Глава 82

Восемьдесят вторая глава Гермиона Дождь, сменивший ночную грозу, тихо постукивал по широким подоконникам квартиры Тома Рэддла. Буря, ещё недавно раздиравшая небо молниями и сотрясавшая старые кирпичные фасады раскатами грома, утихла, оставив за собой лишь лёгкую морось, которая покрывала улицы Лондона серой дымкой. Сквозь приоткрытое окно в комнату проникал прохладный воздух, пропитанный запахом мокрого камня и земли, но внутри царил уют, сотканный из тёплого света камина и приятного постукивания капель.  Гермиона стояла перед зеркалом, пытаясь собрать волосы в аккуратный пучок шпильками, но пряди не слушались, то и дело выскальзывая. И трудно было сказать, что тому виной: сами волосы или небольшое волнение перед предстоящим днем в Министерстве. Сегодня она выбрала белую блузку с высоким воротником, застёгнутую на перламутровые пуговицы, и чёрную юбку-карандаш, облегающую фигуру с сдержанной грацией. Она надеялась, что её официальный вид придаст ей уверенности. Но внутренний голос ехидно напоминал о вчерашнем промахе, который мог стоить ей куда больше, чем уязвлённое самолюбие. Да уж, как будто этот строгий наряд способен затмить тот факт, что я назвала одного из самых опасных Пожирателей Смерти — и, по совместительству, моего нового шефа — козлом. Прямо в лицо. Великолепно, Гермиона. Просто браво. Она хихикнула, представляя, как её слова эхом отдаются в памяти Лестрейнджа, чьё всегда сдержанное лицо вчера исказилось от ярости. Гермиона никогда не была из тех, кто прячет голову в песок, но сегодня её решимость балансировала на грани с тревогой. Она знала, что последствия её неосторожности — или, возможно, смелости — не заставят себя ждать. И всё же, где-то в глубине души, она чувствовала удовлетворение. Назвать его тем, кем он был, оказалось неожиданно освобождающим, пусть и безрассудным. Ночь, несмотря на грозу, подарила Гермионе редкий покой, освободив от кошмаров, которые месяцами её преследовали. Она проснулась с первыми лучами серого рассвета, чувствуя себя отдохнувшей. Вместе с хорошим сном вернулся и аппетит, который в последнее время был редким гостем. Заварив кофе в медной турке, стоявшей на кухонной плите, она наполнила квартиру горьковато-пряным ароматом. Осмотр шкафов, правда, принёс разочарование: ни хлеба, ни хлопьев, ни печенья, ни даже завалящегося яблока.  Гермиона опустилась за круглый стол, задумчиво глядя на дымящуюся чашку, а мысли унесли её в Малфой-Мэнор. Там, в роскошной столовой, где многоярусные хрустальные люстры украшали потолок, даже самая простая овсянка становилась шедевром. Она вспомнила, как домовые эльфы подавали ей тёплые ванильные булочки и свежие ягоды, не говоря уже о нежнейшем домашнем варенье, и вздохнула. Здесь же её завтрак ограничивался кофе и мечтами о чём-то более сытном. Волшебница окинула взглядом комнату, подмечая детали, которые всё ещё вызывали в ней тихое удивление своей противоречивостью. Квартира Тома была зеркалом его натуры: строгая аскетичная педантичность в каждом предмете, но под этой бронёй дисциплины прятались неожиданные островки уюта, будто он позволял себе редкие моменты слабости.  Её внимание привлек кухонный шкаф, где рядом с бутылкой выдержанного бордо — его этикетка намекала на цену, недоступную большинству волшебников — стояла жестяная банка дешёвого магического чая, того самого, что подавали в шумных забегаловках Косого переулка. Этот контраст казался намеренным, как и гардероб Тома: рубашки из дорого египетского хлопка, сшитые на заказ, висели рядом с простыми льняными, словно он сознательно смешивал роскошь с обыденностью, играя с границами своего мира. Как ему это удаётся?  Лорд Вольдеморт, чья власть уже превратила его в тень, нависшую над магической Британией, чья сеть Пожирателей Смерти была тайным государством, где он правил с холодной точностью, всё ещё работал консультантом в «Горбин и Бэркес». Там, за прилавком, он с учтивой улыбкой обслуживал клиентов, пока за закрытыми дверями перед ним склонялись министры и преступники, трепеща от одного его взгляда.  Его манера общения — то бархатная вежливость, то стальной холод — была такой же двойственной, как и его жизнь. Он мог с лёгкостью очаровать старую ведьму, покупающую зачарованное зеркало, и в тот же час отдавать приказы, от которых кровь стыла в жилах. Живя с Тёмным Лордом под одной крышей, она знала его привычки лучше, чем кто-либо, но он всё ещё оставался для неё загадкой.  Том Марволо Рэддл — это книга, написанная шифром, который никто не прочтёт. И всё же я продолжаю пытаться, зная, что могу потеряться в этих страницах. Дверь тихо скрипнула, и Гермиона вздрогнула, выныривая из размышлений. Том шагнул через порог, его длинное чёрное пальто поблескивало, влажное от мартовской мороси. Мелкие капли дождя усеяли ткань, не впитываясь в зачарованную поверхность. Его волосы были слегка растрёпаны ветром, и этот маленький изъян добавлял ему тёплой простоты. — Доброе утро, — с лёгкой улыбкой произнесла Гермиона. Том подошёл ближе, не снимая пальто, и наклонился к ней. Его холодный нос коснулся её щеки, а затем губы оставили мягкий поцелуй, от которого по её коже пробежал ток. От него пахло дождём и чем-то терпким, как древесный дым, с ноткой тёмной магии, которую невозможно было не почувствовать.​​​​​​​​​​​​​​​​ — Холодный, — рассмеялась Гермиона, поморщившись, но её глаза искрились теплом. Том ответил улыбкой. Он положил перед ней бумажный пакет, от которого исходил аромат свежей выпечки, и одним взмахом руки вызвал на столе тарелку с булочками, покрытыми тонкой вуалью сахарной пудры. Их начинка, густой джем из чёрной смородины, была типичной для лондонских пекарен, где зимние запасы ягод превращались в маленькие радости. — Ммм, — протянула Гермиона, беря булочку и откусывая кусочек. Тёплое тесто и джем растекались по языку, наполняя утро уютом. — Доброе утро, — произнёс Том, снимая пальто и вешая его на крючок у двери.  Сев за стол напротив Гермионы, он невербальным заклинанием подозвал к себе фарфоровую чашку и наполнил её горячим кофе из турки. — Ты сегодня рано. Плохо спалось? — Нет, наоборот, — ответила она, отпивая кофе. — Решила прийти на работу пораньше. Слишком много… нерешённых вопросов. — Надеюсь, Министерство щедро платит за сверхурочные, — заметил Том, беря булочку.  Сахарная пудра осыпалась на стол, запачкав его пальцы. И он, не замечая — или нарочно игнорируя — этот маленький беспорядок, лениво стряхнул её, оставив белёсые следы на тёмном дереве. Гермиона улыбнулась, а её взгляд задержался на его руке, на том, как легко он нарушил свою привычную безупречность. Этот жест, такой простой, был словно трещина в его броне — той самой, что скрывала мужчину, которого она любила, за маской Тёмного Лорда.  В такие редкие моменты, когда мир за окном казался далёким, а его тёмная власть — лишь тенью на краю сознания, она позволяла себе притворяться. Притворяться, что он — не Вольдеморт, а просто Том, с которым она делит кофе, булочки и нечто большее — любовь, что горела в её груди, несмотря на страх и сомнения. Воздушные белые гардины, обрамлённые тёмно-зелёными шторами, колыхались от сквозняка, пропуская серый утренний свет. Гермиона, обхватив тёплую чашку ладонями, посмотрела на Тома, сидевшего напротив. Он поймал её взгляд и её сердце дрогнуло от прикосновения, которого не было. — Что ты собираешься делать? — спокойно спросила волшебница, хотя внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия. Том приподнял бровь, и уголок его губ изогнулся в игривой ухмылке. Он откинулся на стуле, поднеся тёплую чашку кофе к губам.  — Пойду на работу, — произнёс он с нарочитой небрежностью. — Давно меня там не было. Не то чтобы я боялся увольнения… Его смех, низкий и бархатистый, прокатился по комнате, и Гермиона снова улыбнулась, хотя тревога не отпускала. Том потянулся к «Ежедневному пророку», лежавшему на столе. — Или ты спрашиваешь про Галатею? — продолжил он, не отрывая глаз от газеты. Его тон был лёгким, дразнящим. — Что ж, дорогая, всё просто. Сначала я найду цепочку, где бы она ни была спрятана. Затем раздобуду камень. А после… — он сделал паузу, наконец посмотрев на неё, и его взгляд, острый, как лезвие, пробрал её до мурашек. — Я выясню, кто осмелился мне мешать, и сотру их в пыль. Блэкам лучше молиться, чтобы их имена не всплыли в этой истории. Гермиона стиснула чашку, стараясь сохранить спокойствие, но её мысли закружились в вихре. Она уже не раз задавалась вопросом, куда делись все те многочисленные Блэки, с которыми она успела познакомиться, оказавшись в этом времени. Их лица мелькали в её памяти, и теперь, глядя на Тома, спокойно листавшего газету, она чувствовала, что причина их исчезновения сидела напротив.  Гермиона знала, что его слова — не пустая бравада, а обещание, которое он выполнит с холодной точностью. Она глубоко вдохнула, отгоняя мысли о Блэках, и решила сменить тему, чтобы не дать ему заметить её смятение. — Думаешь, цепочка всё ещё в Америке? — спросила она с искренним интересом.  — Я это точно знаю, — произнёс он с самодовольной уверенностью, откладывая газету. — И даже знаю, где именно. Собирай чемодан, моя дорогая. Нас ждёт увлекательное приключение. Гермиона замерла, её глаза расширились от удивления. Она поставила чашку на стол, не веря своим ушам, и посмотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но Том лишь лукаво улыбался. — Ты серьёзно? — выдохнула она. — Том, ты же знаешь, какое консервативное магическое общество в Америке. Особенно после ситуации с Гриндевальдом. Каждый иностранец под надзором, заклинания ограничены, перемещения контролируются… Это почти невозможно! Он рассмеялся — тихо, но так, что звук его смеха отозвался в ней тёплой волной. Том поднялся со стула, поправляя пиджак. Его движения были точными, но в них чувствовалась лёгкость, как будто он уже решил все проблемы, которые она только начала перечислять. Подойдя к ней со спины, он наклонился, и его дыхание, тёплое и чуть щекочущее, коснулось её уха. — Тебе не стоит об этом волноваться, — прошептал он, и его голос был как заклинание, от которого её кожа покрылась мурашками. — Я обо всём позабочусь. Его рука на миг задержалась на её плече, касание полное обещания, — не только приключения, но и чего-то большего, что понималось без слов. