считать месяцы, никто не заподозрит... — Ты сейчас это серьёзно, правда? — Гермиона смотрела на волшебницу, пытаясь найти в её глазах хоть какой-то подвох, хоть какую-то скрытую игру или манипуляцию, но ничего не видела кроме отчаяния. — Да ты шутишь... Ты хочешь, чтобы я просила Его ускорить вашу свадьбу? Гермиона протянула руку, помогая волшебнице встать с колен, и Гвэндолин ухватилась за неё с отчаянной благодарностью. Даже когда она уже сидела на диване, её пальцы не сразу отпустили ладонь Гермионы. Дыхание Гринграсс было рваным, оно дрожало на грани и лишь считанные секунды отделяли её от всепоглощающей истерики. — Успокойся, Гвэн, — чуть тише сказала Гермиона, — Он не милосердный. Он не тот человек, кого трогают женские слёзы или мольбы. Он не пожалеет ни тебя, ни... — Её голос дрогнул, а взгляд упал на совсем ещё плоский живот волшебницы, скрытый складками платья. Гермиона задержала дыхание, внезапно осознав всю тяжесть положения этой женщины. — Он твой племянник, — сказала Гринграсс с надеждой, проводя рукой по своему животу. — Если тебе хоть немного был дорог мой брат... — Я просто не верю, что ты сейчас вытаскиваешь эту карту, — сказала Гермиона с горечью, закрывая лицо руками. — Я видела, как он смотрит на тебя, — тихо произнесла Гвэндолин. Её голос изменился, став более спокойным, мягким. — Долохов. Гермиона почувствовала, как странная дрожь пробежала по телу, а сердце сжала ледяная рука. Эта фамилия, произнесённая вслух, вызвало бурю эмоций, которые она так тщательно пыталась похоронить глубоко внутри. — Ещё там, во Франции, — продолжила Гринграсс, наблюдая за реакцией Гермионы. — Я не так глупа, Софи. Я вижу все эти мимолётные касания, эти взгляды, полные заботы и страсти. То, как он всегда оказывается рядом, когда ты входишь в комнату, как его глаза следят за каждым твоим движением... Я не виню ни его, ни тебя. Я знаю, каково быть женщиной с нашим статусом в кругу наших... друзей. — Последнее слово она произнесла с явной иронией. — Мы не выбираем, кого любить. Это нас назначают объектом страсти или инструментом. Но иногда мы находим кого-то, кто видит нас настоящих, а не маску, которую мы вынуждены носить. — Гвэндолин, если ты сейчас пытаешься... — начала было Гермиона, пытаясь придать своему голосу твёрдость, которой совсем не ощущала, но Гринграсс мягко подняла руку, останавливая её. — Я не пытаюсь тебя шантажировать, — сказала она с неожиданной искренностью, — я прошу тебя помочь мне, как женщина женщину. Я обещаю, я и близко не подойду к Ориону после свадьбы. Я сохраню это в тайне до конца своих дней. Я не разрушу его семью, не опорочу его имя. Всё, о чём я прошу — это шанс для моего ребёнка родиться в семье, где его не будут считать ошибкой. — Орион знает? — спросила Гермиона после долгой паузы, в течение которой она рассматривала узоры на ковре, устилавшем пол библиотеки. — Нет, — твёрдо сказала Гринграсс. — Не знает и не узнает. У него своя семья, свои обязательства. Пожалуйста, Софи... — Я подумаю, — наконец сдалась Гермиона, чувствуя себя пойманной в ловушку. — Но я ничего не обещаю, Гвэн. Абсолютно ничего. И мне кажется, ты сильно переоцениваешь мое влияние на Него. — Нет, — тепло, но всё ещё со слезами на глазах, улыбнулась Гвэндолин, и в этой улыбке мелькнуло что-то похожее на понимание, которое было гораздо глубже, чем хотелось бы Гермионе. — Это ты недооцениваешь своё влияние. После этих слов она встала, плавным движением разровняла складки своего платья и на мгновение задержала ладони на животе. В её глазах, ещё влажных от слёз, появилось новое выражение — решимость женщины, готовой на всё ради защиты своего ребёнка. Гермиона Серебряная вилка размазывала по фарфоровой тарелке тягучую смесь крема и сиропа. Гермиона ковыряла остатки десерта, погрузившись в свои мысли настолько глубоко, что перестала замечать оживленный разговор за столом. Корбан, склонившись ближе к Тому, с воодушевлением рассказывал какую-то историю, оживлённо жестикулируя и временами понижая голос до заговорщического шепота. Его глаза сверкали азартом, и обычно сдержанное лицо вспыхивало эмоциями каждый раз, когда Тёмный Лорд в знак одобрения медленно кивал. Том был в хорошем настроении. Его движения стали ленивыми, голос звучал мягче обычного, а в глубине тёмных глаз — тех самых, что обычно напоминали бездну — появилась тень удовольствия. Он слушал Корбана, отвечая вежливыми замечаниями и изредка позволял себе короткий смешок. Это не был смех доброго человека — в нём таилось нечто хищное, змееподобное, но именно в этом опасном оттенке заключалась его странная, гипнотическая магия. Когда он был доволен, это ощущалось всеми: воздух становился легче, улыбки появлялись без страха, люди говорили свободнее. Он не просто создавал атмосферу — он изменял пространство. Мир, подчинённый его настроению, выпрямлял спину и, забыв о тревоге, начинал дышать полной грудью. Гермиона поймала себя на том, что рассматривает профиль Тёмного Лорда. Его губы изогнулись в полуулыбке, подчеркивая точёные скулы и резкие линии лица. Эта почти искренняя улыбка — не холодная, не победная — была редкостью, и, быть может, именно поэтому так невероятно ему шла. В такие моменты он переставал быть символом страха и становился чем-то большим. Не просто человеком — притяжением, которому невозможно сопротивляться. А если Гвэндолин права? Может, я недооцениваю своё влияние на него? Но разве возможно — влиять на Лорда Вольдеморта? Нет. Это маловероятно. И всё же… почему он иногда смотрит так, будто я действительно важна? Мысли