Глава 33. Кого вспомнишь ты

— Юттейцы, Ислейв, юттейцы! Твой, демоны раздери, народ!.. — Натан Ниверт энергично расхаживал по хозяйскому кабинету, мгновенно ставшему казаться куда более тесным и захламленным в сравнении с немалой статью и размашистыми движениями гостя. — И их молодой Вельф собирается использовать в этой войне — даже не как цепных псов!.. Как псов бешеных, которых выпускают в лагерь врага, чтобы посеять там хаос и панику. Велел собрать тех, кто из самой глуши, каких-то шаманов, чуть не людоедов, черти кого! Это же… — Может, наверное, сработать, — небрежно бросил развалившийся в кресле Ислейв. От недавнего происшествия он вполне оправился: какой-то избыток снотворного зелья не мог повредить сильному чародею, даже если бы в дом не явилась парочка спасителей. Дамы, не говоря уже о Сарде, пострадали куда больше… Но на душе было так скверно, что вникать в известия старого сослуживца хотелось не особенно. Да и идеализм Ниверта никогда не вызывал у Ислейва ничего кроме кривой ухмылки: — Лерийцы ведь прежде сталкивались только с мидландской регулярной армией — правоверными цивилизованными трикверианцами. Северяне-язычники — это уже совсем иные танцы… Что же до «своего народа» — мы, стихийники, если ты вдруг забыл, лишаемся его, как только приходим в Ковен. А я и вовсе снега зимой не дам сородичам своего папаши, который чуть не утопил меня, куцего еще щененка, в открытом море! — Прости. Оно ужасно, да только… — Ниверт наконец рухнул на скрипнувший стул и энергично запустил пятерню в свою недлинную шевелюру — будто надеялся выскрести из нее какую-нибудь особенно убедительную фразу. — Не значит же, что все юттейцы — уроды! — В любом случае — чхал я на этих землячков, понял? Ниверт только хмыкнул — грубостью его точно было не смутить: — А вот мне на моих курсантов — не плевать. И я не собираюсь делать из них скотину на убой только потому что одному рыжему сопляку перестало хватать деревянных солдатиков, захотелось живых!.. Никакого иного смысла эта война не имеет. — Вот те на-а, — протянул Ислейв. — Как же твоя верность трону? — Вопрос в том, кто на троне. Молодой Карл — не законный монарх. И император из него хуже, чем проповедник из козла. Ты бы видел, что творится в столице — пожары, грабежи, аресты… Это уже не та империя, которую мы знали. И Академия наша не та — стихийники теперь там хозяйничают, как у себя дома — а не мне тебе расписывать ковенские нравы. — Значит, я могу рассчитывать на твою помощь? — Смотря в чем. Я у тебя надолго не задержусь — так или иначе, не могу бросить своих учеников. Хотя рад, что оказался здесь — как и твоя Мюрай, к слову. Завидую все-таки вам, стихийным, что вы и поджарить кого, и вылечить — все можете в одно лицо. Когда она сама свалилась, я ж над ней, как недоумок какой… Разве что платочком обмахнуть мог. — Вот потому я и говорю, что дурь это — наплевать на обычное лекарское дело. Мол, для больших чинов есть маги, а остальные — либо сами выживут, либо сдохнут — так сдохнут, мидландский народ все равно велик и могуч числом… А так за Сандрин не бойся — она из крепких, вроде меня самого. У нашего наставника другие до выпуска не доживали. — Могу себе представить. — Ну, если выбирать между ковенскими играми и муштрой в Академии — я бы, пожалуй, все равно склонился в пользу первых. Но, Натан… — Что? — Ты же поможешь мне найти Берти? То есть — его высочество… с их величеством. Законной, заметь, монархиней Мидланда. Они с Альбрехтом наверняка тебя достойно вознаградят, как только возвратят себе престол. Ниверт так и вытаращился на него: — Ньял, ты что — совсем того?! Не проспался таки после зелья? Он же тебя чуть не прикончил! Он же людей твоих, женщин… Да пусть катится хоть в саму Бездну, а скорее — к Карлу в руки. Знаешь, какую за беглецов награду объявили? Как вести разойдутся — эту парочку пол-страны кинется искать… Законные там или незаконные — золото все любят. — Альбрехт что-то не так понял! — Ислейва