Глава 35. Орудия и пророки

«Теперь ты получил ровно то, чего хотел, не так ли?» Эта мысль вертелась в голове у Каэтана Брехта почти с тех самых пор, как он узнал про Квилона. Упрямая — и слишком честная, чтобы окончательно ее отбросить. В последнее время разногласий у них было слишком много, а подход к делу приобретал все больше отличий… Но сейчас Квилон остался в прошлом, а Каэтан обрел всю полноту власти. И ответственности — особенно, когда что-то шло далеко не лучшим образом. — Ну вот и мой укромный закуток, — ключ повернулся в замке, а перед Каэтаном и его спутником предстали просторные покои. Все заливал солнечный свет, струившийся сквозь фигурную решетку окна и плети буйной растительности, заплетавший очередной уединенный дворик в глубине владений Фиеннов. Каэтан скользнул взглядом по дверям, ведущим во внутренние комнаты, изящной лесенке с вызолоченными перилами, уходящей на узкую галерейку… И только потом уделил внимание прочей обстановке, которая представляла собой довольно броскую смесь роскоши, хаоса и оружейного склада. Вполне под стать своему обитателю, надо сказать. — Расслабься, Мор, — рука Бартоло Ластры, которому и принадлежала вся местная свалка-ярмарка, всего на миг, но очень уверенно легла на плечо Каэтана. Тот не стал возражать — бесполезно. И к тому же, как ни странно, фамильярность Ластры так до сих и не начала вызывать раздражение. — Побуду плохим хозяином, — как и в чем ни бывало продолжил тот последний, сев на низенькую софу и завозившись с вычурным, в виде натуралистично раскрашенной морской девы, кувшином и кубками рубиново-алого стекла. — Знаю, что ты на службе не пьешь, но сам не откажусь… Или, может, все-таки составишь компанию? Что покрепче — тоже есть. И не только выпивка, если что. — Очень хорошо, — бросил Каэтан, аккуратно устраиваясь в кресле напротив, — что тут нет Ианта. Больно уж у вас разные подходы… к службе. — Иант? Это такой здоровенный тип, который обшаривает древние могильники чуть не во время боя? И со Святым Престолом не полаялся только потому что хрен Святой Престол полезет в такое пекло, где этот самый тип обычно шарится? — тут же осклабился Ластра. — Ты еще про посуду из черепов забыл. А ведь такой гвоздь имперской пропаганды!.. Кто-то так старался, придумывал, — Каэтан и сам понял, что на губах невольно появилась дурацкая улыбочка. Не к месту и не к часу — однако от этого стало действительно немного легче. Может, зря Ластра оставил свою прежнюю стезю: если однажды Каэтану пришлось бы выбирать для своих людей ведомственного священника, некто вроде кальмийского наемника был бы как раз… При том, что самому Ластре Каэтан, конечно, не доверял до конца: — Ладно, имперская дурость от нас все равно никуда не денется, — нахмурился он, подумав, что и вправду как-то очень легко повелся на Ластровские подначки. — Давай лучше к делу — ты ведь хотел мне что-то сказать? — Скорее предупредить — не делать резких движений, если ты понимаешь, о чем это… Я все-таки знаю Адриана не со вчера, но, признаюсь, еще никогда не видел его в такой ярости. И, прости любезнейше, но понять его можно. Вы ведь не только не предупредили его об акции в имперской столице!.. Но еще и, черт, стакнулись с людьми, изувечившими его сына! «Вы, вы, вы…» — Каэтан подавил желание закатить глаза — сложно было не думать о том, что он сам никогда не поддерживал сотрудничество с ташайцами. И уж тем более — с их зеннавийскими хозяевами. Но Квилон просто бредил шансом «сыграть с Мидландом на равных», казавшимся тогда практически последним и единственным. А Терис… он, конечно, не особенно делился своими переживаниями. Но Каэтан всерьез подозревал, что тот тогда был очень близок к отчаянию. И если для кого-то иного подобное оказалось бы причиной опустить руки, их лидера это не остановило — зато возможно сделало еще более безрассудным. Неужели — и вправду всем на погибель? Что же, если они были обречены с Терисом, то без него — и подавно, так что эта мысль едва ли добавила Каэтану сомнений. Сейчас же он сдержанно парировал: — Кажется, Габриэль Фиенн — который у меня лично вызывает лишь глубокое уважение — пострадал от рук зеннавийского черного колдуна. А ташайцы… — Ой, да брось, Мор! Ты не в вашем Народном Собрании, чтобы заставлять меня путаться в нюансах. Враг у нас один, вот что главное. — Я надеюсь. Как и на то, что господин Фиенн по-прежнему это понимает. Ластра прищурился: — Все он понимает. Что не отменяет того, что он изрядно-таки зол. Но вопрос еще и в том, что будет делать с его предложением Терис. Каэтан глаз не отвел, да и ответил на сей раз именно то, что думал: — А это уже будет решать только господин командующий. Я же — действовать в соответствии с его решениями… И не иначе, Бартоло. Тот в ответ лишь приподнял бокал в честь собеседника — будто признавая, что потерпел поражение. Ну, или во всяком случае — что его ходы разгаданы. Каэтану же оставалась лишь надеяться: их столкновения и впредь останутся вот такими — не всерьез и даже идущими на пользу обеим сторонам… Увы, зависело это далеко не только от них двоих. *** — Это ловушка. Капкан, чтоб его! Западня… — Дамарис, спасибо: я согласен, что наш язык весьма благозвучен и богат синонимами. Но ты уверена, что сейчас самое время… — Уж точно не время для твоих фокусов! — Как и для нашей свары, а? Кажется, у нас есть немного более актуальные вопросы, ты так не считаешь? Хотя, если вдруг и эллианцы, и имперцы вдруг милостиво согласятся подождать… Аими Гойон, сидя в углу комнаты на ужасно неудобном расшатанном стуле, наблюдала то ли все еще шутливую, то ли уже нет перебранку лерийских первых лиц. И напряженно пыталась сообразить: как же вышло так, что один человек, который должен был стать всего лишь ее заданием, теперь чуть ли не перевернул для нее всю привычную картину мира? …Она по-прежнему хорошо помнила разговор с Линде Дальберг, который и положил начало карьере Аими в качестве телохранительницы лидера лерийских повстанцев. Но тогда и представить себе не могла, что все это сделается для нее чем-то кроме весьма выгодной — хотя и столь же опасной — сделки. — Можешь немного подумать, но учти, что такие возможности не выпадают слишком часто, — Линде сидела напротив нее: в блеске бриллиантов и серебристых мехов — дело было в конце необыкновенно холодной для Патриссы в этот год зимы. Аими нагло соврала бы, сказав, что не восхищалась старшей чародейкой — и чуть-чуть не мечтала стать на нее похожей. Потому, конечно, нынешнее внезапное внимание той ей льстило, и каждое слово она ловила жадно. — Ты определенно подходишь: не только потому что неглупа и владеешь боевой магией. Ты свободно говоришь по-лерийски, а это значительно упрощает дело. Аими криво усмехнулась. Надо же — впервые детство, проведенное ею в бедном квартале переселенцев с полуострова, показалось кому-то преимуществом. А вслух сказала: — Но кроме всего — я еще и женщина. Неужели эти бородатые повстанцы позволят, чтобы я… — Ты — чародейка, это главное. У лерийцев магов, считай, нет — кроме разве что иноземных добровольцев. У мидландцев же — до черта. Так что мятежникам придется согласиться на наши условия. Если они, разумеется, действительно хотят, чтобы их особо ценный лидер реально имел какие-то шансы. К тому же женщина как раз привлечет меньше внимания — большинство будет считать тебя его адъютанткой или кем-то вроде… Не воспринимать всерьез — а это как раз то, что нам нужно. «Кем-то вроде», — это Аими, конечно, про себя отметила, но восприняла спокойно. Если рассудить здраво, ради открывавшихся перспектив вполне можно было пропустить мимо ушей и куда менее пристойные определения. Тем более, она-то, с внешностью плоскогрудой тонкогубой подвальной мыши, едва ли могла заинтересовать в интимном плане человека, который при желании вполне мог иметь целый гарем фанатично преданных чернокосых красоток. Правда опасность новой карьеры была куда более серьезным аргументом против. И когда Линде наконец более подробно и конкретно обрисовала предполагаемую миссию, он сделался лишь более весомым. Однако… Аими как-то и не рассчитывала, что ее служба