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как её сердце бьётся в такт его словам, и в этот момент она почти поверила, что они могут быть просто двумя влюблёнными, отправляющимися в путешествие, а не парой, балансирующей на краю пропасти. Он выпрямился, но его близость всё ещё ощущалась, как электрический разряд, и она знала, что этот шёпот, этот взгляд будут преследовать её весь день. — Только тсс, — добавил он, поднеся палец к губам. — Это наш секрет. Том направился к двери, но на полпути остановился, обернувшись к ней. Его глаза, тёмные и глубокие, поймали её взгляд, и на миг она увидела в них то, что он так редко показывал — тень той любви, которую он не умел выразить словами. — Я сегодня задержусь, — сказал он, застегивая пуговицы чёрного пальто, которое всё ещё хранило запах дождя. — Не жди меня к ужину. — Хорошего дня, — с теплотой в голосе ответила Гермиона.  Она смотрела, как Том открывает дверь и как его силуэт растворяется в сером свете коридора. Слова «Я люблю тебя» для него, наверное, как глоток чистой смерти — боюсь, это единственное заклинание, которое ему не суждено освоить. Волшебница осталась сидеть за столом, окружённая теплом камина и ароматом остывающего кофе. Но как только Том ушёл, уют, согревавший её утро, незаметно угас, оставляя после себя лишь тишину и странную пустоту, будто сама жизнь в квартире замерла без присутствия хозяина. Гермиона Министерство Магии встретило Гермиону привычной симфонией звуков: шелест бумаг, перезвон лифтов и гул голосов. Портреты бывших министров, выстроившиеся в ряд, переговаривались, обсуждая последние сплетни, а над стойкой рецепции то и дело пролетали бумажные самолётики. Волшебники и ведьмы всех возрастов и мастей сновали туда-сюда, кто-то спешил на совещания, кто-то обсуждал последние новости, перешёптываясь у фонтана.  Гермиона прошла через охранный пост, где её палочка была зарегистрирована с небольшим свечением фиолетового цвета, и поднялась на лифте на пятый уровень. Коридоры здесь были отделаны в более строгом стиле – тёмное дерево панелей контрастировало с бледно-голубыми стенами, а окна были зачарованы показывать различные магические города мира, меняющиеся каждые несколько часов. Войдя в Филиал Международной Конфедерации Магов, где теперь находился её кабинет, волшебница сделала глубокий вдох, вбирая в себя запах пергамента и магических чернил. После вчерашнего инцидента в кофетерии ей требовалась вся её гриффиндорская храбрость.  Заметив пару знакомых волшебников у окна, за столом, заваленным свитками с международными печатями, волшебница быстро кивнула им, растянув губы в вежливой, но несколько напряжённой улыбке. Джеффри Уилкинс и Маркус Забини были из отдела регулирования магических популяций и контроля над ними, и их присутствие здесь так рано могло означать только новые проблемы с соглашением о контроле над драконами. Пересекая мраморный пол, где магические узоры то и дело перестраивались под её шагами, Гермиона подошла к стойке рецепции, украшенной гербом Конфедерации — двенадцатью звёздами вокруг феникса. Флоренс Хэдли, заметив её, привстала, поправляя уложенные локоны, и с улыбкой пододвинула для подписи журнал учёта рабочего времени сотрудников. — Доброе утро, — произнесла Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал бодро, несмотря на ком в горле. — Пожалуйста, скажи, что Лестрейнджа ещё нет. — Доброе, — ответила Флоренс и дружелюбно улыбнулась, покачивая головой, отчего её маленькие жемчужные серьги качнулись. — Он на встрече с главным советником министра. — Он что, живёт в Министерстве? — Гермиона выдохнула, закатив глаза, а затем наклонилась ближе к стойке. — Вчера с обеда он вернулся очень злым? — Нууу, о сцене в кофетерии говорит всё Министерство, — начала Флоренс с заранее извиняющимся лицом, а Гермиона приложила руку ко лбу, чувствуя, как жар смущения поднимается к щекам. — В общем, просил тебе передать, чтобы ты свои вещи особо не распаковывала. — Какой шанс, что он сегодня обо мне не вспомнит? — спросила с тщетной надеждой в голосе Гермиона, стараясь сохранять хотя бы внешнее спокойствие. — Я думаю, у тебя больше шансов увидеть, как снитч сам залетит в карман ловца, — извиняющимся голосом ответила Флоренс. Её палочка из ивы тихо посвистывала, сортируя утренние отчёты. — Встреча затянется как минимум на два часа, поэтому у тебя будет время, чтобы забаррикадировать дверь в кабинете. Кстати, у тебя гость. А точнее, гостья. — Кто? — удивлённо спросила Гермиона, оглядываясь по сторонам. — Представилась твоей сестрой, — Флоренс кивнула в сторону коридора. — Ждёт у твоего кабинета. — Ооо, — недовольно протянула Гермиона, её пальцы сжали ремешок от сумки. Она заставила себя улыбнуться, чтобы скрыть смятение, и добавила: — Будь добра, в следующий раз не пускай её. — Именно эти слова сказал про тебя вчера Лестрейндж, — добавила Флоренс, и волшебницы обменялись понимающим взглядом, на мгновение объединённые женской солидарностью перед лицом общего нелёгкого начальства. Гермиона благодарно кивнула и, расправив плечи, направилась к своему новому кабинету, чувствуя, как тяжелеет с каждым шагом сумка на плече. День обещал быть долгим.​​​​​​​​​​​​​​​​ Она узнала Лукрецию издалека — её силуэт, гордый и неподвижный, выделялся в коридоре. Лукреция стояла у двери кабинета Гермионы, с идеально прямой спиной и высоко поднятым подбородком, словно она была королевой, а не гостьей в этом казённом лабиринте. Её тёмно-зелёная мантия, расшитая серебряными нитями, поблёскивала, а слишком высокие каблуки её туфель, чёрных и остроносых, казались вызовом всем законам равновесия. Конечно, присесть на кресла, обитые потёртым бархатом и стоявшие у стены, она бы не посмела — не из страха запачкаться, а из презрения к «общей» мебели, недостойной её статуса.  Они же министерские, для всех — для грязнокровок и полукровок, в общем, для всякого сброда. Авось подцепит какую-то заразу. Коридор пропитался приторным ароматом её духов — сладким, удушающим, с нотами жасмина и ванили, от которого у Гермионы закружилась голова. Или это было от каблуков? Или от того, что Лукреция, с её надменным взглядом, всегда заставляла её чувствовать себя на шаг позади? — Что ты здесь делаешь, Лукреция? — спросила Гермиона нарочито спокойным тоном. Не дожидаясь ответа, она толкнула двери своего кабинета и вошла первой, устанавливая этим границы. — Разве в такой ранний час ты не должна нежиться на своих шелковых простынях? Лукреция последовала за ней, захлопнув дверь так, что стекла в шкафах кабинета задрожали. За зачарованными окнами выла метель, бросая хлопья снега на подоконники. Камин в углу не горел, и холод в комнате казался продолжением бури. Лукреция, не удостоив вопрос Гермионы ответом, окинула кабинет взглядом, полным высокомерного равнодушия, и её губы сложились в тонкую, змеиную улыбку. — Ты изменилась с момента своего… — Лукреция сделала многозначительную паузу, — …чудесного исцеления. В лучшую сторону, должна признать. Эта пресловутая «амнезия» явно пошла тебе на пользу. Ты стала… как бы это сказать… интереснее.  — Ты сейчас пытаешься сделать мне комплимент? — удивлённо переспросила Гермиона, усаживаясь в своё рабочее кресло за письменным столом и жестом указывая Лукреции на кресло для посетителей напротив. — Это весьма неожиданно. Особенно учитывая, что мы с тобой практически не разговариваем. — Скорее констатирую очевидный факт, — волшебница изящно опустилась в предлагаемое Гермионой кресло, аккуратно расправив складки мантии. — Младшая дочь Блэков, которую постигла такая страшная, загадочная болезнь. Тебе все так искренне сочувствовали, вся магическая общественность только и говорила о твоём несчастье. Даже Том Рэддл проявил особый интерес к твоему случаю. — Её голос стал холоднее, в нём зазвучала сталь. — А я вот сижу и думаю… может, и вовсе не было никакой болезни? И твоя амнезия — просто удобная ложь? — О чём ты говоришь? — спросила Гермиона, внимательно изучая лицо сестры.  — Природа щедро одарила тебя красотой, но умом, увы, обделила, — сказала Лукреция, и её губы, накрашенные тёмно-вишнёвой помадой, изогнулись в презрительной усмешке. — Не вышло с моим мужем, так ты решила самого Тёмного Лорда трахнуть. Какая предприимчивость. Последнее слово она произнесла с таким ядом, что казалось удивительным, как оно не прожгло её собственный язык.  — Ты в своём уме?! — Гермиона вскочила на ноги, так резко поднимаясь со стула, что тот отъехал назад и ударился о шкаф. — Здесь совершенно не место для подобных разговоров! Ты понимаешь, где мы находимся? Лукреция тоже поднялась, её каблуки цокнули по деревянному полу кабинета. Она была выше Гермионы на голову и теперь нависала над ней, как хищная птица. — А ты в своём уме?! Что ты наплела Ему? Что рассказала? — прошипела Лукреция, и впервые за весь разговор её безупречная маска треснула, обнажая страх и злость. — Что? — Гермиона подняла брови, её растерянность сменилась тревогой. — Что я могла рассказать? О чём ты вообще? Лукреция стиснула губы, её глаза сверкнули, и она заговорила быстрее, словно слова жгли её изнутри: — Несколько часов назад в наш дом ворвался Долохов со своими приятелями. — Слово «приятели» она произнесла с таким отвращением, словно попробовала что-то гнилое. — Они не постучались. Просто ворвались через входную дверь, сорвав с неё все защитные чары, как будто их и не было вовсе. Она замолчала, сжав губы в тонкую линию, но потом продолжила, каждое слово давалось ей с видимым трудом: — Долохов был вежлив. Изысканно вежлив, как подобает джентльмену его происхождения. — Горькая усмешка появилась на её лице. — Поклонился, улыбнулся, осведомился о здоровье семьи. А потом… потом его люди начали работать. Они методично прошлись по всему дому, комната за комнатой. Древние гобелены с фамильными гербами — разорваны. Портреты предков — изрезаны ножами прямо в рамах. Коллекция редких магических артефактов, которую дед Игнатиуса собирал полвека — всё разбито вдребезги. Голос Лукреции становился всё тише, но от этого слова звучали ещё более жутко: — А Долохов стоял рядом и извинялся. Говорил, что это досадная необходимость, что он сожалеет о варварстве, но… — она передёрнула