Гермионы кружились вокруг этого вопроса, не давая ей покоя. Она не могла не заметить, как взгляд Тома время от времени скользил в её сторону — внимательный и изучающий, словно он продолжал читать её даже тогда, когда казался поглощённым чужими разговорами. Да, у Тома было к ней особое отношение. Это не было иллюзией, не было домыслом — она знала это с непоколебимой уверенностью. Это ощущалось, когда его глаза встречались с её — они теплели, словно лёд, тронутый первыми лучами весеннего солнца. Это слышалось в тембре его голоса — только с ней он позволял ему становиться мягче, глубже, словно бархатная тьма, обволакивающая и защищающая одновременно. Это чувствовалось в его прикосновениях — небрежных на людях и обжигающих наедине, в том, как его пальцы задерживались на её запястье, как его рука невзначай касалась её спины, направляя сквозь толпу, будто заявляя своё право — негласно, но очевидно для тех, кто умел видеть. Том Марволо Рэддл признался мне в любви. Эти слова, сорвавшиеся с его губ, были для него тяжелее любого заклинания, сложнее самых запутанных древних чар, что могли подчинить время или заставить звёзды замереть в ночном небе. Эти простые слова, которые обычные люди произносят так легко, так небрежно разбрасывая их, для Лорда Вольдеморта стали почти физическим испытанием. В тот момент Гермиона увидела его настоящего — не Тёмного Лорда, внушающего трепет и ужас, не блестящего политика, плетущего интриги, а просто мужчину, открывающего самую уязвимую часть своей души. И главное — он прощал ей то, за что другие умирали бы в муках, без шанса на милосердие или быстрый конец. Она была свидетелем его гнева — холодного, расчетливого, беспощадного. Видела, как одним движением палочки он мог превратить надменную улыбку в гримасу агонии, как под его взглядом самые храбрые волшебники съёживались, словно первокурсники. Том Рэддл не прощал предательства и не забывал обид, его память была абсолютной, а месть — изысканной и неотвратимой.  Но с ней… с ней всё было иначе. Её непокорность, её упрямое сопротивление его воле, её дерзкие слова — всё то, за что любой другой расплачивался бы частями своей плоти и рассудка — вызывали у него лишь тень улыбки и опасный блеск в глазах, в котором читалось что-то, пугающе похожее на восхищение. Для всего мира он был Лордом Вольдемортом, безжалостным и всемогущим. Для неё — просто Томом, с душой, расколотой на осколки, но всё ещё способной чувствовать. И это знание было её силой, её защитой и её проклятием одновременно. И тем не менее, Том всегда оставался до конца непредсказуемым, как весенняя погода в горах — ясное небо могло затянуться грозовыми тучами в считанные минуты, а ласковое солнце уступить место ледяному ветру. Его настроение могло измениться в одно мгновение от нежности к холодной жестокости, от страсти к отчужденности. Рассудок и логика в нём постоянно сражались с импульсивностью и страстью, как две противоборствующие стихии, и понять, какая из сторон одержит верх в тот или иной момент, было почти невозможно даже для неё — той, кто знала его лучше, чем кто-либо в этом мире. В его душе, разделённой на осколки, таилась тьма настолько глубокая, что порой Гермиона боялась, что однажды она поглотит и её саму. Но в той же душе жила и способность к чувству настолько сильному и всепоглощающему, что рядом с ним бледнели все другие эмоции. Любить Тома Рэддла было всё равно что ходить по лезвию ножа — один неверный шаг, и ты истечёшь кровью. Но чем острее была грань, тем слаще был танец. Гермиона задумчиво смотрела на серебряную вилку, застывшую в её руке. Тёмное окно отражало её лицо, за которым магический сад Яксли мерцал, словно насмехаясь над её смятением. Она отчаянно старалась играть по своим правилам, выстраивая зыбкие планы, которые неизбежно рушились перед силой Лорда Вольдеморта. Она пыталась так же следовать и его правилам, угадывая их в каждом движении, но даже это не всегда ей удавалось, оставляя её на грани поражения. Он всегда на шаг впереди. А иногда — на десять. Я даже не понимаю, играем ли мы сейчас в одну и ту же игру. Но чему Гермиона точно научилась за время, проведенное с ним, так это тому, что Том любит сделки. Он заключает их как искусный демиург, дарующий желания, но требующий в обмен часть души. На этом он и построил свою империю: власть в обмен на свободу, безопасность в обмен на покорность, страсть — в обмен на саморазрушение. Лорд Вольдеморт мог воплотить в реальность почти любую мечту. Только вот плата за желание могла оказаться несоизмеримо высокой. Порой настолько, что люди жалели о том дне, когда впервые осмелились попросить у него помощи. Зачем мне это нужно? Это не мой брат. Не мой племянник. Не моя подруга. Это вообще не мои проблемы. Но разве Гермиона когда-либо была той, кто мог пройти мимо чужой беды? Разве она могла спокойно наблюдать, как кто-то отчаянно нуждается в помощи, и ничего не сделать? Нет. Где-то в глубине души она уже знала, что заплатит любую цену за этого еще не рожденного ребенка, за его будущее, за его жизнь. У неё просто не было выбора — выбирала не она, а её душа, всегда стремившаяся к справедливости и сострадающая чужой боли. Неожиданно воздух в комнате изменился — разговоры стихли и волшебники начали подниматься со своих мест. Гермиона, с несколько растерянным выражением лица, тоже поднялась, поспешно разглаживая складки на своем тёмно-синем платье, которое так нравилось Тому. Корбан жестом пригласил Тёмного Лорда и Гермиону следовать за ним. Коридоры особняка Яксли были тихими и темными, освещенными