пройдет среди кружев и паркетов лутецийского королевского двора. А то, что предлагала взамен Линде, звучало и впрямь заманчиво: жить там, где на тебя не станут смотреть на опасное чудовище или драгоценную игрушку, а признают человеком, равным со всеми, да еще и иметь возможность занять в подобном обществе не последнее положение — такое дорогого стоило. Ради этого можно было потерпеть общество и варваров-повстанцев, и их сомнительного предводителя. И именно о Терисе Лерийце (или Висельнике, это уж смотря на чей вкус) Аими успела узнать от своих знакомых с полуострова довольно много всего. И в основном — плохого. Некоторые называл его наивным идеалистом, который своими порывами непременно погубит то немногое, что еще осталось не уничтоженным мидландцами на лерийской земле. Другие же считали его и вовсе мошенником, который ловко тем самым идеалистом притворялся, на деле мечтая продать всех и вся не то эллианцам, не то — самой империи. Впрочем, Аими, как жительнице лутецийской столицы и адептке местного ковена, было не привыкать к интригам, какими бы грязными те ни оказались, и едва ли ее смогла бы чем-то удивить захолустная Лерия. Во всяком случае, в этом Аими была убеждена до прибытия на полуостров. А после — все очень сильно переменилось, даже слишком. Во всяком случае — достаточно, чтобы привести ее к нынешней минуте. …Той, в которую Аими смотрела на невысокого черноволосого мужчину в окружении его приближенных и размышляла: неужели вся эта история, его история — полная, как ни странно, мужества и дерзости, куда больше, чем политических игр — закончится вот так, жалкой беспомощностью? Размышляла, как ни странно, безо всякого злорадства. Увы, сейчас Аими поняла: ей на самом деле захотелось поверить, будто бы здесь и сейчас существовало что-то кроме неизменного всевластия сильных мира сего и их корыстных интересов. Например, справедливость, достоинство, воля к переменам. Что же — она сама была виновата, позволив этой вере зародится. И тем больнее окажется… — Нас загнали в угол! Ни туда и ни сюда! — вклинился в ее мысли возглас одного из советников, средних лет лерийца с аккуратной квадратной бородкой и высоким лбом, сейчас блестящим от пота. До сих пор этот господин казался Аими весьма любезным, знающим и уравновешенным, но сегодня выглядел едва ли не стоящим на грани истерики — и это казалось особенно страшным. Если такой уверенный в себе сановник, явно сумевший уцелеть и не растерять упорства даже за долгие годы изгнания, потерял равновесие, чего было ждать от куда менее опытного Териса? «Они его сами в том углу и затопчут. Если вообще не надумают мидландцам выдать — ведь такое в этих краях раньше бывало не единожды», — с неожиданной для себя злостью подумала Аими. — Верно, господа соратники, — привычно уже хриплый голос Териса, как ни странно, легко пробился через общий тревожный гул. — Ни туда и ни сюда… Но можно — выше. Вот туда и пойдем. И даже с господином Фиенном побеседуем — на своих, разумеется, условиях. Тишина упала мгновенно — и взгляды всех присутствующих (Аими, конечно, не стала исключением) скрестились на лерийском лидере. Тот же, несмотря на явно замученный вид, смотрел на соратников уверенно и даже улыбался с некоторой хитринкой. «Всем тут стоит надеяться, что это вот сейчас — не первый признак явного помешательства, — мысленно постановила Аими, стараясь не обращать внимания на то, как быстро потеплело в груди. — Карла Вельфа нам без того хватает с избытком, а так… Удачи вам, господин командующий. Сама не знаю отчего, но мне все равно хочется ее вам пожелать». *** Запах ладана и прочих дорогих благовоний отнюдь не освежал воздух в личных покоях тиррского понтифика, а скорее придавал местной атмосфере ощутимый похоронный оттенок. Во всяком случае, так сейчас казалось кардиналу Неро Мерьелю — и подобное было в общем-то неудивительно, если учесть, какие обстоятельства привели его в эту доступную очень немногим избранным роскошную обитель. Вздохнув, Неро на мгновение посмотрел вверх: едва ли мысленно обращаясь к высшим