Глава 37. Алтари страстей

В мидландской столице сгущался поздний летний вечер — душный, влажный, с почти неизбежным обещанием скорой грозы. Гризельда Петерс в последние дни была погружена в бесконечные заботы и раздосадована одним прискорбным для нее поворотом событий. Но этой ночью она рассчитывала неплохо утешиться на свой лад. И свято верила: никакая гроза не сравнится с теми страстями, что станут бушевать под покровом темноты в ее покоях. Получить в практически безраздельное пользование контроль над бывшей Академией Света оказалось действительно отлично. В частности — еще и потому, что в пользование Зельды перешло неограниченное количество занятных живых игрушек, о чьей судьбе никто не стал бы требовать отчета… Да и попросту устроиться прямо в здании самой Академии Зельде удалось совсем неплохо. Здесь она обустроила себе не только рабочий кабинет, но и заняла практически целый этаж в одном из флигелей под личные покои — и даже успела обставить их по собственному вкусу, благо ограничена в средствах теперь была менее чем когда-либо. Ее взгляд привычно ласкал багряные парчовые портьеры с богатым золотым узором, многоцветные гобелены на стенах, мягчайший бархат диванов, пурпурный атлас кресел и козеток, нуашийские шелковые ширмы и серебряные вазы… Как ни просторны оказались покои Зельды, все равно приходилось жалеть, что в них не удается пристроить все те милые пустячки, которые она приобретала в многочисленных лавочках и магазинчиках Эрбурга и у торговцев, на заказ привозивших роскошные, но необходимые для великосветской жизни мелочи со всех концов обитаемого мира. Однако этим вечером у Зельды в распоряжении имелось кое-что поинтереснее неодушевленных безделушек. И сейчас ее губы расплывались в искренней улыбке, когда она всматривалась в растерянные лица гостей, сидевших в мягких креслах по другую сторону инкрустированного халцедоном и агатом. Ханна и Клаус — Зельда даже взяла на себя труд запомнить их имена, так было забавнее. Не какие-то там теоретики или целители, а боевые маги — это тоже придавало ситуации пикантности. Да к тому же окажется презабавно понаблюдать за реакцией опекавшего таких специалистов Натана Ниверта. Последний был одним из особенно не любезных Зельдиному сердечку преподавателей Академии, однако при этом — слишком талантливым и сильным магом, чтобы избавиться от него незаметно и быстро. Но ничего — там, где нельзя лишить кого-то жизни, вполне можно сделать ее невыносимой. — Ох, что же вы, — небрежно поигрывая фиолетовой искусственной розочкой на своем малахитово-зеленом пеньюаре, — Зельда кивнула в сторону сверкавших изумрудами золотых кубков на столе, — не брезгуйте угощением. Приготовила специально для вас, — и сама сделала первый глоток из своего. У нее это было просто вино из Рианцы — крепкое и терпковатое, но не более того. А вот в кубки гостей было подмешено нечто весьма любопытное. И к тому же — индивидуальное для каждого. Какая честь — из зельдиных-то ручек… А малахольные адептики еще и мялись, мерзкие ханжеские малявки! — До дна, прошу вас, — улыбнулась она так приторно, что у самой почти свело скулы, — не обижайте любезную хозяйку, ну же, — и продолжила первой подавать пример. Эти глупенькие щенята еще и переглянулись, прежде чем последовать за ней, но перечить не посмели. Они послушно осушали кубки, и Зельда с любопытством отдалась этому зрелищу, подперев ладонью подбородок. Ханна казалась миленькой деревенской простушкой: ее округлое свеженькое личико отличалось гармоничными, пусть и простоватыми чертами. А пунцовый бутон рта и блеск ярких голубых глаз тем более заставляли задержать на ней взгляд. Разве что короткая курсантская стрижка девчонке ничуть не шла — а, пожалуй, густые светло-русые локоны могли бы стать подлинным украшением, разреши ей отпустить их подлиннее. Клаус же был слеплен из другого теста: высокий, все еще угловатый, но нельзя сказать, что тощий. Мог бы стать видным мужчиной в недалеком будущем… О да — мог бы. Его темные волосы, легко загоравшая кожа и яркие синие глаза казались не особо типичными для имперца. Или, если выражаться точнее: свидетельствовали о том, что их обладатель происходил из благородной семьи — такой, для которой брачные связи с краями более южными, нежели Мидланд, были делом обычным. Полюбовавшись своими «приобретениями», Зельда с легким вздохом подумала, что действие у зелий было быстрым, но не мгновенным — и потому требовалось чем-то заполнить паузу. — Вы, конечно, должны быть удивлены, отчего я пригласила вас сюда в столь поздний час, — мурлыкнула она, подавшись вперед. — Скоро, очень скоро вы получите ответ на этот вопрос. А пока могу сказать одно: то, что я очень даже впечатлена вашими успехами на занятиях, несомненно. — Мы очень признательны вам, госпожа Петерс, — отозвался Клаус, сначала вновь бросив взгляд