лишь слабым светом старинных настенных светильников. Наконец, они достигли личного кабинета Корбана — просторной комнаты с высокими потолками, стенами, уставленными книжными шкафами, и письменным столом из черного дерева. В углу комнаты, на невысоком постаменте, располагался омут памяти — чёрная мерцающая чаша, наполненная серебристой субстанцией. — Думаю, дорогу обратно мы найдем, — отчетливо сказал Том, и в его словах прозвучал недвусмысленный намек. Корбан Яксли кивнул и тотчас вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Её глухой щелчок эхом отозвался в тишине кабинета, подтверждая, что теперь они с Томом остались наедине. Волшебник прошёл вдоль книжных шкафов, шаги были быстрыми, но бесшумными. Его глаза ловили названия книг, с золотыми буквами на корешках. — Любопытно, — произнёс Том, остановившись у одного из шкафов.  С верхней полки, призванная одним его взглядом, соскользнула книга в бордовой коже, её потёртая обложка поблескивала. Почтительно замерев в воздухе перед Тёмным Лордов, она без промедления распахнулась, готовая раскрыть ему все свои тайны. Том не касался страниц руками. Его острые глаза пронзали текст, выхватывая суть, добывая знание с лихорадочной жадностью того, кто знает: в каждой строке - власть. Гермиона затаила дыхание, наблюдая за ним. — Что тебя беспокоит, милая? — спросил он, оторвав взгляд от книги. В этом вопросе не было ни мягкости, ни заботы — лишь холодная проницательность, от которой нельзя было укрыться. — Ничего существенного, не стану утомлять тебя подробностями, — ответила волшебница. Он уже знает. Том уже почувствовал, что что-то не так. — Том, я бы не хотела обсуждать это здесь. — продолжила Гермиона, надеясь, что он уловит её просьбу и не станет давить. Она сделала шаг ближе и коснулась его руки. Её пальцы поднялись выше, к его плечу, в жесте, который был одновременно просящим и интимным. Этот жест был редкостью — Гермиона редко первая позволяла себе такую близость, зная, как опасно играть с огнём, но сейчас она не видела другого пути. — Конечно, — ответил Том, а его губы сложились в сдержанную улыбку.  В этот момент книга перед ним громко захлопнулась, после чего с лёгким шорохом вернулась на своё место на полке, словно обиженный дух, которого прогнали.  Том накрыл её руку своей, его пальцы были холодными, но сильными. Он задержал её прикосновение ещё на мгновение, прежде чем отстраниться и отойти к омуту памяти, стоявшему в углу кабинета. Том достал из внутреннего кармана своего пиджака хрустальный флакон, в котором переливалось серебристо-голубое воспоминание, будто пойманная в стекло звёздная пыль. — Давно я не разговаривал с Гвэндолин по душам, — заметил он, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. Он вытащил пробку и наклонил флакончик над омутом, но не спешил выливать содержимое, словно растягивая момент, наслаждаясь её напряжением. — Последний раз был… весьма содержательным. Гермиона сделала короткий вдох, собираясь с мыслями. Её грудь сжалась и она почувствовала, как время замедлилось.  Сейчас или никогда.  Момент был подходящим: Том был в хорошем настроении, его улыбка, пусть и хищная, не несла угрозы, и если она хотела помочь Гвэндолин, то последнее, что следовало бы сделать, — это допустить, чтобы Лорд вытащил правду из неё сам. — Гвэндолин беременна от Ориона, — произнесла она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось так, как будто она стояла на краю пропасти. — Корбан не желает с ней спать до свадьбы, а она не хочет избавляться от ребёнка. Гермиона сжала губы и нахмурила брови, придавая своему лицу жалобное, почти умоляющее выражение. Она редко просила Тома о чём-либо, особенно о помощи кому-то другому, и сейчас, стоя перед ним, она чувствовала себя уязвимой, словно открывала часть своей души, которую обычно держала под замком. Её глаза, полные тревоги, встретились с его взглядом, и она замерла, ожидая его реакции. — И? — протянул он гласную с ухмылкой, склонив голову набок. Том явно наслаждался моментом, растягивая его, заставляя её томиться в ожидании ответа, как музыкант, который держит паузу перед решающей нотой. — Пожалуйста, уговори его перенести свадьбу, — сказала Гермиона, делая шаг ближе к нему и подходя к омуту памяти, поверхность которого ждала прикосновения. — Как можно скорее. Пожалуйста. Последнее слово прозвучало как шёпот, как мольба. Она почти никогда не умоляла, ещё реже — его. Но сейчас она была готова на всё: готова просить, заплатить любую цену, которую он назовет. Потому что знала: от этого решения зависела судьба Гвэндолин и ее ребёнка — племянника Софи Блэк, сына ее брата. А перед Софи Гермиона носила тяжелый груз вины и неоплатный долг: ведь именно благодаря смерти Софи Гермиона могла жить — жить её жизнью. Лицо Софи Блэк, ставшее теперь ее собственным, было постоянным напоминанием об этом долге. Она видела его в каждом зеркале. И сейчас, опустив взгляд на Омут памяти, она вновь увидела эти знакомые черты. В строгой синеве глаз, что теперь принадлежали ей, читалось лишь одно слово: "Должна". Том улыбнулся — улыбкой, в которой мелькнуло предвкушение новой игры, как будто он уже видел, как разворачиваются события, которые он сам же и спланировал. Он вылил содержимое флакона в зеркальную жидкость омута памяти, и серебристые нити воспоминания закружились. — Я никого не уговариваю. Я отдаю приказы, — произнёс он, а его голос, низкий и опасный, окутал её, как тёмный шёлк. С этими словами он наклонился над омутом, увлекая волшебницу за собой в водоворот чужих воспоминаний, где