Глава 34. Дети большого дома

Сбегая вниз, к портовым причалам и заливу, улочки становились все извилистее и теснее, все больше наполнялись шумом и пестротой все более бесцеремонной и плотной толпы. Эмилю Фиенну все это вроде бы было знакомо и раньше: он не так уж и редко выезжал из дворца в паланкине с матушкой и сестрами, верхом — с отцом или одним из братьев. Но теперь из самой гущи людской сутолоки, город смотрелся иначе — и изрядно оглушал, сбивая с толку. Так что как ни спешил Эмиль к своей цели, ненадолго он все же остановился, чтобы перевести дух — и сразу, стоило лишь чуть-чуть опомнится, почувствовал, как к глазам подступают слезы. Сделалось очень стыдно еще и за это, и он отчаянно сжал кулаки — однако через минуту все равно пришлось размазывать по лицу противную влагу и вытирать шмыгающий нос. Ничего, ничего… Его тут никто не знал, и никому не могло быть дела до расхныкавшегося мальчишки. А отец, сестры, Тиберий и Габриэль все равно его не увидят, да и он сам теперь не встретится с ними очень-очень долго. Зато вот когда вернется — сможет снова говорить с ними без страха. Ведь тогда он все исправит, а искупивших свои преступления грешников прощал даже сам Воин — Габриэль об этом рассказал. Да и матушка… Нет, о ней думать было нельзя: иначе снова придется позорно разреветься — а пора бы уже доказать, что он мужчина! Хорошо, что очень скоро случаев для этого должно представиться немало. И что все-таки для нашелся способ, которым он сумеет загладить вину. Последняя мысль показалась Эмилю особенно ободряющей, и он наконец двинулся дальше, почти не обращая внимания на происходящее вокруг. Его дорога неизбежно вела вниз — к порту, так что заплутать он нисколько не боялся. И чем дальше он продвигался, тем сильнее его охватывали и страх, и предвкушение, заставляя ускорять шаг, а мысли — метаться по кругу, тоже убыстряясь и, к тому же, все больше путаясь. Может, потому-то Эмиль не услышал шагов за спиной, только испуганно дернулся под ухватившей за плечо ладонью. Совершенно, впрочем, безуспешно — держали его крепко. — Та-ак, что тут у нас? Заблудились, молодой господин Фиенн? — сверху вниз на беглеца смотрел сам предводитель наемников Бартоло Ластра — и только что не покачивал осуждающе головой. В другой день Эмиль может и обрадовался такому вниманию, но вот сейчас… Легкая насмешка в кошачьем прищуренном взгляде Ластры только плеснула соленой водой на открытую рану, и Эмиль отчеканил: — Кажется, это вы находитесь на службе у моего отца, а не наоборот. Так что едва ли вы вправе требовать у меня отчета. Уберите руки! — Надо же! Лев — он и смалу львенок, не поспоришь, — Ластра чуть склонил голову к плечу, словно любуясь хорошей добычей. — Но нет, парень, отпустить я тебя не отпущу — и именно потому, что службой у твоего отца дорожу. Сердце ухнуло в пятки — план рушился на глазах. Неужели Ластра вот так вот оттащит его за шкирку к отцу, и придется… Эмиль отчаянно выкрикнул: — Да если в вас!.. — и голос все-таки сорвался. — Да если в вас есть хоть чуть-чуть милосердия, то… Прошу, отпустите меня, господин Ластра. Мне никак нельзя назад. Лучше умереть! — Эмиль вздернул подбородок, хотя внутри все сжалось — сейчас, сейчас наемник засмеется ему в лицо! А что ему еще делать, видя, как сын гордого рода таким жалким образом распустил сопли? Однако, на удивление лицо Ластры посерьезнело, и тот посмотрел на своего собеседника куда внимательнее — и даже вроде бы с некоторым беспокойством: — Даже так? — нахмурился он. — Что же вы натворили, господин Фиенн? Запускать, скажем, сестричкам ужей под балдахины, вы вроде слишком большой, м-м? А для кое-каких других проступков маловаты, хотя, конечно… — Прошу вас, господин Ластра! Тот еще раз пристально взглянул на него, будто раздумывая: — Ну ладно. В конце концов, согласен, серьезные темы посреди дороги не обсуждаются. Поэтому сейчас мы идем в местечко если не поуютнее, то… хотя бы более уединенное, гм. И там ты делишься со мной подробностями приключившейся беды. Договорились? — Договорились, — эхом откликнулся Эмиль. На деле уединенным местечком оказалась ближайшая таверна — и это даже на какое-то время отвлекло его от недавних горестей. Во-первых, однажды подслушав, как Габриэль и Лавиния обсуждают свои тайные — без свиты и в одежде простолюдинов — вылазки в город, наследник рода Фиеннов давно мечтал повторить подвиги старших. А во-вторых, появление в подобном месте Ластры и его быстро присоединившихся к ним с Эмилем наемников вызвало нешуточный переполох — подобная дорого разодетая и вооруженная до зубов компания явно несколько отличалась от обычных здешних посетителей. Так что Эмиль не мог не вертеть головой во все стороны, наслаждаясь воцарившейся суматохой — как же это все было непохоже на просторные покои отцовского дворца с вышколенной прислугой и надменными придворными! Сидеть напротив Ластры за грязноватым столом и прихлебывать разбавленное вино из надбитой кружки ему тоже понравилось. То, что его готовы выслушать как равного, а не отправить домой, немедля засадив под замок, на взгляд Эмиля более чем стоило всех золотых кубков и узорчатых скатертей, которыми были богаты дворцовые покои… Кажется, он даже так увлекся всей обстановкой приключения и едва ли не заговора, что Ластре пришлось лишний раз напоминать о главной теме начавшегося разговора. И лишь под вопросительным взглядом командира наемников он начал свой рассказ — такой откровенный, каким он, наверное, никогда бы не смог стать под грозным отцовским. *** Менее всего Тиберий Фиенн мог назвать себя человеком чувствительным и ранимым. И тем более — способным излишне взволноваться из-за какого-то там чужого несущественного мнения. Но сейчас, посмотрев на окружавших его эллианских офицеров и — особенно — нескольких все еще державшихся в стороне лерийцев, Тиберий поймал себя на детском желании отвернуться — если и вовсе не зажмуриться… Будь оно, в Бездну, проклято! — Разрешите вопрос, господин Фиенн? Ну конечно же — Джузеппе Драги. Молод, вышколен, но уже имеет хватку. Достойного происхождения, однако не настолько знатен, чтобы военная служба оказалась для лишь забавной игрой и способом окончить свое «благородное воспитание» перед взрослой жизнью — вот таких Тиберий терпеть не мог. Успел узнать, что из-за них слишком часто умирают отнюдь не враги. Но нет, вот Драги к ним точно не относился. И оттого все было хуже. А, впрочем — хотя бы не лерийцы. — Разрешаю. — Смена курса и отход к Эвнейским островам — это все означает, что… Мы отступаем, не так ли? Из-за событий в заливе Шести Святых? «Лучше бы из-за них». Тиберий постарался — очень постарался — чтобы его ответ прозвучал не раздраженно, а со спокойной уверенностью: — Вы все получите дополнительные указания, как только это будет необходимо. Точно так же, как и я получаю их от высшего командования. А пока — вполне достаточно того, что мы идём к Эвнеям. Это вполне исчерпывающий и четкий приказ, не так ли? Свободны, господа. Во взгляде отсалютовавшего Драги ему точно почудилось нечто странное, а что до лерийцев… В их сторону Тиберий заставил себя не смотреть. А оставшись в одиночестве не удержался, чтобы не обрушить кулак на дверцу ближайшего роскошно инкрустированного шкафчика — вспыхнувшая боль в руке не заглушила тревоги, однако немного отрезвила. Дробно покатились по полу каюты вылетевшие из пазов золотистые жемчужины, под сапогом жалобно хрустнули все равно уже никуда не годные перламутровые пластины. Еще недавно Тиберий больше всего боялся, что вся внешняя многочисленность и пышность