будто раскаленным гвоздем ткнули — он и сам не заметил, как перешел на крик: — Он еще от раны не оправился, не говоря о том, что было до — у него, считай, вся жизнь рухнула! — Ньял, Создатель Правый… Мы про кого вообще говорим — про малого дитятю или про второго человека в империи? Если хочешь знать, я еще в Закатных Землях заметил за Кертицем «чудесное» умение наломать дров и переть дальше с самым невинным видом. Отличное качество для офицера, а уж для главы государства-то какое хорошее! — Положим, сам Альбрехт — не император, а только консорт. — Да? А всеми делами, разумеется, верховодит эта блеклая куколка с ее цветочками да вышивками… Не смеши, а! Тут уже пришла очередь Ислейва смотреть на старого приятеля круглыми глазами: — Ну ты даешь, конечно!.. Что-то когда мы в последний раз расставались в тебе было куда больше верности империи! Тот в ответ лишь криво усмехнулся: — Я по-прежнему ей верен — только вот монарх — это еще не весь Мидланд. И если правитель оказался негодным — как знать, не лучше ли империи от него избавиться… Во имя, так сказать, всеобщего блага. Разве оно не важнее даже самой титулованной особы, а? Ислейва столь высокие материи в данный (да и, по правде говоря, в любой иной) момент занимали мало. Зато вот случая гнуть свою линию он не упускал никогда: — Тем больше у тебя поводов встать на нашу сторону!.. Сам ведь только что распинался, какой из молодого Карла «расчудесный» правитель! — Он послан Мидланду самим дьяволом, еще увидишь! Но и Маргарет с Кертицем мало на что годятся. Один раз уже восстановили против себя весь двор настолько, что никто и не подумал предупредить их о заговоре — хотя знали, я уверен, многие… Что будет в следующий, хотел бы я знать? — Люди умнеют, друг мой. Ты, изрядно позбавившийся верноподданических чувств, живое тому доказательство! — Или дуреют — от безнаказанности… А так — разумеется спасибо… хоть бы и на том, хм-м! — В любом случае — я Берти не брошу. В одиночку он способен отыскать только большие неприятности на свою долгую шею, а вот если его разыщем мы… Решайся, Натан! — Я вот думаю, что… — Что? — лениво откликнулся Ислейв. Распытывать друга, пускай даже того явно глодали какие-то мучительные раздумья, сейчас вовсе не хотелось. В конце концов, нужно было выручать Альбрехта, а не выслушивать очередную философски-политическую лекцию — последнее-то, зная Ниверта, и так всегда успеется. — Да черт с ним! Была не была — едем спасать наших… Создателем данных владык, будь они неладны! — Другое дело! Надеюсь, Сандрин скоро оклемается — ее таланты нам очень даже пригодятся. — Доброго здоровья ей, а так — даже и не сомневаюсь в этом. Подружка у тебя оказалась, однако, что надо. Хоть и тоже та еще… стихийница, хм-м! *** Сандрин было паршиво. Куда даже хуже, чем после самой отвязной пьянки — а уж таковых на памяти она могла насчитать немало!.. Особенно после гибели Шайлы — и до того, как она убедилась, что любой дурман не способен надолго заглушить боль потери. Оставалось только жить дальше: жить, посвятив себя сражениям с теми, кто возомнил, будто бы может невозбранно губить такие же безвинные души, какой была юная лесная колдунья. Без боя — пусть и не кровавого — не обошлось и на сей раз, только вот вместо отдыха после него и без того потрепанную Сандрин сразу же ожидали еще пара задачек посложнее. И если взлом защитных заклинаний порядоком вымотал ее, но и только, дальше все оказалось гораздо хлеще. …Тот же невольный порыв, что под час очередной заварушки заставлял чародейку стремительно прыгать в надежное укрытие или мгновенно складывать пальцы в фигуре для боевого заклятия, принудил ее и броситься к распростертому рядом с Ислейвовым домом телу — разве что прежде коротко крикнув Ниверту оставаться настороже. Испытав определенное облегчение от того, что лежащий на земле не был хозяином дома, Сандрин склонилась над неведомым бедолагой. Обычная для чародеев чувствительность ко живому, сразу позволила понять: помочь еще можно. А вот сразу после Сандрин пришлось пережить несколько довольно странных минут. Во-первых, когда она смогла поближе рассмотреть рану светловолосого незнакомца: весьма глубокая, хотя и далеко не самого скверного рода, она при всем при том едва кровила, словно самый поверхностный порез. И Сандрин сразу же поняла: если бы не это необъяснимое на первый взгляд обстоятельство, земные тревоги и радости давно бы остались для раненого позади. Второй же сюрприз поджидал Сандрин сразу после того, как она не церемонясь разодрала на незнакомце рубаху — старалась поудобнее добраться до раны. И замерла, не поверив своим глазам. …Из всех этих воспоминаний ее вырвал стук в дверь спальни — и, обрадованная возможностью на что-то отвлечься, она хрипловато вскрикнула приглашение войти. Сначала в проеме показалось целое облако мелких белых роз — слишком большое и растрепанное для приличного букета. Но, пожалуй, это-то и вызвало у Сандрин искреннюю улыбку. А сладкий аромат почему-то совершенно не показался излишним в маленькой комнате. Напротив, приободрил и заставил встряхнуться, внезапно, но очень ясно напомнив нечто близкое именно ей самой. — В Эллиане они в такую пору уже отцветают, — она приподнялась на локте, встретившись поверх цветов взглядом с внимательными голубыми глазами. — Я люблю розы, спасибо. Но лучше бы лежал себе и не портил мою работу — знаешь ли, она мне в этот раз не так легко и далась! — Да понял уже. Как раз и думал поблагодарить… ну пока — чем вышло. А со мной уже все в порядке — считай, как новенький. Поверьте, госпожа чародейка, приходилось и сильно хуже, да как-то до сих бегаю. — Я заметила, — старые его шрамы действительно впечатляли. — Но хоть сейчас — сядь, не мнись. Во-он тут креслице вполне симпатичное… А то завалишься — в чувство буду приводить разве что водичкой из этой вазы. Колдовать мне еще пару недель не светит — если не хочу смочь это делать хоть когда-нибудь в будущем. На его лице тут же отразилась тревога: — Однако же… сможете, так? Сандрин подперла голову ладонью, присматриваясь к нему еще пристальней: — Значит, и о том, чего особенно боятся маги, ты осведомлен, ну смотри-ка… Не тревожься: со мной ничего непоправимого. А если бы и вышло — вина бы тут оказалась только моя. Могла ведь тебя и не лечить — особа я вольная, на виселицу никто бы за это не потянул. — Как бы там ни было — жизнью я вам обязан. Не знаю, где и когда — но долг готов возвращать. Чем смогу, конечно. — Вот тут ты ошибаешься. — А?.. — Не мне ты должен. Во всяком случае, не одной мне, — не торопясь и с удовольствием произнесла Сандрин — все-таки диалог определенно перешел в более увлекательное для нее русло. — Рана твоя, утешу, не настолько страшная — да ты и сам должен был понять. Но толку бы с того никакого бы не оказалось, если бы ты до нашего с Нивертом явления успел истечь кровью… А ты бы точно успел — если бы не кое-какие интересные картинки на твоем крепком тулове. Смекаешь? Кто бы мог подумать, что в них можно вплести магическую вязь, хм! Я, во всяком случае, такого до сих пор не видала. — Вот оно что, — по лицу ее собеседника пробежала мимолетная тень, но особо изумленным он не выглядел. Скорее… погрустневшим? Да нет, наверное тут было что-то иное — кто же опечалится собственным спасением? — Ну Сетос, ну гад наш сивый!.. Надо же! Не думал, что оно когда-нибудь сработает… Но моего долга перед вами это не отменяет. — Раз уж ты так полагаешь — ценю твою признательность, — дернула плечом Сандрин. «Но хорошо, что ты не знаешь, как я медлила, думая, лечить ли тебя. Или справедливей будет незаметно прикончить… И до сих пор не уверена, поступила, что правильно. Ладно: надеюсь, хотя бы разговор с Ислейвом сможет немного прояснить ситуацию». *** Тюремную камеру в эрбуржской Черной Крепости мягко освещала принесенная стражником лампа да отблески факелов, проникавшие через дверную решетку из коридора. Дневного света в подземелье ждать было