правда и иллюзия смешивались, как краски на палитре, создавая новую реальность. Воспоминание Гермиона и Том оказались в просторной спальне, залитой светом полуденного солнца. Лучи пробивались сквозь светлые бархатные шторы, оставляя на паркете золотистые полосы, которые дрожали от легкого сквозняка, будто живые. Воздух в комнате был пропитан теплом, но не только от знойного дня — в нем витала осязаемая страсть, тяжелая, как и аромат спелых персиков, лежащих в хрустальной вазе на резном столике у окна. Рядом с фруктами в двух хрустальных бокалах поблескивало так и не выпитое белое вино. На широкой кровати, застеленной белоснежным шелком, полулежала молодая женщина. Простыня, небрежно наброшенная на ее тело, едва прикрывала ее хрупкую фигуру, обнажая плавную линию плеч и уязвимую шею. Светлые локоны, словно расплавленное золото, струились по подушке, слегка растрепанные, но в этом беспорядке была какая-то притягательная естественность. Женщина не спешила приводить их в порядок, ее движения были ленивыми, кошачьими, а в голубых глазах, ярких, как весеннее небо, искрилась жизнь.  Она напоминала саму Софи Блэк — та же хрупкость, та же бледная кожа, те же аристократические черты, выточенные, словно из мрамора. Но в отличие от Софи, чей взгляд порой казался холодным и отстраненным, эта женщина была воплощением огня — ее глаза горели страстью, легкостью, беззаботной радостью, будто вся ее жизнь была одним бесконечным танцем. Рядом с кроватью, спиной к незримым наблюдателям, стоял высокий мужчина. Его черные волосы, слегка влажные от пота, спадали на воротник мятой белой рубашки, которую он застегивал неторопливыми, но точными движениями. Черные брюки, облегающие его стройные ноги, были слегка помяты, выдавая недавнюю близость. В его осанке, в каждом движении сквозила уверенность, было в нем что-то магнетическое, притягивающее взгляд. Гермиона, стоявшая в стороне, не могла видеть его лица, но что-то в его фигуре, в изгибе плеч, в том, как он поправил волосы длинными пальцами, заставило ее сердце сжаться. — Останься, Испард, — голос женщины, низкий и пленительный, был подобен шелковому шарфу, обволакивающему кожу.  Она приподнялась на локте, простыня соскользнула, обнажив ключицу, и быстрым движением схватила его за руку, потянув к себе. Ее пальцы, тонкие, но цепкие, сомкнулись на его запястье, и в этом жесте было столько мольбы, столько желания, что воздух в комнате, казалось, стал еще тяжелее.  Мужчина не дрогнул, не потерял равновесия, но его движения замедлились. Он повернулся к ней, и его рука, сильная, но нежная, скользнула к ее лицу. Кончики пальцев коснулись ее щеки. Женщина, прикрыв глаза, издала тихий мурлыкающий звук, наклоняясь навстречу его прикосновению, как цветок к солнцу. — Ты знаешь, как сильно я этого хочу, Тея, — его голос, глубокий, бархатистый, был пропитан теплом, но в нем чувствовалась горечь.  Он наклонился к ней, так близко, что их дыхания смешались, и его губы нашли ее в нежном, но мучительно коротком поцелуе. Этот поцелуй был словно обещание, которое он не мог сдержать. Выпрямившись, он провел рукой по волосам, пытаясь вернуть себе контроль, но его взгляд, полный тоски, выдавал бурю внутри. Гермиона, стоявшая в стороне, почувствовала, как ее щеки вспыхнули. Она сделала шаг назад, ее разум лихорадочно пытался осмыслить увиденное. Мужчина повернулся, и теперь она могла разглядеть его лицо — точеное, с высокими скулами, темными бровями и глазами, в которых горел тот же огонь, что и у Тома. Это был он, Испард Гонт, но в нем было столько сходства с Томом Рэддлом, что у Гермионы перехватило дыхание.  В памяти всплыли слова Галатеи Блэк, произнесенные при первой встрече с Томом:  «Мы не знакомы лично, но фамильные черты и поразительное сходство с благородным, хотя, увы, угасшим родом Гонтов, говорят сами за себя».  Тогда Гермиона не поняла, о чем идет речь — Том не был похож ни на свою мать, ни на деда, чьи портреты она видела. Но теперь, глядя на Испарда, она осознала: Галатея говорила о нем. Гермиона украдкой взглянула на Тома, стоявшего рядом. Его лицо было напряжено, глаза жадно впитывали каждую деталь сцены. Казалось, он не просто наблюдал — он пытался понять, почувствовать, кем был этот человек, его предок, чья кровь текла в его венах. Во взгляде мелькнула тень зависти, смешанная с чем-то более глубоким, болезненным. Галатея, не желая отпускать момент, встала с кровати. Шелковый халат цвета слоновой кости, наброшенный на плечи, струился по ее телу. Она шагнула к Испарду, ее босые ноги коснулись паркета, и остановилась так близко, что его тепло дотянулось до нее. Ее пальцы, легкие, как перышко, скользнули по его груди, задержавшись на пуговице, которую он только что застегнул. — Ну же, Испард, — ее голос стал еще слаще, обволакивающим, как мед, — не уходи. Кастор с детьми у своей взбалмошной матушки во Франции, и они не вернутся до завтра. У нас есть время, милый. Целая вечность, чтобы забыть обо всем.  