эллианских войск на деле окажется столь же непрочной при столкновении со слишком серьезным — мидландским — противником. А, может, стоило опасаться худшего — что они проиграют, просто так и не решившись вступить в бой? Тиберий-Изменник — ему точно не хотелось бы под таким именем войти в историю западных соседей!.. Впрочем, если флот Жемчужной Лиги действительно отступит — будет ли вообще кому ее писать? Как настроены имперцы — уже понятно. Крепость же лежащей на их пути Фаэрны примечательна тем, что ее невозможно обойти, безопасно оставив в тылу, но отнюдь не обладает особенно мощными укреплениями. К тому же, как бы хороши не были люди Ианта, их там попросту слишком мало, а присоединившихся к ним магов — попросту единицы. Что же до ополчения… Ну, это всего лишь ополчение — пусть частично уже и вооруженное на фиоррские деньги. Если бы, если бы у них всех было больше времени! Но теперь они попросту теряли его еще сильнее — и с каждым часом неизбежнее обрекали на смерть своих союзников. А сам Тиберий не мог не задуматься о том, что кампания, сперва выглядевшая для него, как драгоценный подарок на золоченом блюде, превращалась в нечто прямо противоположное. Он почти с изумлением осознал, что, пожалуй, впервые действительно понимал Габриэля. И черная зависть к младшему братцу, годами грызшая сердце, внезапно сменилась пониманием, какой груз лежал на плечах демонова гордеца и умника. «Встречай, что ли, меня в своем разлюбезном мире, Ледышка! В мире бесовой мировой политики, мать ее… Встретишь, а, преосвященство?» Но, увы, как стоило обычно, оставить надежды на милость небес для женщин и монахов, а самому признать очевидное: поговорить об этом с Габриэлем лично уже не выйдет. Разве что написать — да вот только до чернил Тиберий всегда был еще меньшим охотником, нежели до молитвы… Что же, может, оно выходило и к лучшему — кого вообще могли утешить эдакие запоздалые откровения? «Надеюсь только, вы играете наверняка, отец, — снова начал мысленную беседу Тиберий. И вновь — с тем, кому не смог бы решиться сказать подобное вслух. — Потому что вот этот конкретный проигрыш вполне может стать катастрофой далеко не только для для Лерии. Очень, очень даже может: как бы вы не были уверены в могуществе — своем личном, и всей остальной Лиги». *** — Значит, мы устроим казнь! Триумф возмездия… то есть — правосудия! — Карл Вельф с силой опустил золоченый кубок на стол, не обратив внимания на то, как вино выплеснулось на письменный стол мгновенно запачкав сложенные стопкой (и, должно быть, государственно важные) бумаги. Габриэль Фиенн мимоходом задержал взгляд на запятнавших белое красных брызгах и вдруг подумал — если в алом ему самому все время мерещится совсем иная влага, может быть, дело вовсе не в бездумной войне под имперскими стягами той же расцветки? Может — дело в тебе самом, Глациес? В том, что ты несешь за собой кровь и смерть, а смена черного мундира на мантию милосердного духовного отца ничего по сути не изменила — напротив, добавила масштабов? Кальм, Вьенн, Аматерра. Всюду хаос и ужас, всюду — погибель виновных и безвинных. Теперь вот — Эрбург. Финальная точка?.. Впрочем, тут-то Габриэль мог с уверенностью считать, что это так — для обратного он и не проживет достаточно долго. А сейчас стоило вернуться к более срочным вопросам: — Разумеется, ваше величество, — вкрадчиво покивал Габриэль. — Уверяю вас, столь масштабное… правосудие, свершившиеся над мятежниками, поразит всех ваших недоброжелателей. И сомневающихся — если таковые, конечно, остались в империи. На этих словах Карл вдруг пристально вперился в него из-под припухших век, и Габриэля на миг обожгло сомнением — а не перегнул ли он палку? Легкий сарказм в последнее время служил едва ли не лучшим утешением, но, в конце