плечами, — …но иногда приходится напоминать волшебникам об их обязательствах самыми доходчивыми способами. Он заставил Игнатиуса встать на колени посреди гостиной, среди осколков древней гоблинской чаши, и повторять клятву верности. Снова и снова, пока голос не охрип. Руки Лукреции, унизанные тонкими серебряными кольцами мелко дрожали, несмотря на отчаянные попытки удержать контроль. — А меня… меня он попросил подать ему чай. В нашем лучшем сервизе. Сказал, что разрушать чужой дом — работа пыльная, и джентльмену положено освежиться. — Волшебница рассмеялась. — И я подавала. Разливала чай, пока его подручные крушили всё вокруг. А он улыбался и благодарил за гостеприимство. Лукреция подняла глаза на Гермиону, и в них плескалась ярость и отчаяние: — Это твоя работа, да? Ты донесла Ему? Кто ещё, если не ты? — Мне искренне жаль, — мягко произнесла Гермиона, и в её голосе действительно звучало сочувствие. — Я понятия не имела, что… Лукреция, я никому ничего не говорила. Ни о чём. — Конечно, не имела понятия, — согласилась Лукреция, притворно смеясь. — Да кто ты такая, чтобы перед тобой отчитывались? Ты всего лишь красивая игрушка для Него. Развлечение. Он наиграется вволю и выкинет тебя, как надоевшую куклу, как мусор. Губы Лукреции задрожали, а голос сорвался на крик: — И знаешь что? Может, ты это и заслужила! За свою самонадеянность! За это проклятое лицемерие! За всё, что натворила! Но… — Лукреция на мгновение закрыла глаза, словно от боли, а затем снова открыла. — Несмотря на всё это, ты всё-таки остаёшься моей сестрой. И мне не всё равно на твою поганую жизнь, как бы я ни старалась убедить себя в обратном. Она шагнула к Гермионе и с неожиданной силой схватила её за локоть. Гермиона вздрогнула, чувствуя холод её пальцев даже сквозь мантию. — Держи свой язык за зубами, Софи, — отрезала Лукреция, её тон стал ледяным. — Помни главное — ты родилась Блэк, и Блэкам прежде всего ты должна оставаться верна. Не ему. Не кому бы то ни было ещё. Семье. Только семье. Лукреция замолчала, а её слова о верности Блэкам повисли в воздухе. В этот миг дверь кабинета дрогнула, словно под ударом невидимой силы, и с протяжным скрипом отворилась. В кабинет уверенной походкой вошёл Габриэль Лестрейндж. Его тёмная мантия развевалась за спиной, волосы были зачёсаны назад с педантичной аккуратностью, а лицо было искажено недовольством. — Что за бардак, Блэк? — грубо, без всяких приветствий бросил Лестрейндж, окидывая взглядом обеих женщин. — Когда ты изволишь прекратить разыгрывать драмы на рабочем месте? Но Гермиона не обратила на него никакого внимания. Она смотрела прямо в глаза Лукреции. — Я никогда не забывала, что я Блэк, — сказала Гермиона. Её голос был твёрдым, каждое слово весомым. — А вот ты, дорогая сестра, кажется, забыла, что ты сама давно уже не Блэк. Ты теперь Пруэтт, Лукреция. А о их верности ходят разные слухи. Она сделала шаг вперёд, и теперь уже Лукреция отступила. — Поэтому прежде чем обвинять меня в чём-либо, убедись, что это не вина твоего мужа. Может, не мои слова стали причиной произошедшего, а Его собственные сомнения?  Лестрейндж, чьё терпение иссякло, шагнул к Лукреции. — Миссис Пруэтт, насколько я помню, у вас нет пропуска в этот отдел… — начал он, его голос резал, как лёд за окном. Лукреция не дала ему закончить. Её лицо снова стало непроницаемой маской. Не сказав больше ни слова, она прошла мимо Лестрейнджа, цокая каблуками по полу. Спина прямая, как струна, голова высоко поднята — истинная дочь дома Блэков до последнего вздоха. У двери она на мгновение обернулась, бросив на Гермиону короткий взгляд. А затем исчезла в коридоре, оставив после себя лишь шлейф сладких жасминовых духов. Гермиона почувствовала, как усталость и раздражение сжимают её виски. Она провела рукой по лбу, предчувствуя нарастающую головную боль, но взгляд Лестрейнджа, неподвижный и свинцовый, не дал ей перевести дыхание. — Не слишком радушная атмосфера у тебя здесь, Блэк, — произнёс Габриэль, неспешно подходя к окну. Он остановился у подоконника, заложив руки за спину, и всматривался в белую пелену за стеклом, словно пытался разглядеть что-то важное в хаосе кружащегося снега. — Говори, что хотел, и уходи, — холодно отрезала Гермиона.  Она опустилась в кресло за столом, скрипнувшее под её весом, и взяла перо, машинально крутя его в пальцах, чтобы чем-то занять руки. — Не слишком ли ты груба со своим новым шефом? — спросил Лестрейндж, повернувшись к ней с фирменной усмешкой. Серые глаза смотрели на неё с любопытством и некоторой долей веселья, как будто он наблюдал за интересным экспериментом. В этом взгляде не было ни злобы, ни раздражения — только холодное изучение, которое всегда выводило её из себя больше, чем открытая враждебность. — Мы оба знаем, что не сработаемся, — с тенью иронии бросила Гермиона. — Так зачем растягивать это… сомнительное удовольствие? Она провела пером по чистому листу пергамента, оставляя на нём бессмысленные завитки. Чернила растекались по бумаге тёмно-синими кляксами, и она с некоторым удовлетворением наблюдала, как они поглощают белизну листа — как её собственные мрачные мысли поглощали остатки утреннего оптимизма. — Ты преувеличиваешь, — сказал он, шагнув ближе к столу, и его тень легла на свитки. — Если честно, я думал, ты обрадуешься переводу. Уж точно не ожидал, что ты устроишь сцену в кофетерии Министерства. Волшебница фыркнула, её губы дрогнули в усмешке, не тронутой раскаянием. — Признаю, вчера я слегка вспылила, — ответила она, пожав плечами, а её голубые глаза сверкнули дерзостью. — Так выглядят твои извинения? — Габриэль приподнял бровь. Он наклонился чуть ближе, опираясь ладонью о край стола, и Гермиона уловила лёгкий аромат его одеколона — терпкий, с нотами ветивера, такой же резкий, как его манеры. — Это максимум, на который ты можешь рассчитывать, — ответила она, но, к своему удивлению, поймала себя на том, что их перепалка начинает казаться дружеской. Она нахмурилась, отгоняя эту мысль, и сильнее сжала перо, словно оно могло вернуть ей контроль. Лестрейндж выпрямился, его улыбка стала шире, но в ней таилась двусмысленность, как в заклинании с подвохом. — Я давно хотел тебя в свой отдел, — сказал он, его голос понизился, став доверительным. — Ты компетентна, Блэк, это неоспоримо. И не отрицай: когда я замещал Селвина, тебе нравилось работать со мной. Химия, как говорится, была. Гермиона закатила глаза, но уголок её губ предательски дрогнул. Он был прав — те две недели, когда её непосредственный начальник отсутствовал, а Габриэль временно руководил отделом, были одними из самых продуктивных за всё время её работы в Бюро. Он был требовательным, но справедливым начальником, а их совместная работа над одним из проектов принесла такие результаты, о которых она не могла и мечтать под руководством Селвина. — Даже если бы ты был прав, я бы не призналась, — ответила она, её тон был лёгким, но внутри всё сжалось от воспоминаний — долгие ночи над свитками, его саркастичные замечания, их споры, которые, чёрт возьми, действительно зажигали искры. — Я хотел как лучше для тебя самой, — продолжил Лестрейндж, и его голос стал серьёзнее. — Во-первых, я видел, как ты разрываешься между работой в Министерстве и делами в нашей, как ты однажды выразилась, «организации». Гермиона стиснула зубы, её пальцы замерли на пере. Слово «организация» — такой невинный эвфемизм для тёмной сети, в которой они оба были запутаны, — резануло её, как напоминание о цене её выбора. — Здесь же, под моим чутким руководством, ты сможешь сосредоточиться на том, что действительно важно для нашего дела. А во-вторых, работай ты в моём отделе, мне будет проще прикрывать твои опоздания. Или, скажем, внезапные отлучки. Я, как никто, понимаю их значимость. Она подняла взгляд, встретившись с его глазами, и в них мелькнула тень, которую она знала слишком хорошо — тень тех, кто служил Вольдеморту. — Я бы предпочла, чтобы ты сначала обсудил это со мной, а не ставил перед фактом, — произнесла она, её голос был ровным, но в нём звенела усталость от постоянной необходимости быть настороже. — Я не стану извиняться, — отрезал Лестрейндж, но в его тоне не было злобы, только уверенность. — Зачем приходила Лукреция? Гермиона взглянула в окно, где выла метель, вторя её мыслям. — Долохов нагрянул к ним домой с визитом, — ответила Гермиона, стараясь сохранить нейтральный тон. — Думаю, он изрядно напугал её, хоть она пытается и не подавать виду. — Знаешь причину? — спросил Лестрейндж, его голос стал тише, но в нём чувствовалась настороженность. Он склонил голову, изучая её, и Гермиона вдруг ощутила, как воздух в кабинете стал тяжелее. — Нет, — коротко ответила она, но после паузы, словно поддавшись его взгляду, добавила: — Возможно… Скажем так, вчера Том получил не самые приятные новости. Лестрейндж прищурился, его глаза требовали продолжения, но Гермиона лишь упрямо сжала губы. Она знала, что он чувствует её недосказанность, но делиться подробностями — значило ступить на опасную тропу. — Я не стану рассказывать, — твёрдо произнесла она, но его взгляд, которым он умел вытягивать информацию из самых упрямых собеседников, заставил её немного раскрыть карты. — Он усомнился в верности Блэков. Больше ни о чём меня не спрашивай. Лестрейндж кивнул, его лицо осталось непроницаемым, но в уголках губ мелькнула тень улыбки — той самой, что всегда скрывала больше, чем показывала. — Я с этим разберусь, — сказал он. — Лукреция больше не будет твоей головной болью. — Я сама разберусь, — возразила Гермиона, а в груди шевельнулся страх — не за себя, а за ту паутину, в которой Лукреция всё ещё была её сестрой, пусть даже только с названия. — До сегодняшнего дня у тебя это плохо получалось, — произнёс волшебник с той жестокой прямотой, которая была ему свойственна. — Наше дело. Наши законы. Наша иерархия. Вот что имеет значение, Блэк. Всё это перевешивает семейные узы. Её муж прекрасно это понимает, но, увы, так и не смог научить этому свою жену. Он сделал шаг назад и, не отрывая от неё взгляда, вытащил палочку из рукава мантии. Лёгкий взмах — и с высокого шкафа в углу кабинета, где пылились старые фолианты, вылетела бутылка виски — дорогого, судя по тёмно-зелёному стеклу и изящной этикетке — и два хрустальных бокала. Они мягко опустились на стол перед Гермионой. Лестрейндж, с вызывающей наглостью усевшись на краешке её стола, начал разливать янтарную жидкость. — Ты видел, который час? — смеясь, сказала волшебница, взглянув на старинные часы на стене. — Ещё нет и восьми утра, Лестрейндж. Я не собираюсь пить на работе. — Я же не предлагаю напиться, Блэк, — ответил он, довольный, словно Чеширский кот, поймавший особо жирную мышь. — Всего лишь пригубить. За наше плодотворное сотрудничество! Он поднял бокал и его двусмысленная улыбка повисла в воздухе. Гермиона покачала головой, но всё же взяла виски, холодное стекло приятно легло в ладонь. — Надеюсь, сейчас в кабинет не ворвётся министр с криками «Уволена», — сказала она и сделала осторожный глоток. Огневиски обжёг горло, но тепло, растёкшееся по груди, было приятным. — Я на это тоже надеюсь, — хмыкнул Лестрейндж и одним движением осушил свой бокал.  