Галатея подняла взгляд, ее ресницы дрогнули, а в глазах загорелась искра кокетства. Но Испард не поддался ее чарам. Его лицо, до этого мягкое и открытое, вдруг стало холодным. Он перехватил ее запястья, не грубо, но достаточно твердо, чтобы остановить ее движение. Его глаза, темные, как ночь, обожгли ее взглядом — тем самым взглядом, который Гермиона так часто видела у Тома, ледяным и одновременно пылающим. — Я больше не хочу так, Галатея, — его голос был низким, в нем звенела сталь. — Не хочу делить тебя с твоим мужем, с его высокомерным родом, с этими проклятыми правилами. И я не хочу возвращаться к своей жене, к ее безумию, к этой клетке, в которую нас загнали. Он сделал шаг ближе, так близко, что их тела почти соприкасались. Его руки, все еще державшие ее запястья, скользнули выше, к ее плечам, и он наклонился, чтобы их глаза были на одном уровне. В его взгляде теперь была не только решимость, но и что-то уязвимое, почти мальчишеское. — Послушай, Тея, — его голос стал тише, шепотом, но в нем было столько силы, столько надежды. — Давай уедем. В Америку. Начнем все с чистого листа. Без этих предрассудков, без этой гнилой системы, которая душит нас. Только ты и я. Мы будем свободны. Галатея замерла, ее глаза расширились, а губы слегка приоткрылись, словно она пыталась найти слова, но не могла. Она всматривалась в его лицо, будто искала в нем ответ — говорит ли он серьезно или это лишь очередной порыв страсти. Ее пальцы, все еще касавшиеся его груди, дрогнули. — О чем ты говоришь, милый? — ее голос был мягким, но в нем чувствовалась тревога.  Волшебница высвободила свои руки из его хватки и отступила к окну, где солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы, окутали ее фигуру золотистым сиянием.  — Нам давно не шестнадцать, Испард. Мы не в Хогвартсе, где можно было мечтать о невозможном. У меня семья, дети… — Она обняла себя руками, словно защищаясь от его слов, от его взгляда, который, казалось, проникал прямо в ее душу. Испард не отступил. Его глаза вспыхнули, и он шагнул к ней, сокращая расстояние между ними. — Я возьму Марволо с собой, — сказал он с такой искренностью, что его слова звучали как клятва. — Ты возьмешь своих детей. Никто нас не найдет. Я позабочусь о тебе, Тея. Обещаю. Галатея покачала головой, ее губы дрогнули в слабой улыбке, полной горечи. — Ты знаешь меня, Испард, — сказала она, глядя на него с немой мольбой. — С милым рай в шалаше — это не про меня. Я не создана для такой жизни. — В шалаше? — переспросил он, и в его голосе мелькнула насмешка, но не злая, а скорее нежная. — Ты правда думаешь, что я позволю тебе жить в шалаше? О, Тея, неужели ты считаешь меня таким глупцом? Он подошел к столику, где стояли бокалы, и взял один из них. Поднеся его к губам, он осушил содержимое одним глотком, словно хотел утопить в вине свои сомнения. Затем он вернулся к ней, его движения были плавными, но в них чувствовалась энергия, готовая вырваться наружу. — У меня есть план, — сказал он, и его голос стал теплее, увереннее. — Я поставлю весь мир на колени. И сделаю это с помощью одного камня, тайну которого я разгадал. Галатея нахмурилась, ее любопытство боролось со страхом. — Камня? — переспросила она, и в ее голосе мелькнула искренняя заинтересованность. — Именно, — Испард улыбнулся, но это была не привычная мягкая улыбка, а что-то более хищное, опасное. В его глазах мелькнула искра, от которой у Гермионы, наблюдавшей за сценой, пробежал холод по спине. — Я видел, на что способен этот камень. Тот, кто держит его в руках, может контролировать оборотней во время полнолуния. Но это лишь часть его силы. Этот камень — не просто камень, это кулон. И у него есть вторая часть, самая важная — цепочка. Она спрятана в Америке, и я знаю, где ее искать. Когда я соединю кулон с цепочкой, я смогу управлять любым оборотнем, независимо от фазы луны, от того, кто их обратил и когда. Галатея смотрела на него, ее лицо выражало одновременно растерянность и ужас. — Я не понимаю, — сказала она, отступая на шаг. — Это невозможно. И даже если возможно… зачем тебе это? Испард шагнул к ней, его рука коснулась ее подбородка, заставляя ее поднять взгляд. Его прикосновение было мягким, но в нем чувствовалась сила, которая не терпела возражений. — Потому что я устал, Тея, — его голос стал громче, в нем была такая мощь, что казалось, он мог сотрясти стены. — Устал пресмыкаться перед этими чистокровными выскочками, устал жить по их правилам, по их законам. Я хочу взять свою жизнь в свои руки. Я изменю этот мир. Нет, мы изменим этот мир. Ты со мной? Галатея молчала, ее глаза наполнились слезами. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Ее руки дрожали, и она прижала их к груди, пытаясь удержать себя от падения в пропасть, которую он перед ней открыл. — Ну же, ответь, дорогая, — раздался глухой, угрожающий голос у двери. Гермиона и Том обернулись. В дверном проеме стоял мужчина — крепкий, широкоплечий, с черными волосами, блестящими, как смола, и светлыми голубыми глазами, в которых горела ярость. Его присутствие заполнило комнату, словно грозовая туча, готовая разразиться молниями. — Кастор, — воскликнула Галатея, бросаясь между мужем и Испардом. — Не делай глупостей, прошу! Но Кастор Блэк уже направил палочку на Испарда, и в его взгляде не было ни капли милосердия. Испард, не теряя самообладания, тоже поднял палочку, его движения были быстрыми и точными. — Я предупреждал тебя, Гонт, — прорычал Кастор, — чтобы ты держался от нее подальше. Слова утонули в грохоте заклинаний. Яркие вспышки света разрезали воздух, отражаясь в хрустальных бокалах и зеркале над камином. Галатея бросилась к мужу, пытаясь остановить его, но Кастор грубо оттолкнул ее. Она потеряла равновесие и упала на пол, ее халат распахнулся, обнажив бледные ноги. — Тея! — Испард на мгновение отвлекся, его взгляд метнулся к ней, полный тревоги. Этого мгновения хватило. Зеленый луч, холодный и безжалостный, вырвался из палочки Кастора и поразил Испарда прямо в сердце. Его тело замерло, а затем, словно марионетка с обрезанными нитями, рухнуло на пол. Глаза, еще мгновение назад полные жизни, теперь