концов, рыжий Вельф периодически изумлял неожиданными проблесками незаурядного ума — как с теми сожженными кораблями, к примеру. Страх за себя самого сейчас казался Габриэлю давней и смешной безделицей, но погубить все дело из-за такой мелочи было бы глупо. Поэтому он незамедлительно продолжил, рисуя перед начинающим тираном как можно более привлекательную картину: — Все они получат свое, ваше величество… И подлые заговорщики Фалькенберги, затаившие злобу в ответ на ваше совершенно справедливое неудовольствие промашкой их родича. И, разумеется, трусливый гвардейский капитан Гебхард Иззен. — И пособники этих чертовых дикарей?.. — Они тоже, несомненно. Церковь передаст вам и тело того фальшивого «Харальда Йенча», и его девицу — как только удостоверится, что это не грозит распространением какой-либо черномагической заразы. Учитывая печально известный случай с бахмийской чумой, мы… — Уж поторопитесь! — Постараемся, ваше величество, — нацепив на лицо как можно более умиротворяющую улыбку, кивнул Габриэль. «Мне нужна Сандрин, — уже совсем не так безмятежно подумал он. Жаль, что Алима не владеет телепатией, но, пожалуй, она бы мне самому за такое предложение мозги выжгла… Нет, без Сандрин не обойтись — и хоть бы с ней все было в порядке». — Ко дню казни в любом случае успеем. — И еще остаются Эццонены. — Ваше величество, вынужден повторить: учитывая всю знатность и влияние этого рода, возможно стоило бы… — Нет, это я должен повторить, — рыкнул Карл. — Понимаешь, Фиенн, я ведь ему одному только верил, этому ублюдку Вилли! Ну, еще — Луизе… Но женщина, конечно, не в счет. «Какой чудесный выбор, — промелькнуло в голове у Габриэля. — Высокородный повеса без следа разумной мысли в компании с неуемной распутицей, которая, несомненно, успела предложить свои пышные прелести и новому гвардейскому капитану. Третьему по счету за все такое недолгое пока Карлово царствование — воистину, скоро можно будет считать эту должность проклятой. Капитанскую, в смысле. Хотя… может, и не только ее». — А вот Вилли!.. — продолжил Карл с таким надрывом, что на миг показалось, будто слова сейчас перейдут в рыдания. Было бы очень не кстати — Габриэль не был уверен, что его собеседник сохранил бы доверие к свидетелю своей — столь неприличной для мидландского дворянина — слабости. Но Карл как-то сумел справиться с собой и уже чуть спокойней продолжил: — Я ведь ему все предложил, вознес на самый верх! А он, ублюдок такой… нет уж, не-ет! Пусть сдохнет вместе со всей своей паршивой семейкой, предатель. Или хотя бы — узнает, как его родня дергалась на виселице, где бы он ни был! «Последнее-то и мне бы хотелось знать, — подумал Габриэль. — И если этот «драгоценный» оболтус все же у лерийцев — какой еще фокус с его участием они задумали?» Карла же было уже не остановить: — А уж следующими в списке наверняка станут вшивый Терис и этот, как его… Иант. Пора привести Висельника в соответствие с его прозвищем, ха-ха! Хотя-а… пожалуй, для них двоих стоит припасти что-то поинтереснее. Как вы считаете, ваше высокопреосвященство? — Ваше величество, — подавив глубокий вздох, Габриэль покачал головой — и тут же пожалел об этом, когда перед глазами все поплыло. Ну, дожили! Еще не хватало — перед чертовым щенком… — Смею напомнить — Церковь учит проявлять снисхождение даже к своим врагам. — Да, да, — нетерпеливо отмахнулся Карл, едва не смахнув со стола подпорченные вином бумаги. — Но вы-то, кардинал Фиенн, должны понять меня, — его тон внезапно стал почти заговорщическим, — не всегда поступали именно так? Я имею в виду, когда вы служили в рядах Гончих… Поэтому вы должны понимать меня лучше. Габриэль закаменел — но это было снаружи, а вот внутри… Внутри полыхнуло ярко до ослепления — словно факел, брошенный в бочку с зеннавийским