Он поднялся со стола, и его мантия взметнулась, словно тёмный шторм, когда он пошёл к двери. — Отчёты тебе принесёт миссис Хэдли. Я приготовил тебе на сегодня целую гору бесполезной работы, — бросил он через плечо.  У двери Лестрейндж обернулся, и Гермиона поймала его взгляд — насмешливый, но не злой, скорее заговорщический. Словно они делили какую-то тайну, понятную только им двоим. — И, Блэк, ни в чём себе не отказывай, дорогая, — добавил он, после чего покинул кабинет, закрыв за собой дверь. Гермиона хотела что-то сказать — возможно, колкость напоследок, возможно, благодарность за виски, — но передумала. Вместо этого она молча взмахнула палочкой, и метель за окном, подчиняясь её воле, начала стихать, снежные вихри растворились в сером утреннем свете. Она сделала ещё один глоток огневиски, глубокий и жгучий, и снова взмахнула палочкой. Тяжёлые тучи расступились, и сквозь них пробился первый луч весеннего солнца, заливший кабинет тёплым золотом.  Гермиона наблюдала за солнечными бликами, танцующими на её столе, — золотые пятна света играли на гранях хрустального стакана и превращали обычные канцелярские принадлежности в нечто волшебное. Верность Блэкам. В голове волшебницы всё ещё звучал голос Лукреции. Что такого знала Софи, что сама мысль о том, что она может об этом рассказать Тому, так напугала Лукрецию?  О, это было не просто беспокойство или раздражение. Это был именно страх, который невозможно подделать. Какие секреты ты скрывала, Софи? И была ли ты так глупа, как о тебе говорят? Не думаю… Раз уж тебе удалось залезть в постель к Лорду Вольдеморту, значит, мозгов ты точно лишена не была. Том Рэддл не был человеком, которого могла бы обмануть или соблазнить глупая девчонка. Он был слишком проницательным, слишком осторожным, слишком высокомерным, чтобы связаться с кем-то недостойным его внимания. Если Софи стала его любовницей, значит, в ней было нечто такое, что сумело заинтересовать одного из самых опасных волшебников своего времени, нечто большее, чем просто «смазливое личико».  За окном весеннее солнце продолжало светить с неестественной яркостью. Но даже это волшебное тепло не могло растопить ледяное понимание того, что семейные тайны Блэков могут оказаться куда опаснее, чем она когда-либо предполагала. Что ты знала, Софи? Гермиона выдохнула и разрешила телу раствориться в мягкости кресла, позволяя тёплому, хоть и искусственному, солнечному свету обволакивать её, нежно грея лицо. Том Том Рэддл стоял за стойкой из черного дерева в лавке тёмных артефактов «Горбин и Бэркес». Он неотрывно сверлил взглядом старинные часы с кукушкой, висевшие на одной из стен среди множества других потускневших реликвий. Механизм тикал с монотонной настойчивостью, отсчитывая секунды до обеденного перерыва — до того момента, когда он наконец сможет покинуть это место и заняться действительно важными делами. Пыльные лучи весеннего солнца пробивались сквозь витражные окна магазина, окрашивая полумрак в жёлто-зелёные оттенки и придавая всему помещению атмосферу древней магии. На полках громоздились предметы, каждый из которых мог бы рассказать историю, от которой у любого волшебника побежали бы мурашки: проклятые зеркала в резных рамах, жемчужные ожерелья с тёмной аурой, древние кинжалы с рунами, пульсирующими слабым красноватым светом. Сегодня Том пришёл на работу не просто потому, что давно здесь не появлялся — он уже давно перестал воспринимать эту должность как нечто жизненно необходимое. Деньги едва ли занимали его мысли, а социальные условности представлялись жалкой забавой слабых умов — зачем соблюдать приличия, когда одно его истинное имя уже сеяло суеверный страх? Нет, причина его присутствия здесь сегодня была куда более практичной и амбициозной: ему нужны были артефакты, редкие амулеты и, что самое важное, знания, сокрытые в тёмных фолиантах, которые хранились в подвалах лавки. Всё это должно было помочь ему в поиске цепочки, спрятанной где-то в дебрях Северной Америки. Эта цепочка была фрагментом артефакта, способного управлять оборотнями. С её помощью он мог бы значительно ускорить осуществление своего плана — построения нового мира, где только у него будет абсолютная, неоспоримая власть. Мира, где каждое живое существо будет подчиняться его воле, где не будет места слабости, сомнениям и неповиновению. По той же причине он договорился о сегодняшнем ужине с Сигнусом Блэком. В обычных обстоятельствах Том назвал бы семью Сигнуса и Друэллы самыми преданными среди всех Блэков — их верность казалась искренней, а полезность очевидной. Эту ветвь он считал самой покорной, лишенной неудобных амбиций, в отличие от того же Ориона. Но после последних событий, после того как сомнения закрались в его разум змеёй, никому из Блэков нельзя было доверять. Тем не менее Сигнус обладал обширными познаниями в области магических артефактов и мог оказаться весьма полезным — при условии грамотного обращения с информацией. Конечно, и речи не могло быть о том, чтобы посвятить его в планы о путешествии за океан. Его роль — предоставить ключ, не ведая, к какому замку тот подходит.  Где именно искать цепочку, Том знал с абсолютной точностью — она находилась в месте, где её нельзя было обнаружить при помощи магии, даже самой тёмной и могущественной. Это означало, что артефакт спрятан там, где магии не существует вовсе — в одной из тех проклятых зон, которые магический мир предпочитал не замечать. Таких мест Том знал несколько. Одно из них находилось в Европе, в глухих лесах Албании, где Елена Когтевран когда-то спрятала диадему своей матери. В Северной Америке так же было подобное место — целый штат, лишённый волшебства: Западная Вирджиния. Территория, где волшебники теряли свои способности, где палочки превращались в бесполезные куски дерева, а заклинания рассеивались в воздухе, не достигнув цели. У Тома уже был план — не идеальный, не хватало нескольких важных деталей, но это было лишь вопросом времени. Он сложился в его голове прошлой ночью, после того как Том понял, что иначе просто не сможет заснуть. Беспокойство — редкое для него чувство — требовало немедленных действий.  Ночная гроза, разразившаяся над Лондоном, оказалась как нельзя кстати. Вольдеморт всегда любил появляться эффектно — вспышки молний и раскаты грома создавали вокруг него ауру величия и первозданной силы, вызывая у приближённых тот самый трепет и страх, которые были ему необходимы для поддержания авторитета. Навещая нескольких своих наиболее верных последователей под аккомпанемент разбушевавшейся стихии, он раздал необходимые указания, запустил в действие несколько давно подготовленных планов. И только после этого, уже ближе к рассвету, вернулся в свою постель и позволил себе несколько часов полудрёмы. Кукушка в часах наконец подала голос, объявляя о наступлении обеденного времени. Том с облегчением перевернул табличку на дверях лавки, и скрип ржавых петель разнёсся в тишине. Волшебник сделал шаг вперёд, но тени, отбрасываемые артефактами, всё ещё тянулись за ним, пытаясь удержать.  Узкие улочки магической части Лондона встретили его привычной суетой полуденного времени. Волшебники спешили по своим делам, мантии развевались на холодном мартовском ветру, а из витрин магазинов доносились голоса торговцев, расхваливающих свой товар. Том уверенно двигался среди этой толпы  — люди расступались перед ним и отводили взгляды, чувствуя что-то тревожное в его присутствии, хотя и не могли объяснить, что именно. Он направлялся к ателье Авроры Вейн, чьи двери манили элиту магического Лондона. Салон вечерних нарядов мадам Вейн располагался в одном из самых респектабельных кварталов, между магазином редких зелий и антикварной лавкой, специализирующейся на фамильных драгоценностях. Витрина салона была украшена манекенами в дорогих платьях — шёлк, бархат, кружева и драгоценные камни создавали картину, пленительной роскоши.  Лорд Вольдеморт толкнул тяжёлую дверь салона, и его тёмная энергия мгновенно заполнила помещение, словно густой туман. В центре зала, спиной ко входу, утопая в море ткани, стояла худенькая брюнетка. Её платье, с длинным шлейфом, расшитым мельчайшим жемчугом, занимало почти всё свободное пространство салона. Многослойный фатин создавал вокруг неё облако воздушной лёгкости, но сама девушка казалась потерянной в этом великолепии, словно ребёнок, надевший наряд взрослой, но не способный нести его тяжесть.  Рядом с ней, укладывая ткань магическими булавками, которые сами находили нужное положение, кружилась хозяйка ателье — высокая элегантная шатенка с тонкой, как у осы, талией и острым взглядом. Мадам Вейн была известна своим профессионализмом и дискретностью — именно поэтому к ней обращались самые влиятельные семьи магического мира. Она мгновенно узнала вошедшего, и её лицо на секунду исказилось испугом, прежде чем она взяла себя в руки и сделала шаг навстречу. Но слова так и не успели сорваться с её губ. — Империо, — негромко произнёс Тёмный Лорд. Заклинание окутало хозяйку ателье и её глаза мгновенно приобрели тот характерный стеклянный блеск, который выдавал жертву Непростительного проклятия. — Дорогая Аврора, — его голос был обманчиво мягок, — закрой салон на обеденный перерыв. И проследи, чтобы никто не помешал мне и будущей миссис Яксли побеседовать. Мадам Вейн поклонилась с неестественно широкой улыбкой и направилась к дверям. Ключ в замке щёлкнул, табличка перевернулась на “Закрыто”, а тяжёлые шторы на окнах опустились, отрезая зал от внешнего мира.  