на подругу. — Пустяки, — взмахнула рукой Зельда. — Я умею оценивать чужие достоинства. Однако же… я не могу не отметить и то, что ваше образование в Академии далеко от всеобъемлющего. Что адепты после выпуска покидают ее стены с хорошими знаниями, но без должной практики. Опыта. И вот этот недостаток определенно нужно устранять. — Мы готовы учиться, госпожа Петерс, — а вот теперь голосок звонко подала Ханна, неожиданно. Правда, сразу же неловко заерзала на стуле, стоило хозяйке наградить ее взглядом в упор. — И вам это скоро предстоит, — Зельда, с удовлетворением наблюдая, как ее гости явно начинают испытывать некоторый дискомфорт. — Я бы сказала — даже прямо сейчас. Потупившись от волнения, Ханна стиснула было ладони в кулачки — но тут же, с испуганным вздохом, разжала их обратно. Зельда прекрасно могла себе представить ощущения той — в конце концов, когда-то ей и самой не раз приходилось их испытывать. Она помнила, как легкая дрожь быстро переходила в нарастающий зуд — словно под кожу запустили миллион мелких блошек и их крохотные ножки касались оголенных нервов все настойчивей и настойчивей. Все невыносимей. Уже с тихим всхлипыванием Ханна потянула воротник своего мундира, пытаясь расстегнуть оловянные пуговички непослушными пальцами. Зельда знала, что сейчас самая невесомая ткань на коже начинала казаться Ханне колючей терзающей власяницей. Даже собственные волосы должны были давить ей на макушку тяжелым пыточным обручем, ногти — казаться ввинченными в пальцы лезвиями. Свое же тело — становиться изнуряющим бременем, от которого невозможно освободиться… И, тем не менее, даже эти муки вот-вот покажутся жертве ничтожными рядом с теми страданиями, которые вот-вот причинит той ее лучший друг. Короткий то ли стон, то ли рык вырвавшийся из горла Клауса, заставил Зельду обратить внимание уже на юношу-мага. Она жадно обшарила глазами его напряженную фигуру, отметила раскрасневшееся лицо и капли пота на лбу. О, Клаусу тоже должно было сделаться уже очень некомфортно — хотя и совершенно в ином смысле, нежели его подружке. — Чувствуешь это, милый, да? — Зельда поднялась с места и остановилась в шаге от тяжело дышавшего Клауса. — Желание. Потребность. Необходимость… — на мгновение его затуманенный взгляд остановился на Зельде, но тут же вновь устремился к Ханне — и недаром. В его зелье была добавлена именно ее кровь, так что и удовлетворить его желание могла только сокурсница и подруга, о которой прежде — вот незадача! — он тайно вздыхал по ночам. Точно так же как и Ханне теперь именно его прикосновения должны были причинить особенно жестокую боль. Да, даже всего лишь прикосновения — хотя Зельда была уверена, что ими дело не ограничится: — Смелее же, дружочек, — наклонилась она к уху Клауса, — сделай то, чего хочется! Не мучь ожиданием ни себя, ни ее — потому что долго ты все равно не продержишься, обещаю! О, сколько же ненависти оказалось в его глазах!.. Правда, даже это чувство не стерло с его лица животно-похотливого выражения — действие зелья усиливалось. Зельда довольно ухмыльнулась и прошествовала к удобной козетке, чтобы откинуться на подушки и без стеснения запустить ладонь между раздвинутых бедер. Она знала, что первый пик возбуждения придет к ней очень скоро — и пальцам, погрузившимся в ее собственную влагу, почти не потребуется усилий. Одно только зрелище страха Ханны, похоти Клауса, отчаянья обоих — и это уже почти доводило Зельду до грани сладких судорог. Но рухнувшее на ковер сплетение тел, больше не подвластных разуму их обладателей, предоставило ей еще более полное наслаждение. Взаимная плотская и душевная мука тех, что совсем недавно были так преданы друг другу, но по мановению руки Зельды превратились в жертву и насильника — что могло быть изысканней? Что могло сильнее позволить ощутить полноту власти — единственного, чего Зельда и вправду по-настоящему желала? Ночь обещала быть жаркой, долгой и сладкой. Адски сладкой. *** Снаружи уже по-летнему рано рассвело, но сегодня удушливая жара покинула мидландскую столицу, из-за приоткрытой оконной створки проникал прохладный и насыщенный влагой ветерок. Должно быть, собирался дождь, а возможно — и целая буря. Алима все еще удивлялась переменчивости северной природы, но уже находила в этом свою прелесть. И, во всяком случае, зной точно не пришелся бы кстати тому, кому сегодня без того будет очень нелегко. Подумав об этом, она, ловко балансируя небольшим подносом, ускорила шаг по длинному коридору — и ощутила, как сердце кольнула тревога, когда заметила приоткрытую дверь гардеробной. В последний год любая такая небрежность и неправильность в окружающем пространстве заставляла ее подбираться в ожидании сокрушительного удара. Того который рано или поздно все равно окажется неизбежным, но… Неужели — уже теперь? Что если Габриэль уже лежит там