силам, скорее — чтобы просто лишний раз полюбоваться дивным произведением искусства, которое украшало потолок спальни понтифика. Восхождение Двоих: самое важное и одновременно исполненное торжественной печали событие в трикверианской священной истории, день когда принесшие свет веры пророки покинули своих последователей, вознесясь живыми на небеса, чтобы судить со своего общего с Создателем престола людские души и ожидать великой битвы с силами Бездны в конце времен. Интересно, все-таки кому именно пришло в голову, оставить такое недвусмысленное напоминание о конечности всего — даже самого великого — должное подстерегать духовных владык в самые интимные моменты их жизни? Тогдашнему хозяину Тирры и всего трикверианского мира или все же художнику? Проявилась ли тут неожиданная самокритичность или еще более удивительная смелость? Одно можно было сказать точно: как раз нынешний глава Церкви вряд ли нуждался в дополнительных напоминаниях по такому поводу. Неро перевел взгляд на распростертое под шитыми золотом и пурпуром покрывалами щуплое старческое тело и вновь поразился, сколь безжизненным то смотрелось — даже впалая грудь вздымались лишь слегка… Скверно, очень скверно. Неро жестом подозвал к себе старшего из столпившихся у постели целителей и, не теряя времени на предисловия, спросил: — Сколько ему еще осталось? — Едва ли можно сказать в точности. Воля Создателя… — Явно больше в моей компетенции, чем в вашей. Год у нас есть? — Я бы не рискнул этого гарантировать, ваше высокопреосвященство. Несколько месяцев… однако, при неблагоприятных обстоятельствах, возможно, и недель. Вот все, что я могу обещать. Неро без особого почтения хмыкнул в ответ, но тут заметил рядом очередного из своих секретарей: неизменно молодых, юрких, вышколенных и с большими амбициями на будущее. Может, именно поэтому все эти юноши до сих пор казались ему на одно лицо. Но, как бы там ни было, сейчас представитель этого славного рода церковных карьеристов с поклоном протянул ему конверт: — Только что получили с вестником для вас, ваше высокопреосвященство. Вы просили немедленно сообщать, так что… — Из Фиорры? Или из Эрбурга? — Нет, ваше высокопреосвященство, — покачал головой секретарь, умудрившись даже это сделать предельно прочтительно. А когда назвал отправителя, Неро действительно оказался удивлен — настолько, чтобы пожелать уединиться в своих покоях для вдумчивого чтения как можно скорее. Но, уходя из спальни понтифика, он все же еще раз скользнул глазами по потолочной фреске: ее совершенство по-прежнему притягивало взгляд. Потоки солнечного света рассыпались золотыми искрами, облака клубились набухшими дождевой влагой завитками… И среди всего этого великолепия возносились на небеса две величественные фигуры — одна в соланнских белых струящихся одеяниях, другая — в золоченых доспехах, хотя Неро припоминал, что на самых древних из сохранившихся (и, возможно, прижизненных) изображениях Воин обыкновенно носил иные одеяния. Однако именно это не было особенно старым: Неро припомнил, что фреска была создана всего какие-то полтора столетия назад. Во времена вроде бы недавние — и совсем иные. Тогда тоже гремели войны, но они не грозили охватить континент неудержимым пожаром — и в этом огне оставить его беззащитным перед куда более жуткой угрозой с востока. В те дни Церкви так же приходилось лавировать меж противоборствующими силами различных монархов и их придворных партий — но не приходилось принимать решений меняющих все, что казалось незыблемым, и одновременно просто необходимых для спасения. В общем, та эпоха наверняка была спокойней и проще. Вполне то, что нужно, к примеру, для развития искусств и наук. Но — отнюдь не для великолепных в своих масштабах планов самого Неро. Потому он с едва заметной усмешкой подумал, что вернись сейчас те «золотые» сонные годы в Тирру, он проклял бы их, а не вознес благодарственную молитву. Парусам большого корабля был нужен ветер, не штиль. Правда, оставалось узнать, не принесет ли послание из пылающей Лерии вместо него