Глава 38. Кто враг твой?

Настал тот час, когда Габриэль Фиенн оказался искренне благодарен Карлу Вельфу. Потому что, честное слово, лучшего средства от внезапно ударившей в голову восторженной дури (и позорного стояка в штанах), чем перекошенная физиономия этого начинающего изувера трудно было придумать. Сам Карл, между тем, похоже крайне жаждал кардинальского внимания. Во всяком случае — достаточно, чтобы науськать своих гвардейцев на церковное воинство. Мидландцы в алом с золотом грозно надвигались на несколько менее эффектный, но вполне внушительный строй в черном, пока Эдмон Денгоф, чье лицо цветом гармонировало с облачением его подчиненных, самозабвенно орал на средних лет и роста, а также предсказуемо эллианской внешности офицера Гончих. Толпа горожан вокруг, кажется, пребывала в растерянности, на что стоит глазеть теперь: на продолжавшую пылать синим пламенем Академию или на намечавшуюся драчку двух столпов трикверианского спокойствия… Да уж, торжество законности новой власти, мира и порядка — определенно удалось! — Господин Денгоф, увы, я не слишком силен в северной генеалогии. И геральдике — тоже. Напомните мне, каков герб вашего почтенного семейства? — Габриэль и сам понимал, что несло его не на шутку — такого, как сегодня он давненько себе не позволял. Однако остановиться уже был не в силах. Может, стоило все-таки серьезно поговорить с Алимой о том, что она клала в свои зелья? Но это позже. А сейчас… — Неужели — такая себе эффектная птица с пышным хвостом? Во славу Троих ежедневно славящая рассвет? Если так — я поражен глубоким символизмом этого благородного изображения. — А?! — выражение полнейшего недоумения на кукольно-прилизанной физиономии Денгофа дорогого стоило. А понимающее хмыканье того самого офицера-эллианца — возможно, еще большего. Но самому Габриэлю нужно было сейчас обратить внимание на главное действующее лицо всей этой комедии: — Ваше величество, вы хотели со мной поговорить? Бегающие глаза Карла Вельфа все-таки сфокусировались на собеседнике, и он рявкнул: — Да, разумеется! Но только у меня во дворце, наедине, а не среди этой черни. Последуйте за мной в экипаж! — Я всегда к вашим услугам, ваше величество, но такая честь… чрезмерна, прошу меня простить. К тому же, думаю, императрица ждет вас — и будет рада как можно раньше узнать, что вы счастливо избежали опасности. Я же охотно отправлюсь во дворец в своей карте, если вы позволите. — А, Луиза, — довольно вяло откликнулся Карл — словно только сейчас вспомнил о ее существовании. Впрочем, ничего удивительного в этом бы не было — особой нежности внутри монаршей четы Габриэль как-то не замечал. — Ладно, будь по-вашему. Жду у себя в кабинете! — и, по-простецьки махнув рукой на прощание, оставил Габриэля в покое. — Ну и денек, — только пожал плечами тот, улыбнувшись подошедшей Эулалии. — Ваше высокопреосвященство, я… — щеки ее рдели темным цветом, обыкновенным для южанок, а глаза угольями сверкали из-под густых ресниц. Все это выглядело слишком притягательно для того, кто вроде как был теперь не более, чем ходячим покойником. «И духовным лицом, хилый ты распутник, — напомнил себе Габриэль. — В котором несчастная жертва ковенских выродков видит свою защиту, а ты… Ох, помоги мне Создатель! Хотя не уверен, что обращаться к нему в такой щекотливой ситуации разумно». — Эулалия, — он все же не удержался, чтобы не взять ее руку в свои. Ладонь была гладкая и горячая. Интересно, как бы эти пальчики ощущались на… Проклятье, отставить, сученок ты похотливый! — Я думаю, нам есть о чем побеседовать, не так ли? И сам жду этого с нетерпением. Но сначала, увы, меня ждет куда менее приятный разговор. Поедешь со мной в императорский дворец? Или могу отрядить людей, чтобы они проводили тебя до моей резиденции. — С вами, ваше высокопреосвященство, — торопливо кивнула она. И, кажется, отстранилась от него лишь с большим сожалением. Для самого Габриэля поездка с ней в карете оказалась тем еще приключением, не оставившим места для мыслей о том, какую еще засаду мог приготовить ему рыжий узурпатор. Их с Эулалией колени соприкасались, разделенные слоями роскошных материй, а вот взгляды — совершенно беспрепятственно. И Габриэлю