мертвый, и никакие навыки и опыт и Алимы не пригодятся, чтобы ему помочь? Пробормотав под нос пару молитвенных фраз, она, сама ругая себя за мнительность, осторожно заглянула в дверной проем. Габриэль был там: слава Милосердной, живой и в себе. Он стоял перед большим, в человеческий рост зеркалом, но вряд ли что-то в его облике сейчас напоминало о самолюбовании или тщеславии. Алима с горечью в сердце наблюдала, как он застыл на месте, устало склонив голову к плечу, как пурпур и золото его парадного облачения тяжело висели на опущенных плечах, а неяркий утренний свет не скрывал бледности и черных теней под глазами. Иногда Алима думала, что Всемогущий вздумал заново даровать ей в лице Габриэля и Рихо отнятых детей лишь за тем, чтобы снова обрушить на нее муку бессилия им помочь. И это неизбежно приводило к мысли — отчего небеса так жестоки даже к тем, кто всегда хранит веру в сердце?.. Она всякий раз горячо потом просила за эти мысли прощения в молитвах. Как и просила Милосердную избавить ее от сомнений — но они неизбежно возвращались. — Доброго утра, ваше высокопреосвященство, — бросила она, переступив порог и несколько резковато поставив поднос на ближайший вычурный столик. — Если вы не собираетесь опоздать, вам пора завтракать. Но сначала, — она показала на тяжелый кубок, — выпейте зелье. Не думаю, что вам стоит украшать сегодняшнее представление своим обмороком. Габриэль обернулся к ней, и Алима не в первый раз поразилась, как быстро сменилось потерянное выражение его лица на привычное — гордое и чуть насмешливое. Притворство и умение менять маски были у него в крови, что и говорить. — Не можешь удержаться, да? — сказал он, подойдя, чтобы взять кубок. — Впрочем, для дурных знамений царствования Карла Вельфа время вправду еще не настало. Пусть проверит в себя — хотя бы до первых серьезных боев, — отсалютовал он ей не особенно-то подходящим для этого напитком. И, конечно же, скривился после первого глотка: — Хотя свято надеюсь, что позже в Бездне его станут потчевать чем-то похожим на эту едкую дрянь, — буркнул он, прежде чем осушить кубок еще в несколько глотков. — Неблагодарный! — шутливо подняла руки к небу Алима. — Но вы действительно так верите в лерийцев?.. Их мало. — Больше, чем все привыкли думать — особенно если считать ополченцев. В том числе тех, кто прибудет — и уже прибывает — из Лутеции и Эллианских земель. — Если только все это не превратится в бессмысленное жертвоприношение. — Мой отец не стал бы вкладываться в безнадежное дело, — улыбка была ослепительно-цинична. — И, даже делая поправку на то, сколько разных жирных крысок с полуострова сумеет на этом поживиться, я уверен, что сочетание эллианского золота с лерийской храбростью сможет сотворить чудо. — Не бескровное. — О, ну этого не смогли в свое время даже Двое, не так ли? — кубок со стуком вернулся на поднос. — Что уж говорить о нас, несчастных грешниках. Но это не значит, что мы должны бездействовать там, где можем спасти хоть кого-то… Алима? — Что такое? — Ты не поможешь мне с этими пуговицами, у воротника? Я понимаю, ты не прислуга. Но они такие мелкие, а пальцы у меня временами становятся совсем непослушными, и… Она вздохнула, покачав головой — разумеется, вовсе не из-за того, что Габриэль внезапно посчитал для нее унижающим, о нет. А потом подошла к нему, ловко принявшись за дело — и стараясь не встречаться с ним взглядом. Алима видела Габриэля одним из опаснейших людей континента и больным ребенком, бессильным и несгибаемым, безжалостным и полным благородства… Может быть, таким, каким никогда не видели даже родные и друзья. Она за свою жизнь успела познать самые разные виды боли — но нисколько не была уверена, что сумеет пережить ту, что придет с его потерей. *** В рассветный час коридоры Академии оставались пустыми и гулкими — и благодаря этому Ханна могла двигаться вперед. Она хромала и морщились при каждом шаге, ее одежда была измята и местами порвана: стоило бы кому-то лишь взглянуть на подобное непотребство, как сделался бы ясен весь ужас ее позора — и Ханна точно не сумела бы найти сил хоть немного прикрыть его уместной ложью. Она и прежде-то никогда не умела толково что-нибудь соврать. Однако ей везло: она безо всяких помех миновала один поворот, следующий. Наконец, свернула в закуток, ведущий к одной из лестниц на крышу. Здесь, среди дымоходов и шпилей, они с Клаусом еще недавно любовались яркими летними закатами, гадая, из какого уголка империи станут наблюдать за красками заходящего солнца после выпуска из Академии. Воспоминание отозвалось настоящим приступом судорожной дрожи — куда сильнее той, что и так терзала тело Ханны. Она согнулась, прижав ладони к груди и тихонько застонала, но через несколько мгновений уже стиснула зубы и принялась разбираться с замком, а потом распахнула дверь наружу. Серость