всесокрушающую бурю — и именно этим Неро собирался заняться незамедлительно. *** Адриан Фиенн покачал головой, даже не пытаясь скрыть последовавший за этим глубокий вздох. Создатель, в милости своей, наградил своего не слишком благочестивого (особенно по молодости), слугу в его лице здоровым, разумным и довольно многочисленным — даже если считать лишь законных детей — потомством. Однако, вероятно, чтобы дар этот не показался чрезмерным, впридачу выдал и не меньшее количество проблем, связанных с беспокойными отпрысками. Правда до сих пор последнее обстоятельство касалось лишь троих старших из них. Но вот сегодня… Адриан озабоченно прицокнул языком, глядя на растрепанную светлую макушку своего младшего сына — тот все так же продолжал сидеть по другую сторону стола, угрюмо потупившись. Хотя скулить и хныкать, кажется, не собирался. Все-таки — порода! Хоть и вылезшая больно не к месту, м-да. — Эмиль… Эмиль, я с тобой разговариваю! — Да, отец, — бесцветно пробубнил под нос тот, все так же продолжая изучать стола — или что он еще мог там углядеть, возле своих туфель. — Голову подними. Немедля!.. Так, хорошо. Учись, в конце концов, глядеть в глаза собеседнику, когда считаешь себя правым. И когда не считаешь — тем более. — Хорошо, отец, — такой внезапный урок Эмиля, кажется, несколько смутил. Но зато он теперь выглядел не настолько оцепеневшим. — Как там тебя назвал Бартоло? — Адриан откинулся на высокую спинку кресла — не прекратив, впрочем, внимательно следить за сыном. — Львенок? Знаешь, а я вот с ним категорически не согласен! Потому что ты, Эмиль, может и родился под львиным гербом… Но все равно оказался настоящим свиненком, вот кем! — Папа! — Эмиль вскинулся, едва не вскочив на ноги, и совсем уж по-детски захлопал светлыми ресницами, отчетливо выделявшимися на загорелых щеках. И в этот момент Адриан ощутил вовсе не тот справедливый отцовский гнев, который был бы уместен в этом случае. Скорее, тут было нечто полностью противоположное… Ох, как бы он хотел уберечь их всех — свою семью — не только от Мидланда и Зеннавии, нет! Еще — от обид, разочарований, горестей и страхов, которыми, как ни странно, жизнь потомков древнего рода полнится не хуже, чем у обитателей припортовых трущоб. Вот только как раз от этого им предстояло защищаться самостоятельно: лучше или хуже, чем получалось у него, но — по-своему. Адриан же мог разве что попытаться оставить им мир, чуть лучший, нежели когда-то встретил его. Или — хотя бы такой, в котором им не придется выбирать между гибелью в последнем безнадежном бою или рабской покорностью у подножия тронов других владык… Создатель Вечный, дай ему для достаточно лет и сил, чтобы успеть проложить для них хоть половину пути! А пока стоило вернуться к делам насущным: — Ну, а как мне еще называть тебя, сын? — Адриан все с тем же, слишком сентиментальным для умудренного годами патриарха, чувством огляделся в насупленную мордашку Эмиля. — В час, когда на нас всех обрушились большие испытания, ты вдруг решаешь сыграть на руку моим врагам. Сбежать — и куда, в воюющую страну! Как раз туда, где им будет легче всего взять тебя в заложники — чтобы потом давить на меня не только жизнью Джины, но и твоей. — Нет, неправда! Я как раз хотел все исправить! Это ведь я… из-за меня госпожу Нуцци похитили! Лучше позвольте мне сражаться вместе с лерийцами, раз уж… — Эмиль запнулся, прикусив губу. — Раз уж здесь от меня один вред. Даже преступникам позволяют искупить свою вину, разве нет? — Преступникам?! Да какого… А ну-ка давай, не спеши, излагай все толком! И еще, Эмиль… — Что, отец? — Чего бы там ни успел натворить — ты все равно остаешься моим сыном, не забыл? И разбираться с этим мы будем вместе — даже если сейчас окажется, что ты вручил планы всех наших крепостей Карлу Вельфу лично. Ну, ну, иди сюда поближе… львенок. И рассказывай по порядку, да. *** Стоило взглянуть правде в глаза: можно было стараться сколько угодно подавать подчиненным пример в плане самосовершенствования его по-прежнему посещал пожалуй единственный из