стоило немалых усилий отводить свой к окну, а не пожирать им гордую и хрупкую фигурку набожной чародейки. После Шайлы Габриэль не сходился с женщинами на срок дольше, нежели несколько ночей, и не то что ему особенно хотелось обратного. Сначала его поглощало горе, потом — дела службы и семьи. А после он словил проклятие, и собственное тело стало для него источником мучений, а не удовольствий. Так казалось до нынешнего дня, но вот он всерьез поколебал подобную убежденность. Но было еще и другое — та, к кому в нем вспыхнула внезапная страсть. И Габриэль понимал: любые законы совести непреложно утверждали, что он должен уберечь Эулалию от столь неподобающей и обещавшей принести ей в итоге одни страдания связи. Вот только окажется ли тут совесть сильнее его натуры истинного сына древней крови — одного из тех, что привыкли сами устанавливать законы для себя и прочих, без колебаний присваивая желаемое? Несколько лет назад Габриэль был бы уверен в своих убеждениях. Именно они отправили его на службу в церковном воинстве. Заставили строить рискованную карьеру наравне с простыми смертными и отказаться от роли фиоррского наследника, которую, как он догадывался, отец рад был бы отдать ему в обход старшего сына — ведь Тиберий и сам не стремился к власти, предпочитая большим интригам военную стезю. Но сегодня, когда Габриэль уже нарушил столько правил, наступил на горло такому числу принципов, мог ли он быть уверен в себе в остальном? В таких размышлениях прошла для него дорога — а сразу после пришлось возвращаться в зловонное болото мидландского императорского двора. Оставив Эулалию с Гончими и приказав тем глаз с нее не спускать в этих недружелюбных стенах, Габриэль отправился к Вельфу. — Наконец-то! — Карл всплеснул руками и даже слегка приподнялся из-за своего стола — хотя вряд ли они с Габриэлем разминулись надолго. — У меня имеется для вас важное предложение. — С радостью выслушаю его, ваше величество, — покладисто откликнулся Габриэль, а в душе настрожился. Идеи Карла отличались разнообразием, но не привлекательностью. — Я подумал обо всем происходящем в столице в последнее время. И решил вот что — серьезные проблемы требуют соответствующих решений… Смекаете? «Нет, если ты все-таки не решил удавиться самолично». — Немного конкретнее, ваше величество. — Вокруг сплошные опасности! Причем, магические. А кто лучше всего умеет справляться с такими? Правильно, Церковь. И ее доблестное воинство. «Ох, не к добру эти комплименты». — Потому я хочу оказать воинам Церкви честь и доверить им охрану моего императорского величества, а также — вдовствующей императрицы, — победно выдал Карл. — Думаю, Гончие могли бы приступить к этим обязанностям уже в ближайшие дни, тем более что скоро мне предстоит отправиться в Боэнну — на коронацию. Там понадобится особенно надежная охрана. Ну, что скажете на это, а? «Точно — не к добру», — подытожил Габриэль, прежде чем сказать: — Гончие, безусловно, будут польщены высокой оценкой, которую вы дали их работе, ваше величество. Но, увы, я должен сказать, что ваши планы на их счет вряд ли исполнимы. — Это почему еще? — К сожалению, Гончие не занимаются охраной светских лиц. Чтобы сделать воинов Церкви своей стражей, вам бы пришлось принять церковный сан, ваше величество. — Вы еще смеете глумиться надо мной?! — Карл вскочил на ноги, с грохотом отодвигая покачнувшееся кресло в сторону. — После всего, что я для вас сделал! «А не наоборот?» — Успокойтесь, ваше величество, прошу вас! И в мыслях не было, как можно, — состроил озабоченное выражение лица Габриэль. — Я просто наглядно поясняю, почему ваше предложение… натыкается на непреодолимые обстоятельства. Даже я не в силах менять церковные догматы и установления. К тому же, ваша дворцовая гвардия… — Денгоф только юбки задирать скор! — Назначьте другого капитана, ваше величество. — За Денгофа просила императрица. «И как хорошо для нее, что логические цепочки ты выстраивать совершенно не умеешь». — Тогда, разумеется, не смею выступать против ее воли. — Да-а, вы, долгополые, с бабами всегда заодно… А так-то сочувствую вам, кардинал. — Простите, ваше величество? — Что служите такой закостневшей организации. Никакого