неоткуда, и полумрак делал последовавшую в последнее время Габриэля с утра до ночи усталость только хуже. Словно бы просидел в засаде пару ночей, а не пару часов как встал с постели — Бездна забери и треклятую немощь, и собственную неспособность переносить ее достойно!.. — Вы ведь поможете мне, да? — губы Марлис Йенч дрожали, а глаза успели опухнуть от пролитых слез. — Я — трикверианка, и верю в милосердие Создателя. Готова присягнуть хоть сейчас, что вовсе не язычница, клянусь! Прошу, только скажите, что мне… — Для начала вам стоит успокоиться, госпожа Йенч. Пока вас не ожидает ничего, кроме простой беседы со мной, — Габриэль старался говорить спокойно и мягко, прекрасно зная, что интонация в таких случаях бывала важнее самого произнесенного. Однако мысли поминутно убегали далеко отсюда — и сосредоточиться на деле помогали лишь самые суровые напоминания себе о том, сколь многое было поставлено на карту. — Я готова… Готова рассказать все, ваше высокопреосвященство. О, если бы я только понимала! Я вовсе не хочу умереть прислужницей дьявола… Не хочу… в ад! — она закрыла лицо руками и чуть не с подвыванием уткнулась в собственные колени, прикрытые порядком помятым и запачканным бальным нарядом. «Знать бы еще мне самому наверняка, кто именно здесь заслуживает ада. И не встречаюсь ли я с ним взглядом в зеркале», — невольно пронеслось в голове у Габриэля, но вслух наставительно произнес: — Что же, наша возлюбленная Церковь умеет по достоинству оценить искренне раскаяние. Оно самое и… разумеется, полная откровенность — вот ваш единственный путь к спасению, дочь моя. Она подняла голову, взглянув на него, как показалось Габриэлю с отчаянной надеждой. Сердце на мгновение сжалось, пускай он сам тут же поспешил упрекнуть себя за дурацкую слабость. Но в последнее время вокруг него появилось слишком много таких вот беззащитных созданий, чью судьбу ему предстояло решить единолично. И вовсе не обязательно — стремительно бросившись на их спасение. Существовали вещи куда более значимые, чем одна, даже самая безвинная жизнь — правило, которое он вроде бы постиг давным-давно, еще будучи Гончим. Постиг, однако же… так по-настоящему и не смог принять до конца. Увы, ни для него самого, ни для госпожи Йенч это ничего не меняло — зато, определенно, многое изменил ее рассказ. Габриэль узнал, что та, кого приглашали в первые дома мидландской столицы и даже — в императорский дворец, на самом деле оказалась… всего лишь рабыней. О да, рабыней из колоний, не имевшей никаких подлинных документов об освобождении. Да к тому же — выращенной для вполне конкретного рода занятий. — Мой отец был свободным человеком, трикверианцем, — продолжая всхлипывать заверила Габриэля Марлис. — Он и нас с матушкой обратил в истинную веру, обучил всем обрядам. Ему принадлежало довольно большое имение в Закатных Землях — насколько я тогда понимала и помню. Хотя это была жуткая глушь, вдали от всех городов и побережья. Но до пяти лет я не знала никаких несчастий — жила в господском доме, начала учиться шитью и музыке, даже немного — эллианскому. Вот только наш добрый хозяин отличался слабостью к выпивке. Как-то вечером, хорошенько проверив погреба с коньячными бочками, он отправился освежиться в ближайшей речке… То, что оставили от него наутро крокодилы моя матушка, конечно, опознала, но с трудом. И, полагаю, только потому что изучила-то лучше всех, до последней родинки. …Никаких документов об освобождении своего семейства «добрый трикверианец» оставить не успел — возможно, и не собирался вовсе. А его наследники предпочли продать часть рабов, среди которых чуть не в первую очередь оказалась фаворитка хозяина имения вместе с ее потомством — такое скандальное напоминание о прошлом покойного никому не хотелось оставлять у себя на глазах. Матери Марлис никогда так больше и не увидела, сама же очутилась в месте куда мрачнее, нежели усадьба ее беспутного отца. Теперь малышке предстояло расти в имении еще более