сохранившихся в душе по сей день страхов. Единственный? Наверное, все же стоило признать его таковым, пусть это и звучало несколько самоуверенно. Потому что мимолетный ужас, который всякий раз вызывала успевшая дыхнуть прямо в лицо смерть, он в счет не брал: в конце концов, такое было свойственно всему живому, даже самым неразумным тварям. А вот мысль, что он, в череде больших и малых планов, донесений и приказов мог упустить нечто на первый взгляд неприметное, но в действительности решающе важное… О, эта мысль как раз не могла не оказаться порождением того, кем он был — кого упорно из себя лепил и вроде бы вылепил. Потому-то отмахнуться от нее был куда сложнее, а иногда ее еще и требовалось с кем-то разделить. Сейчас Иант — командир «Рассветных Колосьев» и личный враг одной очень немаленькой империи — тоже собирался это сделать. Хотя бы и — несмотря на удивленные взгляды собственных личных стражников, послушно следовавших за ним по улицам местами полупустой, а местами — совсем не по мирному суматошной Фаэрны. Как, впрочем, и на то, что до подхода мидландских войск к ее стенам оставались считанные дни, если не часы… Ха, да пошел он, Карл Вельф, пусть переждет маленько — у нас тут дела поважнее, надо обсудить некие смутные сомнения и прочий душевный раздрай, так-то! Иант усмехнулся себе в бороду: нелепость эдакой бравады внезапно и совершенно нелогично подняла настрой, ну что же — значит и отлично. Его телохранители, между тем, быстро обменялись взглядами — наверняка решили, что командир тут, прямо на их глазах, изобрел новый коварный и, конечно, абсолютно сокрушительный для Мидланда план. Эх, балбесы… К этому он тоже так и не смог привыкнуть: к взглядам, словно на высшую силу и последнюю надежду, к абсолютной преданности — не только воплощенной в безупречном исполнении приказов, но и заходящей гораздо дальше. Стремился — да, а вот как само собой разумеющееся воспринимать так и не стал. Впрочем, и не собирался: в конце концов, теперь его люди — сокрушительная сила и без него самого, а вот он без них стоил едва ли больше, чем любой подготовленный офицер Армии Освобождения. Другие «балбесы» совершенно внезапно появились на пути и, отсалютовав, так же молча расступились, когда он, руководствуясь скорее не знанием города, а привычным чутьем, свернул в узкий изогнутый проулок с множеством крохотных балкончиков над головой, чтобы через десяток шагов полутемный проход вывел его на солнечное и пыльное открытое пространство — слишком большое для внутреннего дворика, но явно маловатое даже для весьма скромной площади. Языки пламени, плясавшие над небольшим костерком, разведенным здесь, в ослепительном свете южного полдня разумеется казались бледными — это казалось настолько очевидным, что неестественность их цвета осознавалась не сразу. Но она была: обычное пламя никогда не смогло бы иметь такого блеклого, почти белого оттенка с сероватым отливом. И даже если бы если Иант не заметил бы фигуру, которая, сгорбившись, раскладывала что-то почти возле самого огня, все равно ассоциация с такой расцветкой — или, возможно, скорее ее отсутствием у него имелась только одна. Когда он впервые увидел Сетоса, то посчитал того седым, несмотря на молодое лицо и явно не старческую верткость. В тот раз Иант не особенно удивился: на их земле происходило много всего, что могло оставить куда более страшные метки. Потом — долго было и вовсе не до того. И лишь когда Сетос уже успел проявить себя не раз и не два, а Иант — проникнуться к нему доверием не меньшим, чем к своим офицерам, последний задумался, что седина тут едва ли оказалась бы причем. Лишенными всякого цвета и расцветки выглядели не только волосы Сетоса, но и его глаза — что чуть тронутое тенью стекло, какими бы добрыми и внимательными они на самом деле не были. Да и кожа виделась практически сероватой. Нет, конечно, совсем не так, как у однажды виденной Иантом альвки, и все же тут было явно нечто иное, нежели обычная бледность. Заставлявшее задуматься, что именно Сетос отдал за свою силу. Ту самую