Брюнетка инстинктивно сделала несколько шагов назад, пытаясь увеличить расстояние между собой и Тёмным Лордом, но запуталась в бесконечных складках своего платья. Потеряв равновесие, она полетела прямо на большое зеркало в позолочённой раме. Рука Лорда Вольдеморта молниеносно метнулась вперёд, ловко подхватив её за талию. Его движение было настолько быстрым и точным, что казалось, будто он предвидел её падение заранее. Он помог ей выпрямиться, но не отстранился. — Осторожно, — тихо сказал Том, оказавшись так близко к её уху, что его дыхание коснулось кожи. — Ты можешь пораниться, Гвэндолин. Они стояли напротив зеркала, в котором их отражения казались картиной: он за её спиной — высокий, тёмный, властный, его рука всё ещё покоилась у неё на талии, и она, такая хрупкая в своём белоснежном платье. Хищник и добыча. Том чувствовал, как бешено колотится её сердце под тонкой тканью корсета, как прерывисто и неровно стало её дыхание. Страх исходил от неё волнами. — Мой Лорд, — тихо ответила она, и сама удивилась тому, насколько слабо прозвучал её голос. — Я... — Нагуляла ребёнка, — усмехнулся Том, и его рука медленно скользнула к её животу. Гвэндолин вздрогнула от его прикосновения, словно от удара током. — Ты решила саботировать мои планы? — Нет! — быстро ответила она, не раздумывая ни секунды. — Это случайность, клянусь. Я так виновата... Я не хотела... — Тише, — прошептал Том, и в его голосе промелькнула почти нежность. — Тебе нельзя нервничать в твоём положении. Это может навредить ребёнку. Так ведь говорят? А? Он отпустил её и отступил на шаг, наблюдая, как она с облегчением выдохнула. Его усмешка стала шире — он всегда получал удовольствие от того эффекта, который производил на людей. Обойдя её, он облокотился на стеклянную витрину с драгоценными диадемами, глядя на волшебницу с холодным любопытством. — Так случилось, что твоя «случайность», — он выделил это слово насмешливой интонацией, растягивая гласные, — мне на руку. Но... — пауза была театральной, многозначительной, — никто не должен знать об этой «случайности». Абсолютно никто. Ты меня понимаешь? Гвэндолин молча смотрела в его глаза, словно кролик перед удавом. И только когда Вольдеморт вопросительно изогнул бровь, она очнулась и принялась быстро кивать. — Хорошо, — мягким тоном сказал Том. — Кто уже знает об этом? — Только я, Софи и Вы, мой Лорд, — растерянно ответила Гвэндолин, нервно теребя кольца на пальцах. — Подумай ещё раз. Сосредоточься, — он всё ещё говорил мягко, но в глубине его голоса угадывалась жёсткость. — Это важно. Гвэндолин замялась, её взгляд метнулся к полу, ища спасения в узорах мрамора. — Ещё целитель. — вспомнила она, и страх в её глазах усилился. — Целитель знает. — Ваш семейный? — спросил волшебник, и в его тоне появилась деловая нотка. — Нет, нет, — быстро ответила Гринграсс, сжимая руки. — Я была в Мунго. Хотела сначала убедиться и принять правильное решение… — Фамилия целителя, Гвэндолин, — перебил Том, его тон стал резче. — У меня нет времени на подробности твоих душевных терзаний. — Мюррей, — она произнесла фамилию так осторожно, будто опасалась, что оно обернётся чем-то непредсказуемым, — Колин. Нет... Клайв, кажется, Клайв. Я не уверена... — Этого достаточно, — отрезал Том. — Я позабочусь о целителе. Он выпрямился и подошёл к стоявшей у дверей мадам Вейн. Она повернулась к нему, всё с той же неестественной улыбкой и пустым взглядом жертвы Империуса. — Меня здесь сегодня нет и не было, мадам Вейн, —  произнёс Вольдеморт, лениво взмахнув палочкой у её лица. Улыбка мгновенно сошла с лица Авроры Вейн, и волшебница тут же вернула своё внимание к невесте, снова принявшись поправлять бесконечный подол её платья, как будто ничего необычного не произошло. — Повернитесь, дорогая, — сказала она, её голос был мягким, но пустым, как эхо. — Нужно укоротить подол. Лорд Вольдеморт же пристально смотрел в глаза Гвэндолин, и ей казалось, что он заглядывает прямо в её душу, видит каждую мысль, каждое сомнение и каждый страх. — Никто не должен знать о наследнике Блэков. Никто, — из его уст это прозвучало не как просьба, а как приказ. — Ты поняла меня? Волшебница кивнула, её губы дрожали, но голос не подвёл. — Да, конечно. Никто, — быстро ответила Гвэндолин.  — Что ты сказала, милая? — спросила мадам Вейн с профессиональной улыбкой, поднимая на неё взгляд от подола. — Ничего, — испуганно ответила волшебница, бросив взгляд на дверь.— Я думала вслух. Нервничаю перед свадьбой. — Это случается со всеми невестами, дорогая. Помнится мне... — мадам Вейн начала рассказывать какую-то историю из своей практики, но всё внимание Гвэндолин было приковано к фигуре Тёмного Лорда. Хозяйка салона не удостоила Вольдеморта ни единого взгляда, и Гринграсс окончательно убедилась — заклинание всё ещё удерживало мадам Вэнс в плену. Он же оставался стоять у двери, невидимый, неслышимый, будто тень, существующая лишь для неё одной. — Заботься о ребёнке, — произнёс Лорд Вольдеморт, его голос был тихим, но резал, как клинок. — Ты не должна его потерять. Теперь от его жизни зависит твоя собственная. Эти слова прозвучали как благословение и проклятие одновременно. Гвэндолин поняла, что её судьба, как и судьба её будущего ребёнка, теперь полностью находится в руках этого человека. Тёмный Лорд неспешно подошёл к дверям, перевернул табличку обратно на «Открыто», повернул ключ в замке, и звук открывающихся дверей смешался с шумом лондонской улицы. Не оглядываясь, он покинул ателье, оставив за собой след тёмной магии и двух женщин — одну, которая не вспомнит этой встречи, и другую, которая теперь никогда её не забудет. Гермиона Кафетерий Министерства Магии в обеденное время напоминал бурлящий котёл — шум голосов поднимался, будто пар над кипящей водой, смешиваясь со звоном столовых приборов и постукиванием фарфора на подносах. Высокие арочные окна пропускали весенние лучи, которые падали косыми полосами на мраморный пол, расчерченный тенями от колонн. Воздух был пропитан ароматами тушёного мяса, свежеиспечённого хлеба и лёгкими нотками пряных трав. Гермиона договорилась пообедать сегодня с Офелией Боунс — единственной коллегой, с которой ей удалось по-настоящему подружиться за эти месяцы работы в Министерстве. Офелия была из тех людей, которые умели слушать, не осуждая, и смеяться искренне, без задней мысли. Именно ей Гермиона планировала рассказать о вчерашней истории в кафетерии со всеми подробностями, хотя подозревала, что слухи в Министерстве распространяются быстрее, чем летучий порох, и Офелия наверняка уже всё знает. Подойдя к стойке с едой, Гермиона взяла поднос и принялась выбирать блюда. Салат из свежей зелени с кусочками запечённой тыквы и орехами выглядел аппетитно, рядом дымился ароматный суп-пюре из пастернака с хрустящими гренками. Она добавила кусок тёплого хлеба с травяным маслом и стакан апельсинового сока. Балансируя подносом, волшебница уже направлялась к столику у окна, где сидела Офелия. Однако, заметив, как к ней подсаживается Нобби Лич — долговязый волшебник с растрёпанной каштановой шевелюрой, она замедлила шаг. Офелия рассмеялась, а Нобби, чуть склоняясь к ней, ответил чем-то, вызывающим очередной смешок.  Гермиона на миг задержалась, наблюдая, затем крепче сжала пальцы на подносе, ощущая небольшое напряжение внутри. Она часто замечала, как они перешёптываются в коридорах Министерства, как «случайно» сталкиваются у лифтов, как Офелия краснеет, когда он подходит к её столу в отделе. Их отношения были ещё на той трепетной стадии, когда каждый взгляд имеет значение, а каждое случайное прикосновение заставляет сердце биться чаще. Гермиона знала о Нобби больше, чем он мог предположить. В её времени, в будущем, он станет первым маглорождённым министром магии, символом перемен. Но здесь, в 1957 году, он был лишь амбициозным клерком, чья кровь делала его мишенью для чистокровных элит. В своём времени она бы с радостью присоединилась к Нобби и Офелии, делясь шутками и новостями. Но сейчас, под взглядом десятков глаз, она заколебалась, остро ощутив тяжесть фамилии, которую носила. Блэк. Могу ли я себе позволить игнорировать правила этого мира и просто сесть рядом с подругой?  Выбор был сделан за неё: Абраксас Малфой вырос перед ней, будто призванный её сомнениями. Его высокая фигура в чёрной мантии с серебряной вышивкой доминировала над пространством. Платиновые волосы были безупречно уложены, а серые глаза, острые как лезвия, впились в Гермиону с холодной насмешкой. — Присоединишься к нам? — спросил он, не обременяя себя традиционными приветствиями. В привычной властности его голоса волшебница уловила колючие нотки раздражения. — Вообще-то я уже договорилась пообедать с кое-кем, — ответила она, неопределённо кивнув в сторону столика, где Офелия и Нобби увлечённо о чём-то беседовали. Малфой проследил направление её взгляда, и его лицо приняло выражение презрительного недоумения. Он фыркнул — короткий звук, полный аристократического пренебрежения — и без лишних церемоний выхватил поднос из её рук. — Я делаю тебе одолжение, спасая от такой... сомнительной компании, — произнёс он, уже поворачиваясь к столику у противоположной стены. — Притом что репутация у тебя и без того пошатнулась после вчерашнего представления. Не дожидаясь ответа, он направился к столику, где уже сидел Эван Розье, лениво ковыряя вилкой кусок ростбифа. Волшебница смущённо взглянула в сторону Офелии. Та приподняла брови, она ждала объяснений. Гермиона выдавила улыбку, пожала плечами, будто говоря: «Это Малфой, что с него взять?» — и неуверенно помахала рукой. Но в груди закололо: Офелия могла подумать, что она избегает Нобби из-за его происхождения. Эта мысль обожгла, как проклятие, заставив Гермиону в очередной раз почувствовать себя предательницей собственных убеждений. Неужели я действительно становлюсь такой? Неужели этот мир медленно, но верно меняет меня? Стол Малфоя и Розье располагался в дальнем углу кафетерия, откуда открывался вид на весь зал. Стратегическое место — отсюда можно было наблюдать за всеми, кто входит и выходит, контролировать информационные