огнем, не меньше. Посмел же рыжий ублюдок сравнить, посмел же, выродок!.. Однако выучка взяла свое — растянуть губы в смиренной улыбке удалось уже через пару мгновений: — Прошу простить, ваше величество, но это все осталось для меня далеко в прошлом. А в деле с мятежниками на полуострове вам, безусловно, куда лучше поспособствуют ваши доблестные войска, нежели один скромный слуга Создателя в моем лице… «Правда, теперь, когда мне будут известны все обсуждения Генерального штаба, жизнь этих самых войск на лерийской земле, пожалуй, немного усложнится». *** Могло ли чувство абсолютного — сладкого, как светлый мед, и сияющего, как водная гладь в полдень, счастья, соседствовать с темной тенью тревоги, которая таится в дальнем уголке сознания, но упрямо не исчезает совсем?.. Хотя, казалось бы, сердце было так через край полно наслаждением и довольством, что не оставляло место для иных ощущений. Клавдий Фиенн понимал, что подобное сочетание выглядело противоречиво до неправдоподобности — и все же нынешним ясным патрисским утром чувствовал на себе всю силу этого противоречия. Счастье сегодня, безусловно, приняло форму большого мускулистого тела одного заносчивого имперца, который во всей своей, сейчас ничем не прикрытой красе, занимал солидную часть широкой Фиенновской постели. Тревога же… — Останься, Густав, — вдруг шепнул Клавдий, встретив теплый и ленивый взгляд любовника. — Я замолвлю за тебя пару слов перед его величеством — король меня послушает, ты же знаешь. Или даже обойдемся вовсе без официальности — в одном из моих имений тебя никто и никогда не найдет… А если попробует — ха, ну полетевшую к черту торговлю с Эллианой этому храбрецу явно не простят! — Нет, — широкая ладонь легла прямо на его губы, и в любой другой день Клавдий точно не удержался бы, чтобы не поймать ими пару пальцев. — Ты же знаешь — я не предатель! То, что я люблю одного вертлявого лутецйского… — Разумеется, нет! — но нынче и сам Клавдий не собирался топить разговор во взаимных признаниях, которые могли привести только к одному. — При чем тут предательство — отсидишься, пока в Мидланде все не утрясется, вот и все! Вряд ли это надолго. — И пострадают мои отец и брат?.. — дернул широкой бровью Густав Эццонен. — Нет, Клавдий, так не пойдет. Я не трус, а вся эта история с Вилли — явно какое-то максимально идиотское недоразумение. Уверен, достаточно окажется поговорить с его величеством Карлом начистоту — и все разрешится. Пары месяцев не пройдет, как я вернусь в Патриссу — соскучиться не успеешь! — Уже и — «его величеством», а, любовь моя? — отбросил свою привычную дипломатичность Клавдий. — Молодой Вельф — узурпатор, а его методы… — Может быть, именно те, что нужны империи. — Но лерийцы… — Ох, Клавдий, только не начинай снова, — поморщился Густав. — Знаешь, тебе-то можно и сказать — я сам им даже сочувствую. Они — смелые люди, но наивные, как дети. Потому что только ребенок поверит, будто какая-то там маленькая отсталая провинция может потягаться с империей в бою, так-то! Но, впрочем, мне вправду жаль, как их использовали… Только мы же не станем из-за этого ссориться в наш последний день вместе, а? «Использовали, правда? Да небо помогай тому, кто вздумает «использовать» Териса Лерийца!.. А, впрочем, найдись такой идиот — я бы посмотрел на эту комедию, явно выйдет позабавней, чем в столичном театре. Если, конечно, им не будет Адриан — но он-то должен понимать, кого можно водить на поводу, а с кем — лучше вставать вровень…» — Клавдий мог бы сказать Густаву это и еще многое — но, увы, слишком хорошо осознавал, чего никогда не решится поставить на карту даже ради самых искренних чувств. Поэтому он просто тоже согласился взять от нынешнего дня все, что мог — и вот об этом-то точно не пожалел никогда.