силу, которая… — Доброго дня, капитан, — тот, о ком шла речь, наконец поднял свой странный прозрачный взгляд. — И тебе, друг, и тебе, — Иант легко опустился на пришедшийся кстати обрубок толстой полуошкуренной колоды, небо знает откуда обнаружившийся во дворе когда-то явно зажиточного городского квартала. — Что сказал Яс, когда узнал, что ты отсылаешь его в Либарру, муштровать свежее пополнение? — Сетос, как всегда, неосведомленностью не страдал. Иант нахмурился: — Мои люди умеют выполнять приказы, если ты еще не заметил. — Но что ты его разозлил, я уверен. А злобный Яс… — Пусть вымещает злость на эллианских чинушах, что ли. Им пойдет на пользу. — Там будет весело, не считаешь? Яс, Дем, Ферас — даже Ферас!.. — Ему, знаешь ли, уже и без того хватило! — Как и ты знаешь, что долго он с новичками на мирной земле не просидит. — Во всяком случае нынешнюю заварушку пропустит — и то непогано… Проклятье, Сет, ты что — решил получить меня командовать? — А ты-то, капитан? — жутковатый взгляд того вдруг мгновенно потерял всякое дружелюбие и веселость. Всякую… человечность? — За чем ты ко мне пришел в такое время, скажешь? «Как он это делает, черт!» — промелькнуло у Ианта в голове, а потом он буркнул: — За твоим искусством, известно. Может, ты скажешь мне нечто более определенное, чем союзники… Я, конечно, мог предполагать нечто подобное, но надеялся — все же обойдется. Семь пятниц Адриана Фиенна могут нам очень дорого стоить. — Империя заплатит дороже, — такая отстраненная, абсолютная, ледяная уверенность. Даже не высокомерная скорее уж — именно что потусторонняя. Однако как раз Иант был не то что по эту сторону — он был внутри. И молчать не собирался: — Хотел бы я в это верить, Сет. Хотел бы, правда — даже если сам того не увижу… Но пока я вижу только текущее соотношение сил — и оно не очень то и очень. — Увидишь. Ты — увидишь, своими глазами, а как же, — сам Сетос сейчас смотрел сквозь него — и сквозь бледное пламя. Вот теперь Иант мог быть уверен, что получил ровно то, для чего и приходил. Свое личное пророчество. Собственное соприкосновение с иным, тайным и причудливым миром, прежде чем все вокруг заполнят такие обыкновенные кровь и смерть. Стоило бы воспользоваться этим, все рассудив и взвесив, но слова уже сорвались с языка, словно не только Сетосом, но самим Иантом завладела чужая — непреодолимая — воля: — Что может нас спасти, Сет? Дать больше шансов? — То, что ты сейчас считаешь пагубой. Именно это. И все. Иант не слышал больше ни звука в неподвижном мареве знойного полдня — но все-таки чувство было такое, словно рядом стремительно рухнула решетка замковых ворот. Или меч палача взлетел и опустился над приговоренным. Все, кончено — из воздуха безвозвратно ушло то, что было с ними в эти звенящие мгновения. Стало легко-легко — словно рядом рухнула скала, не задев и камешком. И от этой легкости перехватило дух — почище, чем если бы та скала продолжала давить на плечи. Возможно, потому-то Иант и не выдержал, шумно выдохнув и спросив: — Что, мидландцы сами повыкосят друг дружку? Было бы совсем непогано, однако… — Чего не случается на свете, — прошелестел Сетос. А потом совершенно другим, даже мягким тоном прибавил: — И это все, что я могу тебе сказать… Потому что сейчас с тобой говорю уже один лишь я. — Да понял, я, понял, — проворчал Иант — вместе с разочарованием пришло и облегчение. — Что же — кому, как не тебе, чувствовать, когда смыкаются миры, — Сетос уверенно — и даже пожалуй удовлетворенно кивнул, не отведя взгляда. А в голове у Ианта снова отдалось будто эхом: «То, что ты считаешь пагубой» — и сразу молниями промелькнули сразу два возможных ответа. Какой из них нравился Ианту меньше — он уверен не был. *** Улыбнувшись и пожелав доброго вечера отворившей ему дверь молодой женщине в песочно-бежевом аскетичном платье, Ярне Вригт, страж над стражами Священного Города, последовал за еще одной безмятежно-строгой монахиней вглубь кардинальских покоев. Наверняка, даже какому-нибудь самому далекому от церковных дел провинциальному невеже