обещающего скорый дождь утра окутала Ханну холодком, позволила немного прийти в себя. Она только сейчас поняла, что поднимаясь по лестнице чудом не лишилась чувств — и теперь ненадолго присела отдышаться у самой двери. В мыслях сделалось совершенно пусто. Между ног саднило, пульсировали синяки на груди и ребрах; прохлада, поначалу желанная, очень быстро стала только усиливать ломоту, охватившую тело. На самом деле, Ханне больше всего хотелось лечь и не двигаться, но именно боль — та, самая сильная, все же снова погнала ее вперед. Неловко передвигая непослушными ногами, будто плохо проделанными к телу, она двинулась к парапету — не такой уж и близкий путь, здание Академии было огромно. Ханне оставалось пару шагов до цели, когда она услышала шум позади, а обернувшись — увидела появившегося в дверях Клауса. На миг она замерла — ледяной неодолимый ужас приковал к месту, лишив остатков сил. Но потом в сознание все же пробилась мысль: нет, только не ждать, о нет! Ведь так она снова окажется рядом с ним. Закусив губу, Ханна очень медленно, словно в кошмаре, принялась влезать на парапет — слыша за спиной приближающийся топот. — Ханна! Ханна, прошу! Только два слова. Я не подойду ближе, смотри! Чувствуя во рту тошнотворно-солоноватый вкус, Ханна выпрямилась на парапете, чуть пошатнулась — и только после посмотрела на Клауса. — Убирайся! — удивительно, но сил даже хватило на крик, а не обрывок мышиного писка: — Тебе нечего мне сказать! — Ханна. Это все вино… то, что нам в него подмешали. Он стоял от нее всего в нескольких шагах. Ровно такой же, как и всегда — раскрасневшиеся щеки, темные пряди, прилипшие ко лбу, как после тяжелой тренировки. От этой обычности было особенно страшно — а когда Ханне почудился запах его разгоряченного тела, ей вовсе с трудом удалось сдержать тошноту. — Для меня уже неважно, — только и отозвалась она эхом. — Я себе никогда не прощу. — Оставь меня. Уходи. — Ты по-справедливости должна пожелать мне любого зла, Ханна, правда. Но не могла бы ты хотя бы… — Простить тебя? Жить дальше? — она ощутила, как голос снова обретает твердость: — Нет. — Позволить мне сделать это вместе с тобой… Это много, да. Она изумленно моргнула. Все мысли и чувства сейчас доходили до Ханны, как сквозь толщу воды, однако в этот момент ему все же удалось ее ненадолго ошарашить. И она коротко выдохнула: — Да, — чтобы сразу же аккуратно развернуться на парапете — лицом к камням плаца, простиравшегося теперь перед ней семью этажами ниже. Ханне совсем не хотелось смотреть, как Клаус забирается на широкий каменный бортик. Как переступает с ноги на ногу, расправляет плечи, а потом опускает их — словно бы готовясь нырнуть в воду. Но прыгнули вниз они действительно одновременно. *** Эулалия Осорио ощущала этим утром и радость, и смущение, переплетавшиеся вместе в сильное, но не до конца ясное даже ей самой чувство. Она давно не испытывала столь удивительного предвкушения: отправиться в кафедральный собор столицы, на торжественную проповедь, которую станет читать сам Габриэль Фиенн; сидеть на одном из лучших мест в храме в атмосфере чистоты, близости ко всему самому возвышенному, что можно только представить… Еще недавно Эулалия и мечтать о подобном не могла. Но, в то же время, она никак не могла чувствовать себя достойной этого. Атлас и белейшее кружево головной накидки, простор и спокойствие кардинальского особняка, ласковые утешения Алимы… Все это — для той, что внутри так и осталась грязной ковенской игрушкой с проклятой Создателем сутью? Нет, Эулалия понимала — на самом деле, она не имела никакого права наслаждаться всем тем, что получила теперь. И это отзывалось внутри болью, которая не исчезла ни на мгновение — даже в такие счастливые моменты, как нынешнее. Наверное, просто иного — незамутненного — счастья Эулалия и не представляла для себя вовсе. — Вот ты где! — по лестнице в холл почти как на крыльях слетело бело-голубое облако — Юдит Иззен, в очаровательно пышном праздничном наряде, спешила к ней. — Ты так быстро ушла после завтрака, я опасалась, не стало ли тебе дурно, — затараторила Юдит, встревоженно вглядываясь в лицо Эулалии. — Ты бледна… — Нет, ничего такого, — успокоила ее та. Они с Юдит успели как-то неожиданно быстро подружиться — все-таки были почти ровестницами. А общность принадлежности к дворянскому сословию и — возможно, куда в большей степени — глубокая привязанность к Габриэлю легко давали почву для долгих разговоров. — Просто нужно было подготовиться — сегодня особый день! Его высокопреосвященство станут слушать первые лица Мидланда — и я уверена, это будет великолепная проповедь. — Даже не сомневаюсь, — живо закивала Юдит — только запрыгали голубые капельки жемчужин в ее изящных сережках. — Как жаль, что Наронг не сможет её услышать! — Наронг? Нуашиец? — Эулалия слегка нахмурились. Странного