потоки, замечать, кто с кем общается. Эван поднял голову от тарелки, когда они приближались, и его глаза заинтересованно блеснули. — А вот и наша беглянка, — протянул он с усмешкой. — Абраксас уже полчаса дымится, как котёл с переваренным зельем. Малфой бросил на друга предупреждающий взгляд и пододвинул Гермионе стул. Когда она села и подтянула к себе салат, вилка показалась неожиданно тяжёлой в руке. Малфой сидел напротив, сложив руки на столе, и смотрел на неё с выжидающим выражением. Молчание затягивалось, становясь всё более гнетущим. — Не хочешь мне ничего сказать? — не выдержал он наконец, и голос заметно ожесточился. Гермиона прекрасно знала причину его недовольства. Вчера после работы она должна была вернуться в Малфой-мэнор. Но вместо этого она отправилась бродить по пляжу и провела вечер, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Мало того, что она нарушила договорённость, так ещё и Том выбрал именно этот день для возвращения из Франции. Она даже письма Абраксасу не успела отправить — просто забыла в водовороте событий и эмоций. А когда вспомнила, было уже поздно что-либо исправлять. — Том вчера вернулся, — произнесла она, не в силах скрыть чувство вины, окрашивающее каждое слово. — Мне следовало написать, но… — О, он сообщил мне это лично, — язвительно перебил Малфой и наклонился к ней через стол. Его голос понизился до почти шипящего шёпота: — Что с тобой происходит, Блэк? Мы друзья. А друзья не подставляют друг друга под удар. Эван, до этого жующий, подавился смешком и прикрыл рот салфеткой. — Бракс, ты звучишь, как отвергнутая невеста, — подколол он, его глаза искрились весельем. — Дай Софи шанс оправдаться, прежде чем вызывать её на дуэль. — Прости, Бракс, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я планировала вернуться, честное слово. Просто мне нужно было немного времени для себя, немного свободы, глоток воздуха. — Если ты рассчитываешь разжалобить меня, то мимо, — отрезал Малфой с напускной обидой, хотя в глубине его серых глаз мелькнуло что-то похожее на понимание. — Тебе не хватает воздуха в моём поместье? Или дело в компании? Может, ты полагаешь, что в их обществе, — он кивнул в сторону Офелии и Нобби, — дышится свободнее? — Ты виделся с ним? — осторожно спросила она, переводя тему. — С Томом? — Я ведь так и сказал, — ответил Абраксас, накалывая вилкой кусок мяса. — В котором часу? — переспросила Гермиона, её голос стал твёрже. Малфой удивлённо поднял бровь. — Ты ведь не думаешь, что я тебе сейчас подробный рапорт предоставлю? — Абраксас, — начала Гермиона, сжав руки в замок, — Долохов сегодня ночью с... со своими друзьями ворвался к моей сестре в дом и... — она замолчала, не решаясь произнести вслух подробности. — Я хочу знать, что происходит. Имею право знать. Эван Розье, который до этого момента делал вид, что его это не интересует, поднял голову. Его лицо стало серьёзным. — Это не разговоры для Министерства, — решительно вмешался он в их перепалку. — Хотя, Софи, я вижу, ты и так особо о своей репутации не заботишься. — Он кивнул в сторону столика, где Офелия громко смеялась над чем-то, что рассказывал ей Нобби. — Да и вчерашний инцидент с Лестрейнджем... — Хватит, Эван, — острее, чем следовало, сказала Гермиона. Её взгляд заскользил по залу, пока не нашёл знакомую фигуру. Орион Блэк сидел за одним из столов, где обедали приближённые министра — его осанка была ровной, лицо спокойно, он неторопливо орудовал столовыми приборами и изредка кивал собеседникам. — Думаете, он знает о Лукреции и о том, что произошло? — Честно? — задал риторический вопрос Эван. — Скорее всего, нет. Иначе не сидел бы здесь так невозмутимо, пережёвывая свой обед. Орион достаточно вспыльчивый — уже давно помчался бы к Тому выяснять подробности и требовать объяснений. Эван рассмеялся, его смех был низким, но заразительным, и даже Абраксас позволил себе тень улыбки, хотя его глаза оставались холодными. — Лукреции не стоило делиться этой новостью с кем-либо, — холодно добавил он, откладывая столовый нож. — Думаю, Антонин оставил чёткие указания этого не делать. Его методы убеждения всегда весьма эффективны. — Так ты знаешь? — заинтересованно спросила Гермиона. — Предпочёл бы не знать, — сухо ответил Абраксас, прикрывая глаза. На мгновение его обычная маска самоуверенности соскользнула, обнажив усталость. — Бракс, — заботливо спросила Гермиона, — с тобой всё в порядке? В последнее время ты какой-то... Малфой не дал ей закончить фразу. Резко встав, он натянуто улыбнулся — эта улыбка была больше похожа на оскал, — обошёл стол и подошёл к ней со спины. Его рука легла на её плечо, пальцы сжались, удерживая её на месте. Он наклонился к самому уху и прошептал: — Держись подальше от Нобби Лича. А то с ним определённо будет не всё в порядке. Закончив фразу, он выпрямился и направился к выходу из кафетерия, оставляя её обедать в компании Розье. Эван проводил друга задумчивым взглядом, затем повернулся к Гермионе. — Не принимай близко к сердцу, — сказал он, покачивая головой. — У всех нас сейчас нелёгкие времена. Особенно у тех, кто... близко к центру событий. Абраксас сейчас на самой верхушке иерархии, а известно — чем ближе находишься к огню, тем сильнее жар и тем выше риск превратиться в горстку пепла. Он сделал небольшую паузу, его тёмные глаза пробежались по залу кафетерия, отмечая знакомые лица. Жизнь текла своим чередом — кто-то торопливо доедал обед, кто-то шептался за дальними столиками, а чей-то смех звенел слишком громко. Официант-домовик беззвучно сновал между столами, убирая посуду. — К тому же последнее время насыщено событиями, — продолжил Розье. — А Бракс, хоть и выглядит холодным как айсберг в Северном море, но внутри всё же... — он поколебался, подбирая слова, — Не то чтобы он там весь из жидкого мёда, конечно, но и не настолько неприступен, как старается казаться. У него есть слабые места, и он это прекрасно знает.  Эван усмехнулся, будто сам удивился собственной откровенности. — Смотри-ка, я чуть было не впал в сентиментальность. Возможно, я тоже не такой уж и холодный. — Он замолчал, а в его глазах вновь зажёгся привычный насмешливый огонёк. — Впрочем, нет. Холодный и непроницаемый — это мой фирменный стиль. Гермиона опустила голову, скрывая улыбку. Эван всегда умел разрядить обстановку. — Но Малфой всё-таки прав в одном, — добавил он и его взгляд переместился к дальнему столику, где Офелия и Нобби всё ещё увлечённо беседовали, их головы склонились друг к другу над тарелками. — Тебе стоит быть осторожнее с выбором друзей. Не все связи одинаково полезны. Некоторые могут оказаться камнем на шее. В его тоне не было прямой угрозы, но подтекст читался весьма ясно. — Спасибо за непрошеный совет, Эван, — иронично ответила Гермиона, ковыряя кусочки тыквы вилкой. — Но мне кажется, что я достаточно взрослая, чтобы самостоятельно решать, с кем мне общаться, а с кем — нет. И уж точно не нуждаюсь в том, чтобы кто-то составлял мне список одобренных знакомых. Эван вскинул брови, явно не ожидавший такого ответа. Его губы дрогнули, и он рассмеялся — коротко, но искренне, отчего его лицо на мгновение стало моложе, почти мальчишеским. После чего он неспешно поднялся из-за стола, поправил тёмно-синий пиджак, разгладив несуществующие складки на рукавах. Каждый его жест говорил о врождённой элегантности и уверенности в себе. — Наивная капризная девчонка, — фыркнул он, а его ухмылка приобрела холодную остроту.​​​​​​​​​​​​​​​​ Эван Розье коротко кивнул ей и, не оборачиваясь, направился к выходу. Гермиона осталась в тишине за опустевшим столом. Волшебница отодвинула салат, который уже окончательно потерял всякую привлекательность, и подтянула к себе тарелку с крем-супом. Пар всё ещё поднимался над поверхностью, и она вдохнула его аромат, пытаясь сосредоточиться на чём-то простом, осязаемом. Не успела она поднести ложку ко рту, как на её плечо снова легла чья-то рука. На этот раз прикосновение было более мягким, но от неожиданности Гермиона едва не выронила ложку. Она обернулась, уже готовая к очередному испытанию, и встретилась взглядом с Орионом Блэком. — Как дела, сестрёнка? — спросил волшебник, и без приглашения сел напротив неё. — На тебе лица нет. Выглядишь так, словно ты всю ночь читала особо мрачные тома по тёмной магии. — Всё в полном порядке, — солгала Гермиона, стараясь звучать убедительно.  А что я вообще должна ему сказать? Рассказать о Лукреции и том кошмаре, который она пережила? О беременности Гвендолин? А может, просто выложить всю правду — что я вообще не его сестра, а девушка из будущего, которая каким-то образом оказалась в теле Софи Блэк? Стена вежливости и отстранённости — вот что мне сейчас нужно. — Я слышал о твоём переводе в отдел Лестрейнджа, — продолжил Орион, словно чувствуя её внутреннее напряжение и пытаясь разрядить атмосферу. Его голос звучал искренне гордо. — И я от души рад за тебя, Софи. Это серьезное повышение, а ты ещё и года не проработала в Министерстве. Ты чертовски талантлива. Отец определённо гордился бы тобой. При упоминании об Арктурусе неприятно кольнуло. Гермиона заставила себя улыбнуться, однако улыбка получилась такой же искусственной, как у восковой фигуры в музее. — Ты немного преувеличиваешь мои заслуги, — скромно отозвалась она, но тут же добавила с лукавой усмешкой: — Хотя, если честно, да — я действительно чертовски талантлива. Орион рассмеялся — звук был тёплым и искренним. Но тут же его лицо стало серьёзнее, и он наклонился чуть ближе, понизив голос:  — Но я слышал и о вчерашнем инциденте с Лестрейнджем... — Пожалуйста, — протянула Гермиона, поднимая руку в умоляющем жесте. — Я вспылила, это было глупо, недостойно, и я уже сто раз пожалела. Давай просто забудем, ладно? — Конечно, — согласился волшебник, его улыбка стала понимающей. — Так как ты себя чувствуешь на самом деле? — В его голосе прозвучало неподдельное участие. — Мы так давно не разговаривали. Может быть, стоит попытаться узнать хоть что-то полезное? — Ори, — произнесла она более тёплым тоном, — скажи честно, есть ли что-то такое, что я могла забыть из-за своей болезни? Что-то, что я обязательно должна знать и помнить о нашей семье? Может быть, какая-то семейная тайна? Нечто, что держалось в секрете… Что-то важное. Орион нахмурился, его брови сошлись на переносице, а в глазах мелькнула тень беспокойства. — Почему ты об этом спрашиваешь? — его голос выдал тревогу. — Ты что-то вспомнила? Какие-то обрывки воспоминаний? — Нет, — поспешно ответила волшебница. — Точнее, я не знаю наверняка. Просто есть какое-то смутное ощущение, словно я знаю нечто такое, что могло бы разрушить нашу семью. — Если что-то подобное и существует, то мне об этом точно ничего не известно, — сказал Орион после недолгого раздумья. Но Гермиона заметила, как он на долю секунды отвёл взгляд. — Мне кажется, тебе стоило бы показаться целителю. Возможно, твоя память действительно постепенно восстанавливается, и эти странные ощущения — часть процесса... Дальнейший разговор превратился в абсолютно бесполезную трату времени. Гермиона не узнала ничего стоящего, утонув в вязкой трясине фамильной гордости и мифических историй о былом могуществе рода Блэков, ведущего свою историю чуть ли не со времён основателей Хогвартса. Волшебница кивала, слушая вполуха, а её мысли были далеко. Она смотрела на Блэка, на его спокойное, уверенное лицо, и пыталась понять: знает ли он что-то? Вряд ли. Орион предан Тёмному Лорду до мозга костей, готовый без раздумий отдать за него жизнь. Да и Том наверняка успел изучить его сознание вдоль и поперёк, не оставив ни единого тёмного уголка.  