казалось вполне очевидным и пристойным, что повседневным обиходом тиррских кардиналов занимались непорочные сестры. Служительницы того же древнего и почтенного духовного ордена, который занимался обустройством паломников, которые отправлялись к святыням, отмечавшим земной путь Двоих. Вот только от внимания случайного наблюдателя почти неизбежно ускользал иной факт — что орден в своем уставе клялся еще и защищать тех самых паломников. И речь тут шла об опасностях не только духовного свойства: посвященная иланнитка представляла собой бойца едва ли менее опасного, нежели один из ужасных убийц султанатского Орлиного Братства, а это кое-чего да стоило. Может, потому и покушения на высших иерархов Церкви до сих пор случались крайне редко… И дай-то Создатель, чтобы так продолжалось и впредь. Одного конкретного тиррского кардинала, с которым его каким-то немыслимым образом до сих пор связывало очень многое, Ярне застал на примыкавшей к покоям роскошной террасе, подле мандариновых деревьев в яшмовых кадках и золоченых клеток с лазурно-ультрамориновыми крохотными пташками прямиком из-за океана. Даже закат своим охристо-пурпурным огнем будто бы вторил ослепительной тиррской пышности — и Ярне внезапно испытал мимолетную тоску по темным деревянным церквям и строгости северных усадеб своей скалистой и лесистой родины. А, впрочем, он был уверен: и в знакомые ему суровые просторы Неро Мерьель сумел бы вписаться с безупречной уверенностью — этот человек всюду вел себя со спокойным превосходством хозяина мира. И, как не бесило бы это временами, за последние годы приобретал к тому все больше и больше оснований. Вот и сейчас Неро не стал поворачиваться, услышав шаги гостя, в дождался, пока Ярне облокотится о широкий мраморный бортик рядом с ним, и лишь тогда, не тратя слов на приветствия, обронил: — Сегодня я получил довольно занятные новости. — Это связано со здоровьем его святейшества? — О, нет, там все как раз довольно скучно… Но подожди, — Неро сунул руку под широкую, спорящую яркостью пурпура с закатом, мантию, — лучше прочти сам, — и протянул аккуратно свернутые листы письма. Вглядевшись в размашистый почерк Ярне очень скоро должен был признать, что чтение оказалось занятным и даже — ошеломляющим. Настолько, что покончив с тем, пришлось еще несколько мгновений собираться с мыслями, для начала заявив: — А у него совсем недурной эллианский. Чуть не классический, чтоб его! Не то что у некоторых местных… Но каков наглый паршивец, а! — Мелкий и умный паршивец, ты совершенно прав, — мурлыкнул Неро, как-то уж слишком до черта довольный для такой ситуации. — Умный?! Учитывая, что он хочет, чтобы ты принял его, какого-то вожака головорезов — здесь, в Тирре, как законного главу государства… — И уладил его разногласия с Фиенном — да, спасибо, Ярне, я тоже почему-то читал адресованное мне письмо, а как же. — Подожди-подожди, Неро… Так ты и вправду намерен не предать чертова калечного лерийца анафеме, а встретить с почестями? Может, ты сам все это и… — Увы, Ярне, так далеко мои связи все же не простираются, нет. Во всяком случае — пока. Но повод открыто вступить в игру для Тирры выходит пречудесный — и настолько, что упустить его было бы попросту преступно. — Многим здесь это не понравится. — И вот именно поэтому лично тебе придется позаботиться, чтобы и Адриан, и Терис как приехали, так и уехали из нашей драгоценной обители непогрешимой святости в одинаковом виде — целыми и невредимыми. — Будет непросто. — Я знаю, поэтому и говорю лично с тобой, а не просто с кем-то из Гончих… Главное, подбери людей, которым действительно доверяешь. Ярне смерил собеседника взглядом, но тут же серьезно кивнул — слова Неро имели смысл. А что до остального… сложные задачки всегда приходились Ярне по нраву, их же моральное обоснование он всегда предпочитал оставлять тем, кто носил мантии, а не мундир. Защитить или уничтожить — главное, во славу Создателя и Святого Престола. А что Неро, какими бы путями он не шел, служил именно этой цели — Ярне до сих пор не сомневался ни минуты.