отдаленном от населенных мест — то располагалось на самом краю бескрайних тропических болот, занимавших едва ли не всю центральную часть огромного и малоисследованного пока континента. Здесь-то, в компании еще чуть ли не полусотни сверстниц-рабынь, Марлис и получила довольно утонченное воспитание, позволившее ей с таким блеском держаться на столичных балах. Однако руководствовались ее новые хозяева отнюдь не благородными соображениями: каждой из обитательниц «болотного приюта» предстояло сполна отработать потраченное на них — в постелях избалованных и обладающих причудливыми вкусами богачей, успевшими присытится обычным «свежим мясом» с плантаций или из числа домашней прислуги. Марлис считалась способной и весьма привлекательной ученицей — поэтому не отправилась на продажу слишком рано. Должна была стать предметом особенно выгодной сделки — и срок представления гордости «школы» клиентам уже вот-вот подходил. Но в действительности Марлис так никогда и не пришлось встретиться с этими господами. Однажды ночью она проснулась от криков поблизости — и тут же увидела отсветы пламени за окном. Выбежав вместе с другими делившими с ней комнату рабынями наружу, она сделалась свидетельницей картины, которую не забыла уже никогда: — Я до сих пор помню все, будто сейчас все передо мной, как на книжной гравюре… Нет, даже скорее — на холсте, во всей яркости красок! — Марлис крепко обхватила себя за едва укрытые когда-то нарядной кружевной накидкой плечи. Габриэлю подобное чувство было хорошо знакомо, поэтому он постарался поласковее улыбнуться собеседнице и ободряюще кивнул ей. Возможно, это и впрямь помогло — во всяком случае, Марлис не зашлась новой порцией рыданий, а продолжила рассказ почти без запинок: — Всюду горел тростник: никакого парка рядом с нашим особняком давно не было, а болото с годами подступало все ближе, вот и заросли начинались чуть не за десяток шагов от порога… Очень скоро огонь добрался и до самого дома. Я словно сейчас чувствую тот жар — и море, море света! Наши хозяева и воспитатели теперь стояли на коленях, цепочкой перед парадным входом — туда обычно прибывали выбиравшие себе рабынь гости. А эти люди… черные вездесущие тени — с клинками, чья сталь блестела в свете пламени. Правда, только тех пор, пока ее не покрыла кровь — очень скоро случилось и это. Габриэль сразу встряхнулся: до сих пор рассказ виделся ему излишне неторопливым и будто бы не имевшим прямого отношения к событиям в имперской столице. Но вот уже таинственные налетчики наверняка должны были оказаться в этой истории лицами далеко не случайными. Он не ошибся — дальше Марлис повела речь о том, как предводитель нападавших заявил рабыням, что отныне они могут считать себя свободными. А вот их бывшим хозяевам было отказано в любом снисхождении — под затихающие мольбы и крики смерть нашла каждого из них. Однако не меньше кровавого зрелища Марлис ужаснула возможность остаться со всем внешним миром, в котором едва ли кто-то поспешит оказать ей поддержку — проведя обитательниц «болотного приюта» до дороги к ближайшему поселению, убийцы их хозяев ясно дали понять, что дальше никак не собираются вмешиваться в их судьбу. Девушек, успевших разбиться на группки и компании, подобное впрочем совершенно устраивало — или они были слишком напуганы, чтобы возражать. Марлис же, которая так и не сумела обзавестись среди них подругами, выбрала иной путь. Используя все усвоенные навыки флирта и обольщения и приложив все возможное упорство она уговорила лидера освободителей взять ее с собой. Затея увенчалась успехом, хотя в дальнейшем мотивы, что заставили сурового, хотя и молодого еще мужчину, согласиться на предложение оказались далеки от поначалу вроде бы очевидных для юной девицы, единственной ценностью которой было ее уже весьма развившееся тело. В конце концов, тот, кого сотоварищи по главному делу его жизни знали под прозванием «Квилон», а случайные знакомые — под множеством приходившихся