Но Вальбурга… Она ведь тоже Блэк по крови, а не только по мужу. Возможно, женская линия семьи хранит свои собственные, более древние и тёмные секреты. С этими мыслями Гермиона покидала здание Министерства Магии по окончании рабочего дня. Поток чиновников и служащих растекался в разные стороны — одни устремлялись к точкам аппарации, другие спешили к станции Подземки, третьи неторопливо собирались у фонтана в атриуме, смакуя последние сплетни рабочего дня. Том предупредил её, что сегодня будет поздно. А это означало, что у неё есть драгоценное время, чтобы навестить одно очень интересное место, которое со вчерашнего дня занимало её мысли. Гермиона  Резкий рывок аппарации вырвал Гермиону из упорядоченного мира Министерства и швырнул в промозглую, гнетущую реальность Литтл-Хэнглтона. Воздух здесь был другим — тяжёлым, пропитанным запахом влажной земли, гниющей листвы и безысходности. Она оказалась перед домом Марволо Гонта, деда Тома, и это место было точным слепком его души — заброшенное, полное тёмных тайн и застарелой боли. Деревянные ставни скрипели на ржавых петлях, словно стонали под тяжестью забытых лет.  Вчерашний вечер всё ещё жил в её памяти яркими вспышками. Поразительное сходство Испарда Гонта с Томом заставило дыхание замереть в груди — те же аристократические черты, тот же благородный изгиб губ и этот холодный, пронизывающий взгляд чёрных глаз, способный заглянуть в самые потаенные уголки души. А затем прозвучал властный и полный страсти голос самого Испарда, каждая интонация которого сочилась магнетической силой. Он обещал прекрасной Галатее положить весь мир к её ногам. Волшебник говорил о артефакте, способном подчинять оборотней, и каждое его слово отзывалось пульсирующим эхом в жаркой спальне, где воздух наполнился тяжестью предчувствий. Интуиция вспыхнула догадкой, пронзив сознание Гермионы. Книга, которую они с Томом так долго искали среди пыльных фолиантов и библиотек, просто должна была находиться здесь — в этом ветхом доме Гонтов, принадлежавшем сыну Испарда, Марволо. Гермиона поправила сумку на плече, чувствуя, как холодный ветер Литтл-Хэнглтона пробирается под мантию, заставляя кожу покрываться мурашками. Каждый шаг по скрипучему крыльцу был похож на старческое ворчание, словно дом был недоволен её вторжением. Гермиона осторожно толкнула дверь — та подалась с протяжным стоном.  Внутри царил полумрак, пронизанный тонкими лучами света, которые пробивались сквозь заставленные хламом окна, выхватывая из темноты очертания старой мебели и паутину в углах. Оказавшись в спальне, она брезгливо оглядела кучу ржавых гвоздей на кровати, среди которых, как она надеялась, должен был быть ключ. Но его там не оказалось. Ну конечно, Том не вернул ключ на место. И почему я вообще об этом не подумала?  Ну что ж, придётся обойтись без ключа. Стиснув зубы, она взяла один из ржавых гвоздей, который показался ей подходящим по размеру. Металл был холодным и шершавым от ржавчины. Стараясь не думать о том, сколько лет он пролежал здесь, впитывая пыль и грязь, волшебница быстрым шагом направилась к сараю за домом. Её каблуки утопали в грязи, а подол длинного пальто цеплялся за колючие кусты, росшие вдоль тропинки.  Сарай выглядел не лучше дома: покосившиеся деревянные стены, покрытые мхом, и дверь, которая держалась на честном слове. Гермиона потянула за ручку, и та открылась, обнажая тёмное, захламлённое нутро. — Люмос Максима, — прошептала она, взмахнув палочкой. Яркая сфера света материализовалась в воздухе, заливая сарай холодным сиянием. Повсюду громоздились кучи хлама — старые ящики, стопки истлевших газет, мотки верёвок, заржавевшие инструменты, среди которых можно было разглядеть грабли и лопаты. Пыль танцевала в световых лучах заклинания. Гермиона вытянула левую руку, положив на ладонь ржавый гвоздь. Закрыв глаза, волшебница применила оклюменцию, стараясь воссоздать в памяти форму ключа, и затем взмахнула палочкой. Её губы шептали заклинание трансфигурации, и металл, дрожа, начал менять форму. Ржавчина исчезла, поверхность стала гладкой и блестящей, зубчики ключа обозначились чёткими линиями. Она вставила ключ в замок двери, повернула его с лёгким щелчком и затаила дыхание. Дверь медленно отворилась, но вместо секретной комнаты с полками, уставленными книгами и старыми портретами, перед ней оказался лишь тот же двор с лужами. Серое небо над головой выглядело таким же унылым, как её надежды. — И почему только я не талантлива в окклюменции, как Том? — пробормотала она, чувствуя, как внутри закипает волна бессилия. Она снова принялась за заклинания, одно за другим, меняя форму ключа, его состав, его суть. Гвоздь нагрелся от бесконечных трансформаций, его поверхность теперь блестела, словно была отполирована, но дверь упрямо не поддавалась. С каждым неудачным заклинанием её терпение таяло, как воск под пламенем.  — Проклятье! — не выдержав, вскрикнула Гермиона, и вместе с этим звуком из неё вырвалась волна хаотичной, неконтролируемой магии. С громким треском дверь сарая сорвалась с петель, рухнув на землю с оглушительным стуком. Пыль поднялась в воздух, а Гермиона замерла, тяжело дыша, её сердце колотилось, как после долгого бега. — Теперь это не только взлом с проникновением, но и явная порча имущества, — раздался низкий, бархатный голос, пропитанный насмешкой. Волшебница резко обернулась, её палочка всё ещё была наготове, но она тут же опустила её, увидев Тома. Он стоял в нескольких шагах, его чёрная мантия колыхалась на ветру, а начищенные туфли блестели, несмотря на грязь вокруг. Он выглядел так, будто только что вышел из парадного зала, а не стоял посреди заброшенного двора. — Ты следишь за мной? — спросила она, стараясь скрыть растерянность за лёгким вызовом в голосе. Её брови приподнялись, а губы сложились в лёгкую усмешку, хотя внутри Гермиона чувствовала, как её пульс ускоряется под его взглядом. Том медленно покачал головой, не сводя с неё взгляда. — Боюсь, в этом нет никакой необходимости. Ты до ужаса предсказуема, дорогая, — произнес он мягким голосом и в два неспешных шага оказался рядом. — Почему ты не сказала мне, что собираешься сюда? Пальцы Тома коснулись её подбородка, приподнимая лицо, чтобы их взгляды встретились. Прикосновение было тёплым и властным. Гермиона уже приготовила колкую реплику, но его близость действовала опьяняюще — слова застряли в горле. Она сглотнула, на миг пытаясь вернуть себе контроль, и шагнула назад — но его рука легла ей на талию раньше, чем она успела отдалиться. Он притянул её ближе, и девушка, теряя равновесие, упёрлась ладонями в его грудь. — А разве у нас есть время, чтобы поговорить? — ответила она, решив, что лучшая защита — это нападение. — Мне показалось, ты слишком занят своими делами. Всегда где-то, всегда с кем-то или с чем-то. Её слова повисли в воздухе, и она тут же пожалела о них, увидев, как потемнели его глаза. Однако вместо ожидаемого холода Том улыбнулся, и что-то изменилось в выражении его лица — появилась та редкая для него мягкость. — Я знаю. В последнее время мы почти не видимся, — признал он, и в его голосе прозвучали нотки сожаления. — Но я обещаю, следующие три недели мы проведём вдвоём. Приключения, азарт, риск — всё, что заставляет твои глаза гореть. И в этот раз я буду рядом каждую секунду. — Ты это серьёзно насчёт Америки? — поднимая взгляд, спросила она. Кивок подтвердил её догадку. — И как скоро ты хочешь туда отправиться? — Как только закончу с приготовлениями, — ответил он с лёгкой насмешкой. Но заметив её скептический взгляд, добавил: — Скоро, моя дорогая. Если всё пойдёт согласно плану — в конце недели. — Том, я... — начала она, чувствуя необходимость объяснить своё присутствие здесь, но он перебил её, положив палец ей на губы. — Я знаю, — в его глазах мелькнуло что-то хитрое и одновременно нежное. — Книга лежит на столе в моём кабинете. Гермиона моргнула, не сразу осознав смысл его слов. — Почему ты не сказал? — вырвалось у неё. Том наклонился ещё ближе, его губы оказались всего в нескольких сантиметрах от её рта. — Думаю, по той же причине, что и ты, — прошептал он. — Мы оба любим наши маленькие тайны, не так ли? Его глаза сверкнули, но затем выражение изменилось — стало более отстранённым, деловым. Том отступил на шаг, и Гермиона почувствовала, как холодный воздух ворвался в пространство между ними. — У меня сейчас нет времени на разговоры, — сказал он, и прежняя мягкость исчезла из его голоса без следа. — Я был занят — гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Уверенно взмахнув рукой, он заставил вырванную дверь плавно вернуться в проем и встать на петли. Его взгляд стал жёстким. — И, признаться, меня крайне раздражает, когда меня дёргают без веской причины, — второй взмах, и гвоздь выскользнул из её пальцев, послушно оказавшись в его раскрытой ладони. — Отправляйся домой, Софи. Резкая перемена в его поведении ударила как