островного язычника она встречала пару раз здесь, в библиотеке. В первый раз он еще носил свое долгополое одеяние с широкими рукавами, кощунственно напоминавшее кардинальской, а вот во второй — уже переоделся в обыкновенный темный камзол, может быть разве что чуть подлиннее тех, что носили мидландские горожане. Разве что волосы так и не остриг, продолжая скалывать на затылке шпильками. — Что ему делать в храме? Такие как, кажется, поклоняются у себя камням или деревьям. Что взять с лишенных света Церкви дикарей, — Эулалия вроде бы понимала, что не ей, носительнице проклятого дара, проявлять подобную нетерпимость. Но и симпатии Юдит к экзотическому чужаку не разделяла. Ладно еще было подружиться с бахмийкой Алимой — сородичи той все же молились единому, пусть и ложному богу. А вот нушийцы с их бесчисленным множеством дикарских божеств на взгляд Эулалии лишь на шаг отстояли от зеннавийских демонопоклонников. — Это вовсе не так! — с жаром запротестовала Юдит — даже румянец вспыхнул на нежной коже. — Я… несколько раз встречалась с ним здесь — в саду и в библиотеке. И, скажу тебе, господин Наронг даст фору многим столичным дворянам — и касательно образованности, и — даже тем более — искусства изысканной беседы. — Вот только он все равно язычник, — отрезала Эулалия. — И потому его таланты, какими бы многочисленными они ни были, все равно пропадут втуне. — …Но кому, как не благочестивой девице, которая сумела найти с чужеземцем общий язык, обратить его взгляд к путям истинной веры? — Габриэль сумел появиться в холле совершенно незаметно и теперь очутился всего в трех шагах от своих спорящих подопечных. Он стоял, пряча руки в шитых золотом рукавах парадного облачения, и знакомо мягко улыбался. — Поразмышляйте об этом, госпожа Иззен, — добавил он, сперва приветливо кивнув Эулалии — что немного притушило ее внезапно вспыхнувшее раздражение. — Ведь что может быть лучше, чем привести благородную, но блуждающую впотьмах душу к свету Троих? Ведь это приносит благо сразу обоим — обратившему и обращенному. Подумайте об этом, госпожа Иззен. Тем более, что сам Наронг отзывался о вас очень высоко. — Я… обязательно над этим подумаю, ваше высокопреосвященство, — закивала Юдит. Щеки ее теперь и вовсе могли бы поспорить яркостью с кардинальским одеянием, но при этом недовольной она отнюдь не выглядела. — Прекрасно. И если вам понадобится совет — я всегда в вашем распоряжении. А теперь, дамы, стоит сказать, что наша карета уже подана… Надеюсь, слуги приготовили для вас плащи — дождь начался и явно не собирается становиться тише. *** Выйдя из будуара, Гризельда Петерс неспешно шествовала по коридору. Она была убеждена: торопиться той, которая достигла столь высокого места в имперской магической иерархии было определенно некуда. К тому же, память о прошедшей восхитительной ночи оставалась еще свежа, и она собиралась насладиться этим наедине с самой собой, пока еще не успела приступить к сегодняшним делам. Во флигеле царила тишина: даже уверенные тяжелые шаги Зельды тонули в плотном пружинистом ворсе ковровых дорожек, и нарушал безмолвие разве что неравномерный стук дождевых капель по мутноватым оконным стеклам. Возможно, именно эта умиротворенная атмосфера пустоты и покоя вкупе с воспоминаниями о недавних забавах и привели Зельду в подобие ленивого оцепенения — сладостного, но замедлявшего мысли и реакции. Потому-то и на внезапно появившуюся из коридорного ответвления фигуру Зельда отреагировала не слишком-то уверенно. Вздрогнула, неловко оступилась на гладкости тщательно отчищенной местной прислугой шерсти, даже попятились — хотя чего бы стоило опасаться столь сильной чародейке в сердце собственных владений? А осознание, кто именно стоит перед ней, пришло в разнеженный разум Зельды и вовсе лишь спустя пару мгновений. Она поняла, что видит перед собой того, кого еще час назад считала мертвецом. Это на миг поразило ее — но в следующий уже напротив успокоило. Право же, этого «призрака» бояться теперь было нечего. Тем более, что выглядел тот, кто совсем недавно считался чуть ли не первым красавцем Ковена, теперь прескверно. И дело было даже не в его потрепанном и местами грязном наряде. Сальные взъерошенные пряди прежде всегда идеально причесанных светлых волос, болезненно ссутуленные плечи; запавшие тусклые глаза на заросшем теперь неопрятной щетиной лице — от недавнего образца истинно имперской мужской красоты остались жалкие руины. Что не могло не льстить самолюбию Зельды — уничтожение этого способного, жестокого и не чуравшегося темной магии, но излишне своенравного и склонного к неуместному любопытству молодого чародея входило в ее планы… А то, что оно оказалось отнюдь не мгновенным, говорило лишь об особом немилосердии судьбы к злосчастному Дитфриду Зигхардингу. — Ах, Диди, ну надо же, — кокетливо