разоряли кукушкины гнёзда

Авантюрин не знает, что такое ревность. Он неизменно получает то, чего желает. Или кого, — настолько везучий. Впрочем, зависть — это совершенно другое чувство. Он отводит взгляд, когда видит, что Стелла засовывает в ладонь Робин мятый конверт; даже если несчастные родственники увидятся лишь в следующей жизни, девушка хотя бы не умерла. Живая сестра — то немногое, чем Авантюрин не владеет. Отсутствует еще музыкальный дар или хотя бы какое-то образование, конечно. Он не знает, чем затыкать уши, когда Сандей играет на пианино. Наушники плохо заглушают какими грустными симфониями птенчик каждую ночь наполняет поезд. Он играл про то, как горюет, он нотами просил прощение у времени и реальности, но недавно музыка меняется. Это уже не крик души, а соната о любви. Авантюрин, искоса наблюдая, как Сандей быстро перебирает клавиши, неожиданно задумывается. О ком птенец играет? Музыка затихает. Стелла взрывается восторженными аплодисментами, даже подскакивает на ноги. Юная душа восторгается абсолютно всему и чему-угодно, но Авантюрин почему-то ощущает желание дернуть рукав девушки и усадить на диван. Фиолетовые глаза встречаются с желтыми, такими солнечными; Сандей криво усмехается, и Авантюрин чувствует немой вызов. Он в ответ лишь улыбается, ведь когда Стелла, смеясь, запрокидывает подбородок, её горло украшает его бледная метка. В ночи он ставит новый след; так, чтобы птенчик не забывал. … Стелла простая, простая как дыхание, и от того прекрасная. Нет ничего сложного в любви, которую она так легко раздает, которую Авантюрин не покупает, а получает просто так; нет ничего противоестественного в нежности, с которой она смотрит, но не на многочисленные принесенные подарки, а прямо в глаза. Он не носит солнцезащитные очки, когда они одни — это бессмысленно. Девушка не охотится за деньгами и легко плывет по жизни, и на какой-то глупый миг Авантюрин задумывается, что может быть она — это та самая. Но Сандей, видимо, думает точно так же, а так не бывает. Стелла приходит в купе далеко за полночь и говорит, что научилась играть собачий вальс. На следующий день он показывает, как раскладывать пасьянс и как мухлевать в покер. … Стелла говорит, что ничего не надо, а он все равно скупает целый магазин и просит не стесняться. Это не тоже самое, что признаться в любви, но что-то очень близкое. Авантюрин легко разбрасывается деньгами, а не минутами собственного времени, но он отключает телефон, когда Стелла устраивает модное шоу. Он сидит, с ногами забравшись на постель, и смотрит, как она переодевается. Никакое новое платье не радует взгляд так, как блики обнаженной плоти, но Авантюрин выдерживает; касается госпожи Стелларон только тогда, когда она просит помощи с застежками, и задерживает руки лишь на миг, а не на вечность. Но показ заканчивается, — наконец-то, и он даже немо ругает себя, что купил так много, — и Стелла позволяет утянуть себя в кровать. Каждый поцелуй — вода и пища, и Авантюрин уже закрывает глаза, когда замечает между подушками хорошо знакомое перо. Стелла хохочет и говорит, что он ревнивый дурак — перо выпало из подушки. Авантюрин почему-то не верит, но решает не портить себе настроение; опускается между ногами девушки и не переводит дыхание пока не убеждается, что его имя единственное, что Стелла помнит. … Идет дождь. На Пенаконии это тоже редкость, но какая же одновременно приятная и раздражающая; Авантюрин подставляет лицо под теплые капли, но уже чувствует, как намокает дорогой костюм. Конечно, ливень не холодный — ведь это чей-то сон. Держась за руки, он и Стелла перепрыгивают через лужи, чтобы не промочить туфли. Не получается, и девушка тихо взвизгивает, когда вода наполняет ботинки. Он смеется и подхватывает её под ноги; прижимает к груди и несет так, будто она очень драгоценный груз. Может, так и есть, но он не признается даже самому себе. Стелла не противится, только обвивает руками его шею и целует; сладко и трепетно. Он отвечает, конечно же, хотя скоро нежно прикосновение сменяет похоть и она проталкивает собственный язык в чужой рот; путается пальцами между пшеничными прядями, не давая отстраниться. Они даже не доходят до джакузи; мокрые вещи укрывают пол купе. — Что-то поменялось, — вздыхает Стелла, опускаясь на кровать. Она устало закапывается под одеяло. Неужели только заметила? — Я поменял подушки на синтепоновые, — отзывается Авантюрин и целует, а после и кусает нагое плечо. Оставляет новый след, даже если скрытый под одеждами. Стелла на миг замирает. Недовольно хмурит брови — и уж точно не от мимолетной боли, — но молчит; не спрашивает зачем и почему, и так прекрасно понимает. — Ревнуешь? — Я не знаю как, — врет Авантюрин.