места для свежей мысли. Вот империя — другое дело. Нужна была ей встряска — я устроил. Нужно оказалось начать войну — начал… «Тебе бы ее закончить с головой на плечах — не думаю, что выйдет. И это без учета, что где-то продолжают бродить беглый консорт и малютка Гретхен. Потому, пожалуй, утрясется все в итоге просто замечательно — в мелкие обломки. Что же — зато встряхнулись так встряхнулись! И вот тогда-то пригодятся Верман, Райер и все те люди, которых собирает господин Брехт… Впрочем, я всего этого все равно уже не увижу». А выслушивать вельфовское «Я, я, я!» пришлось еще с полчаса. Вроде не такая и тяжелая обязанность, но когда Габриэль наконец покидал императорские апартаменты, в висках у него гудело, в голове — намешалась поразительно неудобоваримая каша. Да и та исключительная физическая бодрость, которой отмечался нынешний день, постепенно исчерпалась. Проходя по узкому сумрачному коридору, Габриэль замедлил шаг, пережидая накатившую волну слабости. Вроде бы даже в глазах потемнело — иначе сложно было объяснить, почему человек, появившийся перед ним в коридоре, показался ему словно бы соткавшимся из воздуха. Впрочем, если к кому-то при мидландском дворе и стоило бы применить эпитет «бестелесный» это и был бы Хорст Фибих. Невысокий, вечно несколько ссутуленный, с постной физиономией и бесцветными остатками волос — он казался воплощение скуки и посредственности. Если, конечно, не смотреть на серый мундир имперской тайной службы и прилагавшиеся к тому возможности. — Его величество в последнее время, похоже, весьма интересуется делами святой Церкви, — прошелестел Фибих, вперившись в Габриэля рыбьим взглядом. — Как… неожиданно для столь молодого человека. — Возраст не помеха мудрости, — с удовольствием парировал Габриэль. — Как, впрочем, верно и обратное. — Да, вы правы. К примеру, видно, что ваш отец — уже далеко не прежний Лев Фиорры. Должно быть, ему сложно становится поспевать за перипетиями эллианской политики. Он случайно не собирается уступить власть вашему старшему брату? «Тебя бы в эллианскую политику — ты там и трех дней не протянешь». — Об этом можно поинтересоваться разве что у него самого. Я оставил мирские дела. Мой удел теперь — исполнять волю Троих. — Что же, пусть так и будет. И, надеюсь, это будет чаще происходить в стенах соборов или в прочих душеспасительных обителях. А не на военных советах. — Вы имеете в виду, уважаемый господин Фибих… — Сложно не понять, что я имею в виду, ваше высокопреосвященство! Может, в Эллиане кардиналы и командуют армиями, но Мидланд — не Эллиана. Тут мы такого не позволим: церковникам — дела Церкви! — Фибих на удивление раздухарился — даже глазки заблестели. — Какая пылкая речь, браво, — Габриэль пару раз хлопнул в ладоши, и в повисшей мрачной тишине этот звук разнесся не хуже звона соборного колокола. — Вы и вправду хотите поговорить о том, что должна и не должна делать Церковь? Довольно… сомнительное начинание, как ни крути. Я вот неплохо осведомлен, что такие диалоги обычно весьма скоро приводят в Черную Крепость. И там могут продолжаться очень и очень долго — правда, уже без особого удовольствия для начавшего их, — бесстрастно завершил Габриэль, пряча ладони в рукавах своего облачения. Удобный все-таки покрой — никто и не заметит при случае как опять дрожат несчастные пальцы. Но и Фибих теперь что-то не чувствовал себя особенно хорошо: из его рта вырвалось странное подобие птичьего клекота, а потом он выкрикнул с запинкой и чуть ли не подвыаанием в голосе: — Вы!.. Угрожаете мне! Человеку императора. Лицу, наделенному полномочиями! «Надо же, аж перекривило тебя, сморчка. Будешь знать, как тянуть когти к моей семье». — Вовсе нет, — елею в голос добавить никогда не лишне — запасов хватит. — Всего лишь рассуждаю о вере, как и полагается смиренному служителю Троих… Как хорошо, когда каждый рассуждает о том, о чем ему и престало, не так ли, господин Фибих? Тот, кажется, даже не сразу нашелся с ответом — а то и вовсе в какой-то момент дар речи. Хотя последнее было бы пожалуй чересчур сильно для человека, чьи чины точно должны были предполагать привычку к нестандартным ситуациям. Но потом все же прошипел: — Еще увидимся, Фиенн. Еще