прикрылась ладонью Зельда. — Какой упорный волчонок — даже приполз ко мне обратно! Что, слишком скучно умирать в одиночестве? — Ты все понимала, мерзавка, — сквозь зубы проскрипел он. — Говорила о превосходстве магов, об уготованной нам власти, а потом… Сама отправила меня убивать этого клятого генерала Ольдена с тем амулетом. С таким, который отбирает дар у любого чародея! — Но он на диво мощен сам по себе, признай, — пожала плечами Зельда. — Правда, судя по всему, все равно стоит сделать следующие помощнее. Я-то рассчитывала, что с генералом там сдохнет не только кучка его прихлебателей, но и вы с Эццоненом. А вы расползлись, как тараканы, фу-ты ну-ты! Впрочем… В твоем случае — очевидно ненадолго. — Да, — выплюнул Зигхардинг. — Но и ты меня не переживешь. Зельда не сдержала смеха: — О, стихии! Давай, попробуй, дурачок. Ты и раньше-то не был мне ровней, а теперь — я разделаю тебя двумя пальцами, калека несчастный. — Меня — да… А как справишься с этим, а, дрянь?! — и бросил на пол что-то небольшое и темное, прежде чем неожиданно стремительно отступить к окну. Зельда разглядела, что именно упало прямо перед ней — и тонко, пронзительно завизжала. Это было последним, что она увидела, прежде чем мир для нее исчез в пламени иссиня-черного цвета. *** Такие мысли вполне могли быть непозволительно смелыми и даже — близкими к ереси, но все же… Стоило признать — примерно так Эулалия всегда и представляла себе рай. Аромат украсивших подножие алтаря летних цветов, к которому примешивались успокоительные нотки воска и ладана. Устремленные ввысь величественные своды собора Святой Брианны, под которыми все звуки обретали особенную глубину и четкость. Чистые и насыщенные краски многочисленных витражей, обращавших даже сероватый свет дождливого дня в потоки яркого и праздничного цвета… Торжество величия Церкви Троих, чье твердое, но милосердное руководство простиралось над паствой в любой из стран континента. Храмы своего невинного, пока не тронутого чародейской порчей детства Эулалия правда помнила несколько иными. Там внутри сильнее сверкало золотом и красками, солнце лилось снаружи — с улиц и площадей знойной Граннары — сияющим потоком, а живые цветы были крупнее, ярче и многообразнее в своем южном, почти вульгарном буйстве форм. Хотела ли иногда Эулалия вернуться в те беспечальные дни? Пожалуй, они все еще манили ее, хотя и постепенно стирались из памяти. А еще, какими бы светлыми и теплыми они ни казались, в них не было главного… Голоса Габриэля Фиенна, сладостно обещавшего теперь своей пастве спасение милосердием Создателя и верный путь среди тысяч погибельных, указанный Его светом. Размеренный и плавных жестов, всей его облаченной в яркость и сияние кардинальских одежд фигуры, возвышавшейся над прихожанами. Сейчас, слушая человека, который первым увидел в ней самой что-то кроме проклятого небом темного существа или негодной ни на что иное постельной игрушки, Эулалия не могла сдержать восхищенного трепета. Что бы ни произошло с ее жизнью — такой момент уже делал ее не совсем бессмысленной и беспросветной. И тут она ощутила, что от переполнявшего ее воодушевления вот-вот лишится сознания. Раньше с Эулалией такого не случалось — но, может, просто потому что прежде она никогда и не бывала так счастлива? Ведь волнения этого великолепного дня явно вышли для нее чрезмерными — судя по тому, что происходило прямо сейчас. В ушах у Эулалии низко загудело, чтобы через мгновение-другое глухо ухнуть, поместив сознание словно бы в некий кокон. Воздух вокруг показался ей неожиданно густым и неподатливым, а все окружающие предметы, напротив, задрожали, словно хлипкое желе. Все это ощущалось абсолютно нереальным, но очень недолго. Потому что правое запястье Эулалии пронзила резкая боль, на удивление удачно начавшая приводить ее в чувство. А над ухом послышалось придушенное: — Создатель Правый! Эулалия сделала глубокий вдох, все еще сквозь странную пелену, глядя, как пространство вокруг — местами со скрежетом и грохотом — возвращается к своему обычному виду. Или, вернее, к его потерявшему всякую возвышенность и торжественность подобию, ибо в соборе теперь воцарился сущий ад. К высоким сводам медленно поднимался дым от рухнувших на роскошные драпировки свечей, с потолка продолжала сыпаться пыль — вперемешку с обломками древних камней покрупнее. Кто-то надрывно стонал, придавленный статуей с надгробия одного из первых мидландских монархов, кричала женщина, слышалась совершенно не подобающая этим стенам ругань и женский плач, а в другом месте — чуть ли не начиналась драка. Императорские гвардейцы сгрудились вокруг растерянного монарха, вполне готовые защитить того от клинка или стрелы, но вряд ли способные помочь его величеству, если каменные стены собора не выдержат обрушившегося на них удара. Многие придворные дамы попадали