пощёчина. Всего мгновение назад он был нежным и страстным, а теперь снова превратился в неприступного Лорда Вольдеморта. Гермиона смотрела на него, пытаясь понять, стоит ли ей приблизиться, обнять его, поцеловать — попытаться вернуть ту близость, которая была между ними секунду назад. Но в его глазах не было и намёка на тепло. Только равнодушная непроницаемость и нескрываемое нетерпение. Тёмный Лорд стоял прямо, руки за спиной, каждой линией тела показывая, что аудиенция окончена. Гермиона почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди. Она послушно кивнула и аппарировала, оставив его одного во дворе дома его деда. Гермиона Вечерние сумерки окутывали Лондон туманной дымкой, когда Гермиона аппарировала к дому Лорда Вольдеморта. Газовые фонари только начинали зажигаться, бросая неровные блики на влажную от тумана мостовую. Воздух был пронизывающе холодным, пахнул сыростью и угольным дымом из труб соседних домов. Подходя к границе защитных чар, окружавших дом, волшебница вдруг отчетливо почувствовала чей-то взгляд на своей спине — тяжелый, изучающий, настойчивый. Под плотной тканью пальто пробежали мурашки. Гермиона быстро обернулась, всматриваясь в тускло освещенную улицу, но увидела только пустые тротуары и темные окна викторианских особняков. Где-то вдали прокатился одинокий автомобиль, его фары на мгновение осветили голые ветви каштанов. Взмахнув палочкой, волшебница прошептала заклинание, обнаруживающее скрытых под чарами невидимости. Магия потекла в воздухе серебристыми потоками, но тут же растворилась, не найдя цели — вокруг по-прежнему никого не было. Скорее всего, просто померещилось. Долгие месяцы в постоянном напряжении — и вот я уже подозреваю даже собственную тень. С этой мыслью Гермиона перешагнула границу защитных чар, ощутив знакомое покалывание на коже, и через мгновение уже поднималась по деревянной лестнице к квартире Тома на втором этаже. Закрыв за собой дверь, Гермиона ощутила контраст между холодом улицы и уютным теплом старого дома. Откликаясь на её присутствие, квартира ожила привычным магическим ритуалом: свечи в канделябрах и настенных светильниках одна за другой вспыхнули мягким золотистым светом, камин заговорил потрескиванием поленьев, а окна приоткрылись, впуская свежий вечерний воздух.  Сбросив туфли, Гермиона стянула пальто, даже не взглянув, куда оно падает. Не задерживаясь ни на секунду, она влетела в кабинет. Всё её внимание было приковано к единственному предмету на письменном столе. Книга покоилась точно посередине: обложка из почерневшей от времени кожи, изношенной прикосновениями, украшена выцветшими золотыми буквами готического шрифта — «Чужая сущность». Под названием мелким шрифтом значилось: «Автор неизвестен, 1811 год». Гермиона едва скользнула взглядом по этим строкам — её дрожащие от волнения руки уже жадно листали пожелтевшие страницы. Страница за страницей мелькали перед глазами — замысловатые магические схемы, подробные чертежи артефактов, строки древних рун с их переводами на латынь, описания забытых ритуалов. Пальцы скользили по шершавой бумаге, пока, наконец, она не нашла то, что искала: детальный рисунок изящного кулона на тонкой цепочке, выполненный искусными чернильными линиями. Неизвестный художник явно был настоящим мастером — каждая деталь украшения прорисована с ювелирной точностью, каждый завиток орнамента выписан с поразительной тщательностью. Но взгляд Гермионы привлёк не сам рисунок, а аккуратно сложенный пополам лист пергамента кремового оттенка, который выглядывал из-за страницы. Развернув его осторожными движениями, она сразу же узнала знакомый почерк — элегантный и уверенный, с характерными изящными завитками и наклоном вправо. Почерк Тома был безошибочен и неповторим, как и его магическая подпись. Наверху пергамента располагались слова:  «Этот текст проступит от прикосновения слёз к бумаге».  Ниже следовал основной текст, написанный с привычной для Тома педантичностью: «Артефакт официально считается уничтоженным. Однако мои исследования показывают, что подобные предметы силы невозможно уничтожить обычными методами. Более того, он неподвластен магическому обнаружению, что объясняет неудачи всех попыток его найти. Чтобы предотвратить панику среди волшебного сообщества, Министерство Магии объявило артефакт уничтоженным, хотя в действительности он был разделён на части и сокрыт в местах, недоступных для обычных волшебников. Проведя тщательные исследования в архивах и частных коллекциях, я пришёл к выводу, что одна из частей артефакта (предположительно, сам камень) сокрыта где-то в Европе, тогда как вторая часть (цепочка) была переправлена и спрятана на другом континенте — в Северной Америке. Согласно древним источникам, артефакт дарует своему владельцу абсолютную власть над оборотнями, но использование подобной силы имеет свою цену. Душа того, кто применяет артефакт, подвергается необратимому расколу — трещины в ней становятся столь глубокими, что залечить их не способна никакая магия. Это повреждение вечно и неисцелимо. Однако существует и иное применение артефакта — как средство исцеления от ликантропии. Теоретически, он способен навсегда освободить оборотней от их проклятия. Остаётся лишь вопрос: оправдывает ли цель средства?» Гермиона медленно отложила пергамент и уставилась на пустую страницу под рисунком. Ей нужны были слёзы. Искренние слёзы горя. Она закрыла глаза, заставляя себя вернуться туда, на поле битвы за Хогвартс. Воспоминания нахлынули сами, безжалостной, удушающей волной. Лица погибших друзей, крики раненых, запах крови и дыма. Но стоило ей подумать о войне, как ядовитый шёпот прозвучал в глубине сознания — тихий, настойчивый, полный упрёка: «Ты нас предала. Это твоя вина. Ты могла всё изменить, но не сделала ничего. Ты принесла нас в жертву — ради своей любви к чудовищу. Сознательно. Хладнокровно. Мы погибли, чтобы ты могла прижаться к тому, кто обрёк нас на смерть. Мы мертвы из-за тебя». Фред с его озорной улыбкой. Колин Криви с фотоаппаратом в руках. Лаванда Браун, которая так и не дождалась окончания войны. Люпин и Тонкс, оставившие маленького сына сиротой. Все они смотрели на неё с немым обвинением, и боль в груди стала такой острой, что Гермиона всхлипнула. Слёзы покатились по щекам горячими дорожками, капали на подбородок, падали на раскрытую книгу. Первая капля коснулась страницы — и пергамент вспыхнул мягким серебристым светом. Буквы стали проступать, словно написанные невидимыми чернилами, становясь всё ярче с каждой новой слезой. Гермиона вытерла глаза рукавом, стараясь сосредоточиться на проявляющемся тексте. Она прочитала строки, которые в точности повторяли написанное Томом, но затем начал проявляться совершенно иной текст — выведенный красными чернилами. Этот почерк был совсем другим. Буквы неровные, будто их писали дрожащей рукой или в большой спешке. Строки съезжали вниз, а некоторые слова были едва различимы. Это не походило на обычный уверенный почерк — скорее, на письмо человека, который знал, что времени у него осталось мало. «Если ты читаешь этот текст, значит, меня уже нет в живых, а твоё сердце чисто от злых намерений. В противном случае эти слова остались бы для тебя невидимыми. Я оставляю это послание на случай моей непростительной ошибки — если жажда власти окажется сильнее меня самого, и я не смогу использовать артефакт во благо. Возможно, именно эти строки спасут сотни жизней. В одной из древних рукописей — «Хрониках Мерлина» из запретной секции Александрийской библиотеки — я обнаружил способ окончательного уничтожения артефакта. Парадокс заключается в том, что в момент своей наибольшей силы — когда цепочка соединяется с камнем — артефакт становится и наиболее уязвимым. Несколько капель яда магического существа высшего ранга — василиска, химеры или морского змея — нанесённые на камень в момент воссоединения частей, способны полностью уничтожить артефакт. Он исчезнет навсегда, словно никогда не существовал. Однако прежде чем принять окончательное решение, подумай о том, скольких оборотней можно освободить от их проклятия. Сколько жизней можно спасти. Сколько семей можно воссоединить. Выбор остаётся за тобой». Гермиона перечитала послание трижды, каждый раз чувствуя, как что-то меняется в её груди. Долго спавший лев пробуждался в её сердце, потягивался и открывал глаза. Грифиндорская отвага, которая, казалось, покинула её в этом запутанном мире серых оттенков, вновь заявляла о себе. Впервые за долгое время она чётко знала, что нужно делать. Я должна уничтожить этот артефакт раз и навсегда. Чтобы этот предмет никогда и никого не искушал своей непостижимой силой. Мысли понеслись галопом.  Возможно, именно в этом заключалось моё предназначение… Возможно, именно поэтому Время забросило меня в прошлое — не для того чтобы изменить судьбу Тома, а чтобы предотвратить ещё более страшную войну, чем та, которую я уже знаю... И тут, на пике этого героического озарения, её словно ошпарило. С яростью, удивившей её саму, Гермиона захлопнула книгу. Она встала и подошла к окну, всматриваясь в опустевшую улицу магического Лондона. Дом напротив уже светился тёплыми жёлтыми окнами, за которыми, должно быть, кипела обычная жизнь. — Чёрта с два! — вырвалось у неё. — К чёрту всё это! Какая ещё миссия? Какое предназначение? Это ложь! Красивая ложь, в которую так легко поверить! Она принялась ходить по комнате. От окна к двери, от двери к камину, от камина к книжным полкам. Руки дрожали от избытка эмоций, мысли путались. Наконец, выдохшись, она опустилась на небольшой бархатный диван у книжного шкафа и рассмеялась. Смех был горьким, полным самоиронии. — Если у Тома комплекс Бога, — произнесла она вслух, обращаясь к пустому кабинету, — то у меня явно комплекс Героя.  Он хочет быть Богом, чтобы переписать этот несовершенный мир по своему усмотрению. А я — Героем, чтобы отчаянно его спасать, снова и снова бросаясь на амбразуру. И это именно то, что рано или поздно убьёт нас обоих. За окном сгущались сумерки, превращая мир в размытые силуэты. Гермиона сидела в полумраке, всё ещё держа в руках книгу с посланием, и думала о том, как тонка грань между спасением и проклятием. И как легко перепутать одно с другим, когда у тебя в руках сила изменить мир.