смотрели в пустоту, широко раскрытые, но уже ничего не выражающие. — Нет! — закричала Галатея, ее голос разорвал тишину, как нож. Она бросилась к Испарду, упав на колени рядом с ним. Ее руки дрожали, когда она касалась его груди, шеи, лица, ища хоть малейший признак жизни. Но пульса не было. Его кожа, еще теплая, уже начала холодеть под ее пальцами. Слезы текли по ее щекам, оставляя блестящие дорожки, а рыдания, вырывавшиеся из груди, были такими надрывными, что Гермиона почувствовала, как ее собственное сердце сжимается от боли. — Что ты наделал? — Галатея подняла взгляд на мужа, ее глаза, покрасневшие от слез, пылали гневом и отчаянием. Кастор смотрел на нее сверху вниз, его лицо было холодным, как мрамор. — Это не я сделал, — сказал он, а его голос был лишен всякого тепла. — Это сделала ты, Галатея. Он повернулся и вышел, оставив ее одну с мертвым телом человека, которого она любила. Галатея прижалась к Испарду, ее пальцы вцепились в его рубашку, а рыдания становились все громче, пока не превратились в тихий, почти беззвучный плач. Воспоминание начало расплываться, краски комнаты поблекли, и вскоре Том и Гермиона оказались в кабинете Корбана Яксли, стоя перед омутом памяти. Гермиона, все еще дрожа от увиденного, повернулась к Тому, но его уже не было. Перед ней возвышался Лорд Вольдеморт, его глаза, налитые кровью, горели яростью, а лицо было искажено гневом, который мог разрушить все вокруг. Он, не проронив ни слова, стремительно направился к дверям. Кабинет Корбана Яксли остался позади, но его гнетущая атмосфера преследовала Гермиону, цепляясь за пятки. Резкие и уверенные шаги Лорда Вольдеморта эхом отдавались в пустом коридоре, а от ауры, исходившей от него, потрескивал воздух, как перед мощным проклятием.  Гермиона, чье сердце все еще билось в ритме только что увиденного воспоминания, едва поспевала за ним, ее каблуки стучали по деревянным ступеням широкой лестницы, ведущей вниз. — Том, подожди! — её голос вырвался из груди, когда она споткнулась на одной из ступенек.  Рука инстинктивно ухватилась за перила, но Том даже не обернулся. Его фигура, высокая и непреклонная, продолжала двигаться вперед, будто он не слышал ее — или не хотел слышать. Мгновение и они оказались в гостиной, где тяжелые гобелены на стенах поглощали свет, а камин, несмотря на тлеющие угли, не мог прогнать холод исходивший от Тёмного Лорда.  — Мой Лорд! — Корбан Яксли, заметив Тома, вскочил с кресла, его лицо побледнело, а спина выпрямилась, как у солдата перед генералом.  Том, не удостоив Яксли взглядом, уже направлялся к выходу, но вдруг замер. Его взгляд, алый, как свежая кровь, остановился на Гвэндолин. Она сидела в углу дивана, а пальцы нервно теребили край атласного рукава. Ее глаза, широко распахнутые от ужаса, метались между Яксли и Темным Лордом, чье присутствие наполняло комнату физическим давлением. Гермиона, стоявшая в нескольких шагах позади, почувствовала, как ее сердце качнулось в груди. — Ваша свадьба состоится в последнюю субботу марта. — Голос Вольдеморта не просто прозвучал. Он прополз по коже, низкий и змеиный. Яксли, растерявшись, открыл рот, его брови взлетели вверх. — Свадьба? Я… я не понимаю, Повелитель… — голос дрожал, но он быстро взял себя в руки, пытаясь сохранить достоинство. — Боюсь, что это невозможно… Лорд Вольдеморт повернул голову, и его глаза, пылающие алым огнем, впились в Яксли. Он не моргал, не дышал, его лицо было неподвижным, словно маска смерти. Яксли осекся, его рука дернулась к груди, схватившись за сердце. — Дай мне только повод, Корбан, — прошипел Тёмный Лорд, и каждое слово было словно лезвие, скользящее по коже. — Дай мне его. Не дожидаясь ответа, он покинул гостиную, оставив за собой лишь холодный ветер. Гермиона, не теряя ни секунды, бросилась следом. В прихожей она выхватила у домовика свою мантию, на ходу набрасывая ее на плечи. Ледяное касание ночи обняло ее, едва она вышла за дверь, но волшебница не почувствовала его. Ее мысли были заняты только Томом, чья фигура уже приближалась к кованым воротам поместья, темная и угрожающая на фоне черного неба. — Том! — крикнула она, ее голос смешался с воем ветра. — Остановись, прошу! Он замер, его спина напряглась, и медленно, словно хищник, почуявший добычу, он обернулся. Его глаза, все еще алые, горели в темноте, а желваки на скулах двигались, выдавая бурю, бушующую внутри.  Гермиона, не обращая внимания на холод, который пробирал до костей, быстро шла к нему на встречу, ее дыхание вырывалось облаками пара в морозном воздухе. Дождь, мелкий и колючий, оседал на ее волосах, превращая их в блестящие пряди, прилипшие к щекам. — Что ты собираешься делать? — Ее голос был громким, кричащим. — Ворвешься в дом Галатеи и запытаешь старушку до смерти? Это твой план? Том смотрел на нее, его лицо было неподвижным, но в глазах полыхала ярость. — Именно так, — сказал он, и его голос был холодным, как лед. — Она знает о камне. Этого достаточно. — Нет, Том, этого не достаточно! — Гермиона шагнула ближе, ее мантия развевалась на ветру, а глаза, полные огня, встретились с его взглядом. — Ты даже не знаешь, у нее ли этот проклятый камень, и причастна ли она вообще! А если и так, то ты должен понимать, что она не какая-то наивная девчонка. Галатея — мудрая, хитрая ведьма, и если она замешана, то давно обезопасила себя. Не недооценивай ее! Том сделал шаг навстречу, его движение было резким, угрожающим, и Гермиона отступила на полшага, ее сердце бешено заколотилось. Но она смотрела ему прямо в красные глаза, не позволяя себе показать