к случаю чужих имен, так и ни разу и не пожелал познать Марлис, как женщину. Вместо этого спаситель твердо вознамерился воспитать из нее соратницу в борьбе против империи: — Он всегда внушал мне — мол, пойми, что враг у нас — общий. У меня мидландцы отняли родную землю, они же — обратили твоих предков в рабов. Я… только повторяю то, что он и вправду говорил, — Марлис с опаской покосилась на Габриэля. — Ну, я-то точно не мидландец, — пожал тот плечами, с трудом удержавшись от ухмылки. И сам удивился себе, чувствуя от этой фразы долю не вполне достойного удовлетворения. Наверное, он никогда бы не стал клеймить за грехи целый народ — да и странно бы было впасть в эдакую узколобость, оставаясь сыном эллианского побережья, представлявшего собой пестрейшее смешение всех и вся. А уж тем более — не стоило забывать о том, что Фиоррой испокон веков правила чужеземная династия. И все же, все же… — Продолжай, дочь моя, — наставительно произнес он, дабы не погружаться самокопания еще глубже — случай для этого точно был совершенно не подходящий. Его собеседница, похоже, обрадовалась, что ей не придется отвечать за свое рискованное замечание, и затараторила все быстрее — к неудовольствию Габриэля, для которого как раз последняя часть ее повествования оказалась наиболее интересной. Впрочем, несмотря на некоторую скомканность, он все равно извлек из этого рассказа много полезного для общего понимания ситуации. Полезного — и внезапно вызвавшего совсем новые эмоции. Да, его по-прежнему доводил чуть не до зубовного скрежета самоубийственный авантюризм лерийцев. «Мышей травили — лошадь сдохла», — припомнил Габриэль мидландскую, к слову, поговорку — и, по его мнению, у доблестных повстанцев все к этому и шло. Вот только в то же время… В то же время на ум невольно приходило — ну кто бы мог подумать, а? Ай да «козопасы», ай да сукины дети! Пока Тирра сокращала штат в Черных Крепостях отдаленных регионов согласно «прагматичной политике» последних двух (беззубых не только в переносном смысле) тиррских понтификов, лерийцы обзаводились агентурой и союзниками (фиговенькими, однако же сам факт!..) да еще и за океаном. И все это — обладая, мягко говоря, далеко не тиррскими бюджетом и влиянием, зато, похоже, что куда как большим рвением и преданностью делу. «Может и жаль, что мне никогда не придется потолковать с господином Морионом… или Терисом», — промелькнуло в голове у Габриэля. Но тут же исчезла, потому что несчастная Марлис успела удивить его еще и напоследок, взволнованно проговорив: — И вот, уже совсем незадолго до… дворцового празднества, у нас в доме появился раненый Вилли… То есть, я хочу сказать — Вильгельм Эццонен. — Эццонен?! — совершенно несолидно захлопал глазами Габриэль. — Так он жив?.. Был жив? — Да, конечно, — кивнула Марлис. — Я надеюсь, что теперь он уже выздоровел. Что с ним все хорошо, и… — она замолкла на полуслове, но больше не скулила и не всхлипывала. Только замерла без движения, глядя в одну точку, — а по ее смуглым щекам быстрыми ручейками устремились слезы. Почему-то в этот момент профессиональное хладнокровие стало даваться его высокопреосвященству Габриэлю Фиенну особенно тяжело… Но, вероятно, это была просто все та же треклятая усталость. *** Вилли Эццонен чувствовал себя препогано — и дело тут было даже не в последствиях недавней катастрофы. Опустошение, страх и наконец — глухое отчаяние… Еще с месяц назад подобные чувства для него были всего лишь чем-то из пафосных сентинских опер, чьи герои вечно очень высокопарно страдали и до черта занудно помирали к финалу. Родители всегда нанимали для наследников рода Эццоненов лучших учителей — так что Вилли неплохо знал эллианский и даже, в отличии от большинства своих приятелей, понимал содержание арий, а не только глазел на роскошные декорации и (куда чаще) хорошеньких девиц из числа публики. Да только все это не отменяло того, что все безумные страдания действующих лиц казались ему чем-то совершенно