в обмороки, но не императрица Луиза: вскочив на ноги и подобрав поудобней свои пышные юбки, она уже готова была со всех ног броситься к выходу из храма или к любому другому пути спасения. Некто в толпе прихожан попроще монотонным басом постоянно выкрикивал: «Кара Троих! Воля Троих!», и Эулалия невольно поморщилась — не столько от непочтительных слов, сколько от неприятного тембра самого голоса. А еще она больше не думала о том, каким святотатством было сравнение Создателева Дома с разверзшейся преисподней. Желание выжить и защитить дорогого человека вдруг с неожиданной уверенностью заслонило для нее и робость, и недавнее самоуничижение. Эулалия с отчаяньем принялась искать взглядом Габриэля и перевела дыхание, лишь заметив, что тот выглядел целым и невредимым — и раздавал какие-то указания успевшим окружить его Гончим. — Отпусти, Юдит, — стараясь говорить спокойно, Эулалия постаралась расцепить пальцы своей спутницы, которая успела до крови расцарапать ей руку и теперь смотрела перед собой широко вытаращенными глазами, словно бы не в силах очнуться от кошмарного сна. — Ну же, отпусти! Все уже кончилось… почти. — Ох, прости, Лали, прости! Мне так жаль, — Юдит наконец все-таки отпустила ее запястье, принявшись озираться по сторонам: — Вот только что… что это было? Словно вся земля затряслась. У меня в ушах как вода стоит! — Магия. Сильная и темная. Но собор устоял, значит, нам больше нечего бояться, — успокоила ее Эулалия. «Кроме паники и давки», — подумала она, но пугать Юдит конечно не стала. Вместо этого указала в сторону еще одной группы Гончих неподалеку: — Ступай к ним и скажи, что ты из свиты кардинала Фиенна — они тебя выведут отсюда и отправят домой. — А ты? — Я еще могу быть нужна его высокопросвященству, — возразила Эулалия. Но тут над бурным морем метавшейся в страхе толпы раздался голос самого кардинала: — Стойте, добрые почитатели Троих! Разве пристало нам, находящимся в святом месте, страшиться темных сил? Помолимся же вместе, а Двое и Создатель защитят нас от любого зла! — и сам Габриэль, сложив руки на груди, опустился на колени. И стоял он как раз на возвышении подле алтаря. Так что прихожанам была не столько слышна речь, но и хорошо виден сам кардинал — смиренно отдавший себя под защиту небес, а не спешивший проложить себе дорогу к выходу с помощью своих земных защитников в черных мундирах. И то ли так сильно подействовал пример Габриэля, то ли, и впрямь, вера в возможность божественного чуда была сильна в душах мидландцев — но прихожане, как завороженные, последовали за кардиналом, один за другим падая на колени и начиная шептать молитвы. Эулалия же, хоть и определено собираясь сохранить в сердце очередное подтверждение того, с каким незаурядным человеком ее свела судьба, не оставила своей теперешней цели. Повторив наставления для растерянной Юдит, она напоследок ободряюще улыбнулась спутнице и принялась пробираться меж скамей и коленопреклоненных людей в проходах. Ловила на себе удивленные и возмущенные взгляды, за что-то зацепила и порвала дорогое невеннское кружево на платье — но все-таки сумела проскользнуть поближе к алтарю. Хотя кроме Рихо Эулалия и не знала никого из церковного воинства лично, охранявшие кардинала Гончие, похоже, были прекрасно осведомлены обо всех его приближенных, так что убеждать их пропустить ее к Габриэлю не пришлось. Он сам, хоть и не мог прерывать молитву, явно заметил Эулалию. Она несколько успокоилась и принялась терпеливо дожидаться его. А кардинал, между тем, окончил краткую молитву и принялся внушать прихожанам, что небеса, несомненно, услышали своих верных слуг. Следовательно, им ничего не угрожало, и потому он призвал всех выйти наружу «соблюдая приличную в священном месте степенность». Эулалия почти ждала после этого аплодисментов — настолько происходящее сейчас неожиданно претворилось из грозившего катастрофой хаоса в триумф не столько Церкви Троих, сколько лично Габриэля Фиенна. И пусть бить в ладоши никто не стал — мидландская публика была для этого скорее даже не излишне благочестива, а просто недостаточно темпераментна — настроение, витавшее в пахнущем дымом каменной пылью соборе, все равно казалось теперь очевидным. — Рад, что ты осталась невредима, — когда большинство горожан уже успели покинуть храм, а оставшиеся дожидались своей очереди у входа, Габриэль спустился по ступеням к Эулалии. — А Юдит?.. — Немного напугана, но с ней все в порядке. Я отослала ее домой с воинами Церкви. — Очень хорошо. Но и тебе стоило бы присоединиться к ней — не нужно было так рисковать. — Нет! Тот взрыв — это ведь магия. Я должна вас защитить, ваше высокопреосвященство, — запротестовала Эулалия — и сама смутилась своей горячности, только вот как бы смогла сдержаться?.. Однако Габриэль посмотрел на нее в ответ безо всякой насмешки или даже