слабость. — Не недооценивай меня, — прорычал он, его голос стал ниже, опаснее. — Сейчас тобой управляет не разум, а гнев! — выпалила Гермиона и осеклась, её дыхание сбилось, но, стиснув кулаки, она продолжила, повысив тон. — Тебе плевать на камень! Ты хочешь мстить, Том! Мстить за Испарда Гонта, за свою семью, за все, что она потеряла! За то, что ты мог иметь и не имел… Она замолчала, тяжело дыша, ее грудь вздымалась, а глаза горели. Том смотрел на нее, и на мгновение в его взгляде мелькнула тень чего-то другого — не ярости, а боли, уязвимости, которую он так тщательно скрывал. Он шагнул еще ближе, так близко, что она почувствовала жар исходящий от него, несмотря на ледяной ветер. Его рука, сильная и властная, внезапно схватила ее за подбородок, заставляя поднять лицо. — Ты никогда не знаешь, когда нужно замолчать, — прошипел он, в его голосе звучала не только угроза, но и что-то более интимное, мучительное.  Его глаза, алые и гипнотизирующие, впились в ее, и на мгновение мир вокруг исчез — остались только они двое, под ледяным дождем, в темноте мартовской ночи. Гермиона не отвела взгляд, хотя ее сердце замирало от близости его лица, от того, как его дыхание, теплое и тяжелое, касалось ее кожи. — Я на твоей стороне, — сказала она тихо, а в ее голосе была такая искренность, что он, казалось, проникал прямо в его душу. — Завтра тоже будет день, Том. Но сегодня… вернемся домой. Прошу. Ее слова, мягкие, но полные силы, повисли в воздухе. Том смотрел на нее, и в его глазах, все еще пылающих алым, начала угасать буря. Его хватка на ее подбородке ослабла, и его пальцы, теперь нежные, скользнули по ее щеке, задержавшись на влажной от дождя коже. Его взгляд смягчился, и алый огонь уступил место глубокому, почти черному цвету, который она так хорошо знала. — Хорошо, — сказал он, и его голос, теперь был лишен прежней резкости.  Он притянул ее ближе и уткнулся лицом в ее волосы, вдыхая их аромат — смесь дождя, холодного воздуха и чего-то неуловимо ее, что всегда заставляло его сердце биться чуть быстрее.  — Ты права. Эта ситуация… она выводит меня из равновесия. Я не могу позволить себе действовать импульсивно. Не сейчас. Гермиона почувствовала, как его тепло окутывает ее, защищая от ветра. Она закрыла глаза, позволяя себе раствориться в его объятиях, в его запахе. Ее руки, дрожащие от холода и эмоций, скользнули к его груди, и она прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьется под ее пальцами. — Вернемся домой, — повторила она, и ее голос был полон нежности. Губы Тома коснулись ее волос и в следующее мгновение черные клубья дыма окутали их, унося прочь из поместья Яксли. Том Глухая мартовская ночь окутала Лондон плотным покрывалом тьмы, разрываемым лишь яростными вспышками молний, которые, словно клинки, рассекали небо. Грохот грома сотрясал старые стены квартиры Лорда Вольдеморта, а ветер, злой и неистовый, бросал в окна пригоршни ледяного дождя, барабаня по стеклам и требуя впустить его внутрь.  В спальне, погруженной во мрак, царила тишина, нарушаемая редкими раскатами грома да скрипом деревянных панелей, протестующих против бури. Свет от молний выхватывал из тени силуэт Тома Рэддла, сидящего в кресле у окна. Его поза была расслабленной, а глаза, темные, как безлунная ночь, были прикованы к кровати, где, укрытая простынями, мирно спала волшебница. Ее золотистые локоны рассыпались по подушке, обрамляя лицо, бледное и хрупкое, словно фарфор. Она казалась невесомой, почти эфирной, но даже во сне от нее исходила сила — скрытая, но ощутимая, как подземный поток.  Софи лежала перед ним, полностью в его власти, и эта мысль наполняла Тома мрачной радостью. Он чувствовал, как ее судьба, ее жизнь, ее дыхание принадлежат ему, и это ощущение было пьянящим, как глоток запретного зелья. Так похожа на свою бабку.  Дорогая Софи, если бы ты всё еще дышала, я бы сомкнул пальцы на твоей шее и сжимал, пока твой последний вдох не растворился бы в тишине. Я бы смотрел, как гаснут твои глаза и как твое высокомерие рушится под моим взглядом.  Он сжал кулак, и стоящий на столике хрустальный стакан с тихим треском лопнул, разлетевшись на десятки острых осколков. Они зависли в воздухе, поблескивая в свете очередной молнии, но Том, не отрывая взгляда от спящей девушки, взмахнул рукой, и невербальное заклинание вернуло осколки на место. Стакан вновь стал целым, будто ничего и не произошло. Гермиона.  Том знал, что перед ним не Софи. Это была другая волшебница, но ее лицо, ее черты, так похожие на Галатею Блэк, будили в нем бурю противоречивых чувств.  Любовь — светлое, чистое чувство, воспеваемое поэтами и глупцами. Но так ли это? Или это лишь сказка для наивных детей, которые не видели, как любовь разрушает города, разжигает войны и ломает судьбы?  Из-за любви его прадед, Испард Гонт, пал от руки ревнивого мужа, ослепленный страстью, которая затмила разум. Из-за любви его мать, чистокровная волшебница, опустилась до связи с магглом, обрекая себя и своего сына на жизнь, полную лишений. Любовь была слабостью, ядом, который Том поклялся никогда не впускать в свое сердце. И все же, глядя на спящую Софи, он чувствовал, как что-то внутри него дрогнуло — если не любовь, то нечто опасно близкое к ней, и это пугало его больше, чем любой враг. Я не повторю твоих ошибок, Испард. Ты был слаб, я - нет. Его мысли вернулись к Галатее Блэк. Софи была права — действовать импульсивно было бы ошибкой. Галатея, эта старая ведьма, пережила слишком многих, чтобы быть легкой добычей. Она была хитрой, расчетливой, и ее влияние в магическом сообществе Британии и Франции было огромным. Блэки, с их манией чистоты крови и семейной чести, были связаны узами родства почти с каждой чистокровной семьей. Объявить им войну означало бы подписать себе приговор.  