искусственным, порожденным извращенными умами жеманных обитателей далекого южного побережья. Так мучится, так терзаться взрослому и сильному мужчине — бред, чушь, нелепая выдумка! Вот настоящий имперский дворянин всегда будет способен посмеяться и в лицо лютой смерти. А не то что там каким-то… жизненным неурядицам. Но может он, Вилли, никакой не истинный наследник славных предков, сколь бы знатны они ни были? Всего лишь кривая ветка на родовом древе, запаршивевший побег, который нужно немедля отсечь, дабы не испортил остальные… Во всяком случае, несомненно именно так решат и родители, и брат, когда узнают, что — еще недавно императорский гвардеец! — предал всех и вся, перейдя на сторону злейшего врага Мидланда. Имелся ли у Вилли другой выбор? Несомненно, да. Звучал он коротко и окончательно: смерть. А жить — жить ему по-прежнему хотелось, даже пока если он не представлял, как станет делать это дальше, без всего, что было дорого ему прежде. Вот только сейчас даже страх умереть, так крепко вцепившийся в него после злополучного падения в пруд, больше не побуждал Вилли к действиям. Или даже — хотя бы попыткам обдумать возможности выхода из нынешнего незавидно положения. Пусть все теперь идет как идет, пусть… Ему же самому лучше бы просто забиться в какой-нибудь дальний и тихий угол, заснуть там долгим, долгим сном. И спать до тех пор, пока все не переменится, а неразрешимое не превратится в простое и понятное — ведь однажды-то все должно возвратиться на круги своя!.. Однако в реальности о покое можно было только мечтать. И даже такое ненадежное прибежище, как особняк Йенчей — сменить на череду еще менее привлекательных. Со дня памятного своим накалом страстей разговора с Хассо Вилли так больше и не видел мятежного офицера — как и хозяев дома тоже. Вместо знакомых, пусть и в очень разной степени симпатичных ему лиц, компанию недавнему императорскому фавориту нынче составляла полудюжина подозрительных потрепанных типов, которых в прежней жизни он мог разве что огреть хлыстом с высоты сиденья своей щегольской упряжки, вздумай те недостаточно прытко уступить ему дорогу. И, к слову, мидландцами из них оказалась только пара заросших простонародными бородами рыл. Впрочем, выбирать — при отсутствии желания немедленно отправиться на тот свет — все равно не приходилось. Потому-то сейчас Вилли сидел в какой-то грязной хибаре на окраине родной столицы и вяло прислушивался к набиравшей обороты перебранке его «спасителей» с явившейся сегодня к ним троицей еще более сомнительных типов. — …Или идете вон, дьявол! — в очередной раз грохнуло за хлипкой деревянной перегородкой. Вилли на мгновение мелочно порадовался, что в этот раз у кого-то день не задался поболее, чем у него самого. И сразу дернулся, будто от боли — ну до чего же он докатился-то! После императорского дворца и судеб державы, тьфу! В ответ на яростную вспышку собеседника за стеной что-то торопливо и тоже не особо дружелюбно забормотали, но весь этот поток был очень скоро прерван отчетливым: — Хотите служить в Армии Освобождения — выполняйте приказы! Не хотите… — дальше все опять потонуло в поспешном бормотание, но угрозу в последней фразе почуял даже и сам Вилли. Интересно, как скоро ему самому станут грозить расправой? И каких услуг еще решат попросить в обмен на спасение? Хотя после Карла и его чертовой дешевой потаскухи Вилли вряд ли что-то сумеет удивить… Распахнувшаяся и поднявшая с грязного пола целую тучу пыли дверь явила его взгляду пару мерзких типов из нового пополнения. — О, гвардейчик!.. — оскалился тот из них, что постарше, почесывая редкую бороденку. — Скучаешь, а? Ну, давай, просыпайся — теперь идешь с нами, понял? — Куда? — только и сумел осведомиться Вилли. Бородатого это, похоже, развеселило еще больше: — А ты как думал, красавчик? К Хризолитовому морю, а как же!.. Дворцы, пальмы, горячие, сука, эллианочки! Не, пока что — не туда… Но жарко точно будет — насчет этого не переживай!