снисходительности — напротив, с очевидной приязнью, которая заставила Эулалию смешаться еще больше. — Хотел бы я, чтобы было наоборот, — покачал головой Габриэль — вроде бы шутливо, вот только Эулалия с изумлением уловила в словах оттенок горечи. — Впрочем, это конечно же не отменяет моей благодарности… Но, думаю, нам тоже нужно выбираться наружу — хотя бы увидим, что именно там произошло. Посмотреть, как оказалось, действительно было на что. Покинув храм, они оказались на площади, плотно запруженной народом. Даже Гончим с их грозной репутацией пришлось потрудиться, чтобы заставить толпу дать дорогу кардиналу со свитой. Несмотря на недавнее восхищение выдержкой Габриэля, сейчас эрбуржских горожан уже куда больше волновало нечто иное — очередное впечатляющее зрелище, на которые в столице в последнее время был богатый урожай. Здание Академии Света располагалось едва ли в квартале от собора Святой Бригитты. Отсюда было прекрасно видно, как теперь как раз над этим местом вздымались гигантские языки черного пламени — по ощущениям высотой как в еще несколько этажей над кровлей Академии. — Ох, милость Создателева! — выдохнула Эулалия. Над бывшей обителью имперских магов с жутким гулом взвился новый водоворот огня — на этот раз глубокого синего цвета. Толпа снова заволновалась, послышалась ругань и возгласы, а самые часть ее уже бросилась в переулки и подворотни — отдавливая чужие ноги и позабыв про всякое уважение к высшим сословиям или галантность к дамам. Эулалия же не успела ничего предпринять, прежде чем сам его высокопреоосящество кардинал Габриэль Фиенн обхватил ее за плечи и утянул к ближайшей стене, заслонив от бегущих мидландцев. Эулалия вдруг очутилась в совершенно непочтительной близости от духовного лица. И человека, которым совсем недавно так восхищалась — конечно же, в самом возвышенном смысле. Вот только нынешнюю ситуацию сложно было назвать особенно возвышенной. Получилось, что Эулалия стояла теперь к своему спутнику почти вплотную и отчетливо чувствовала тепло его тела. Чужая близость для нее многие годы обещала лишь неизбежные боль и унижение, заставляя сжиматься в комок и застывать, словно закаменев, однако же в этот раз ощущения были иными. Рядом оказался не кто-то, а Габриэль — и она никак не могла ожидать от него ничего дурного. Правда, и это было еще не все: Эулалия не просто не боялась его, она еще и… вовсе не хотела, чтобы он отдалялся? С трудом владея собой, она все-таки подняла взгляд и сразу подумала, что они с Габриэлем, похоже, практически одного роста. Их лица замерли совсем рядом и Эулалия могла разглядеть каждую ресничку, окружавшую его поразительные глаза — очень светлые, но при этом отнюдь не казавшиеся блеклыми и тусклыми. Ей внезапно представилось, что небо над самыми высокими и снежно-чистыми вершинами Иррейских гор должно иметь как раз такой оттенок. А Габриэль видимо понял ее оцепенение по-своему и слегка свел светлые брови: — Я не сделал тебе больно? Прости, это все старые привычки — тело до сих пор реагирует быстрее, чем разум… Но, кажется, — он обернулся и посмотрел между затылков Гончих, уже успевших расположиться вокруг них двоих полукольцом, — эта дрянь не такая же и мощная. Дальше оно не пойдет. Хотя тем, кто был в Академии, не позавидуешь. «Надеюсь, ковенское кубло там и зажарилось», — с неожиданной яростью подумала Эулалия — присутствие Габриэля определенно придавало ей смелости. А вслух сказала: — Боли? Нисколько. Вы были крайне аккуратны и… профессиональны, — и вдруг добавила: — И, кажется, ваше желание, сбылось очень быстро. Может, потому что вы высказали его в святом месте? — о, Трое, неужели она стала так бесстыдна? Но, пусть — даже если завтра он сам отправит ее в подвалы Черной Крепости! — Желание? — его бледные обычно щеки тронул румянец, а дыхание заметно потяжелело. — Вы — теперь мой защитник, и это я в свой черед должна благодарить вас, — терять было уже абсолютно нечего, и Эулалия положила ладонь на его предплечье — вполне готовая к суровому увещевания, а то и окрику. Вот только безупречный кардинал Фиенн вовсе не казался готовым проявить строгость. Он со странным, смутным — Эулалия не смела трактовать это в свою пользу — выражением смотрел на смуглость ее пальцев рядом с пурпуром своих одежд. А потом положил свою руку Эулалии на плечо, и… Их и без того сомнительное уединение было прервано громкими — и не то что сильно благочестивыми — выкриками воинов Церкви, явно пытавшихся оттеснить кого-то, упорно рвавшегося сейчас сквозь их строй. — И снова — прости, — Габриэль — нет, ей же не могло почудиться! — на мгновение склонился к руке Эулалии, невесомо коснувшись пальцев губами. И повернулся к ней спиной, громко приказывая Гончим расступиться. Эулалия же как никогда готова была понять придворных дам, оседавших в обмороке от переизбытка чувств.