купили волчий билет

Стелла знает, что еще немного и придется выбирать. Она кто-угодно, но не сердцеедка. Быть любимой так открыто и беспечно, как любит Авантюрин, и так мучительно, только в тени и когда никто не видит, как любит Сандей… выбор очевидный, Стелла не нуждается в загадочности, в болезненности, в трагичности и в печали, наполняющей даже миги самой совершенной и абсолютной нежности. Но как сказать нет, когда солнечные глаза смотрят так ласково, когда мягкое крылышко щекочет щеки, а тихий голос признается в любви так, как не умеет даже самый искусный поэт? Как столкнуть с постели, как указать на дверь, как сбросить с обнаженной кожи теплую ладонь? Под пальцами, созданными для музыки, дрожит уже другой инструмент; вместо тихого «соль» Стелла издает стон и сжимает простынь, чтобы не поддаться в прикосновение. Сандей тихо смеется. Обкусанные уста замирают над такими же, только лишь обветренными, губами. Стелла осознает, что не дышит. Скажи она хоть слово, то случится поцелуй; пошевелись хотя бы на миллиметр, то не удержится. И хотя выбор очевидный, и хотя в беспрерывной грусти нет ничего, чего Стелла бы желала от жизни, она пробует печаль на вкус. Горькая, хах; Сандей пил кофе. … Это стоит прекратить. Это неправильно. Это не приведет ни к чему хорошему. Стелла заготовила речь, но каждое отрепетированное слово сжимает горло оборотами петли. Сандей смотрит этими солнечными глазами, не несущими тепло, и опускается за пианино; она так ничего и не произносит, лишь падает в вельветовое кресло и обнимает себя за плечи. Очередной сонет, конечно же, но музыка не звучит грустно. Может быть, в самый первый раз за исключительно долго время. Это уже не какофония грусти, а… Стелла шумно выдыхает. Между мыслями зарождается опасное подозрение. — Я так много разговариваю, но довольно плохо доношу суть, — смущенно говорит Сандей, закрывая инструмент. Повисает молчание, от которого кажется, что не двигается даже время. Сандей поднимается на ноги и Стелла дергается, чтобы тоже встать, но юноша вскидывает ладонь в протест. Чтобы он не задумал, она замирает, а он обходит пианино и опускается на пол. Голова, — тяжелая, больная, отравленная идеями про порядок и хаос, — ложится на колени девушки. Ладонь против воли заползает в мягкие кудри; аккуратно, чтобы не порезаться о нимб. Как дышать, как моргать? Мир фокусируется до одной единственной точки. — Но ты поняла, да? Стелла кивает; Стелла наклоняется, целует в висок, где пульсирует вена, и закрывает глаза. Это стоит прекратить. Это неправильно. Это не приведет ни к чему хорошему. Но Сандей тихо смеется, когда она в исступленной, отчаянной страсти целует еще раз, и еще раз и еще. В виски, в щеки, в веки, в лоб, в подбородок, неважно, куда лишь достанет. Он не протестует, только лишь отворачивается, чтобы под очередной поцелуй подставить уже рот. — Ты тоже понял, верно? — будто эхо, шепчет Стелла, когда заканчивается дыхание. … Но луна не согреет и луна не подарит жизнь; под серебряными лучами расцветет только плесень и родится лишь холод. Стелла и не догадывалась, что замерзла, пока пьяный Авантюрин не заваливается в купе. Он приносит дорогое шампанское и букет до того большой, что болят руки; говорит, что сорвал очередной куш. Щеки горят под мокрыми поцелуями; ладони дрожат, заползая под атласный костюм. Авантюрин подхватывает на руки и валит на кровать, и купе наконец-то наполняет громкий смех, а не шепот и звуки музыки. Стелла согревается всего в один толчок и опять задумывается, какой же очевидный это выбор. — Я люблю тебя, — говорит она после, залюбленная до того, то покраснели щеки. — Я тоже люблю тебя, — целует Авантюрин в ладонь; он поддается в прикосновение, будто мартовский кот, и даже не вздрагивает, когда Стелла пальцами стекает на рабское тату. И Авантюрин любит, любит действительно и не только тайно, не только в ночи; Авантюрин сжимает пальцами запястье, а не соприкасается коленками под скатертями. Авантюрин прижимает к себе, а не смотрит издали, чтобы не заметили; Авантюрин остается с ночевками, а не исчезает с первыми рассветными лучами. Авантюрин признается в любви словами, а не клавишами пианино. Стелла не понимает, почему медлит; почему крутит между пальцами пушистое перо. … Стелла пьет кофе, который сделал Сандей, и подрезает букет, который подарил Авантюрин, и ненавидит себя за слабохарактерность. Когда в дверь стучаться, она не знает, кого хотела бы увидеть; но что день, что ночь, что тепло и что холод — все ощущается одинаково, когда она щелкает замками. Любовь есть любовь, и неважно, громкая или тихая, сокрытая тайнами или выставленная на показ. — Доброе утро, — улыбается Стелла. Он переступает порог.