Том не был глупцом. Он держал Ориона и Сигнуса близко, под своим контролем, а от Арктуруса, слишком независимого и неудобного, пришлось избавиться. С Блэками нужно было играть тонко, каждый ход мог стать роковым.  Если мой враг и не из их числа, Блэки точно сыграли в этом не последнюю роль.  — Тея, — прошептал он, пробуя имя Галатеи на вкус. Оно было мягким, сладким, но с горьким послевкусием.  Наслаждайся весной, старуха. Другой в твоей жизни больше не будет. Перед его глазами всплыл образ Испарда Гонта — высокого, статного, с лицом, которое было зеркальным отражением его собственного. Этот факт наполнил Тома гордостью. Всю жизнь он ненавидел мысль, что унаследовал внешность своего маггловского отца, но теперь, увидев своего прадеда, он понял: он — Гонт, до мозга костей. И это знание меняло всё.  Рядом с Испардом в его воображении возникла Галатея, молодая, страстная, с глазами, полными жизни. А затем его взгляд вернулся к Софи, спящей в его постели. Совпадений было слишком много, чтобы считать их случайностью. Судьба, в которую он не верил, насмехаясь над ним, подбрасывала эти параллели. Сама судьба хочет, чтобы мы были вместе, дорогая. Но ты не станешь моей слабостью, как Галатея стала слабостью Испарда. Ты будешь моим оружием. Моей силой. Еще одна вспышка молнии прорезала ночной мрак, на миг озарив комнату потусторонним, холодным светом. В этом призрачном сиянии улыбка Тома, хищная и коварная, ожила, выплыв из глубин тьмы. Она была пропитана мистикой, будто принадлежала не смертному, а древнему существу, чьи замыслы, сотканные из теней и тайн, готовы были опутать мир невидимыми нитями.  Его мысли устремились дальше, к Америке, к цепочке, спрятанной где-то за океаном. Он найдет ее, вырвет из-под земли, если потребуется, и тогда весь мир склонится перед ним. Камень и цепочка станут его ключом к абсолютной власти, и никто не сможет остановить его. Со всей присущей ему грацией, Том поднялся с кресла. Край его темного халата бесшумно скользнул по полу, когда он подошел к кровати. Гермиона лежала перед ним, такая хрупкая, такая уязвимая, и это зрелище наполняло его странным удовольствием. Он остановился, склонившись над ней, и его пальцы нежно коснулись ее щеки. Ее кожа была теплой и мягкой, он провел по ней большим пальцем. Она не проснулась, но ее дыхание изменилось, став глубже, и это движение вызвало у него темное, собственническое чувство. Она была его — полностью, безоговорочно, и он наслаждался этой властью. — Ты моя, — прошептал он, и его рука медленно опустилась к её шее, туда, где бился слабый пульс. — И я не позволю тебе стать тем, кто лишит меня силы. Внезапно гром раскатился с такой силой, что стены задрожали, и в гостиной хлопнуло окно: деревянная рама с треском ударилась о стену, не выдержав напора ветра. Софи вздрогнула во сне, её тело напряглось, и она, приподнявшись на локтях, испуганно распахнула глаза. Её взгляд, затуманенный сном, нашёл его в темноте, и она инстинктивно прижала одеяло к груди, словно это могло защитить её от той силы, что исходила от него. — Том? — её голос прозвучал едва слышно.  Широко раскрытые глаза блестели в свете молнии, и в этот момент она показалась ему такой маленькой, такой беспомощной, что Том почувствовал, как нечто тёплое и неуместное кольнуло в грудной клетке — чувство, которому он не собирался давать имени. Он не ответил. Вместо этого его рука, уверенная, но удивительно нежная, нашла её подбородок. Его взгляд, тёмный и пронизывающий, впился в её глаза, и он наклонился ближе — так близко, что его дыхание стало её воздухом. Аромат её кожи — смесь ночных цветов, дождя и чего-то первозданного, магического — ударил в него, как молния, и он почувствовал, как его привычный контроль начал ускользать. — Сомнус, — выдохнул он, и его голос, глубокий, как эхо древнего заклинания, окутал её, словно тёмный бархат. Это была не просто ласка, а колдовская нить, мягко, но неумолимо утягивающая её в забытье, где он оставался единственным хозяином её снов. Софи, не успев ничего сказать, опустилась обратно на подушки, ее веки сомкнулись, а дыхание стало ровным. Том выпрямился, но не отошел. Он смотрел на нее, на ее расслабленное лицо, на чуть приоткрытые губы, и его рука, словно по собственной воле, коснулась ее волос, пропуская золотистую прядь между пальцами. Она была его — его оружием, его трофеем, его единственной слабостью, его любовью. Но он не повторит ошибок Испарда. Очередная вспышка молнии разодрала ночной мрак, залив комнату светом, в котором фигура Тома Рэддла слилась с самой тьмой. Он вернулся в кресло у окна, а его взгляд, вспыхнув алым, остался прикован к Софи, лежащей в его постели, связанной с ним невидимыми путами, которые он никогда не позволит разорвать. — Я никогда тебя не отпущу, — прошептал он, и его голос был подобен непростительному проклятию. — Даже смерть не посмеет разлучить нас, потому что я вырву тебя из её когтей, верну из небытия, лишь бы ты оставалась моей. Каждое слово сочилось одержимостью, он не просто говорил, а вырезал клятву на самой ткани мироздания, подчиняя её своей воле. Его глаза, пылающие во мраке, следили за каждым её вдохом, и в этом взгляде было нечто большее, чем любовь или страсть — это была тьма, которая хотела поглотить её целиком, растворить в себе, чтобы ни жизнь, ни смерть не могли её отнять.