увидимся, — и заковылял в один из боковых дворцовых отнорков. К немалому, надо сказать, облегчению Габриэля, которому эта милая беседа тоже не доставила никакого удовольствия. Добрался до одной из гостиных для посетителей, где оставил Эулалию с Гончими Габриэль уже весьма вяло передвигая ноги. И встряхнулся только когда увидел, как среди золота и алого бархата местного интерьера, его подопечная вела оживленный диалог ни с кем иным, как с командиром Черной Крепости Гильомом Одаром. Причем разговор, судя по немного смущенной, но все равно сияющей улыбке Эулалии, доставлял ей куда больше радости, чем Габриэлю — недавний с господином всея имперских шпиков. И у Габриэля это вызвало смутное, но вполне ощутимое раздражение — как же быстро Эулалия нашла для себя новый интерес! Да, Одар старше ее десятка на полтора лет, но при этом хорош собой, даже франтоват. Здоров, полон сил, а лутецийцы, к тому же, еще частенько до черта любезные знатоки женских душ… Не так-то сложно и очароваться. — Ваше высокопреосвященство, наконец-то я вас нашел! — громогласно объявил «любезный знаток», поднявшись навстречу, а потом, предусмотрительно загородив его широкой спиной от Эулалии, шепнул: — Садитесь же, на вас лица нет! — и принялся пододвигать кресло. — Вас хоть не зацепило в том дья… злосчастном соборе, а? Может, сбегать за лекарем? Я внизу оставил наших офицеров, там один есть из сведущих в таком. — Нет, Трое миловали. Но не от проектов мидландского монарха, — возможно, стоило устроить Одару внушение за панибратство и почти прозвучавшее богохульство (воистину, в рядах Гончих это какая-то эпидемия), вот только… кресло оказалось уж очень кстати. Да и возможность переброситься парой фраз с кем-то, с кем не нужно было безупречно держать марку — на удивление, тоже. — Ага, ага, понимаю, — закивал Одар, а потом, уже обернувшись к Эулалии, светским тоном продолжил: — А я тут как раз намекнул его высокопреосвященству, что вы очень впечатлены его подвигами в церковном воинстве, госпожа Осорио!.. И не мудрено, конечно же. А вот тут Габриэлю стало по-настоящему стыдно. Это, к слову, случалось с ним даже слишком редко — однако вот теперь, теперь! Одар не только не соблазнял его… воспитанницу, он перед ней Габриэля расхваливал. Попутно прикрывая его же чертову немощь перед дамой. Ибо той, разумеется, должно хотеться видеть рядом галантного кавалера, а не трясущуюся развалину. М-да, вот уж неловкость так неловкость! — Эти «подвиги» взаправду не особенно значительны, — попытался выпутаться Габриэль, с трудом отделываясь от мысли смущенно потупиться. — Я и прослужил-то в рядах Гончих не так долго. — Они — каноничны, — назидательно поднял палец Одар. — Вот увидите, их еще внесут в учебники для курсантов. Но, ваше высокопреосвященство, я бы рад был встретиться с вами просто чтобы обменяться воспоминаниями и поздравить вас с сегодняшним триумфом… Однако вынужден обратиться к вам по более практическому вопросу. — Догадываюсь. Что-то с ташайскими жрицами? — Что?.. Ах, нет — их сторого охраняют, и пока обходится без инцидентов. Правда, есть один момент… Но это можно и позже обсудить, не к спеху. А тут дело более свежее, даже сегодняшнее. — Заинтриговали. Академия? — Возможно, — Одар бросил мимолетный взгляд на Эулалию, но Габриэль сделал такой же быстрый разрешающий знак — и командир Гончих верно понял, что секретов от той сейчас хранить не стоит. И продолжил: — К нам в Крепость сегодня явился некий человек. Сам — с просьбой арестовать его. Но не спешите говорить о местных блаженных, ваше высокопреосвященство!.. Этот занятный гость начал говорить не менее занятные вещи: о заговоре в здешнем Стихийном Ковене и внутри мидландского двора… Но не о том, плоды которого мы уже наблюдаем, о нет. Там кое-что похуже — зеннавийские корни, использование темной магии в мидландских землях, имперская знать, вовлеченная в подобные дела… Вам это ничего не напоминает? — Вьенн, конечно, — Габриэль на лишнее мгновение прикрыл глаза. Снова Шайла — и его месть за нее, принесшая столь неожиданные и богатые плоды. — Именно! Рискну предположить, что вас не особенно удивит следующее обстоятельство: говорить этот человек хочет исключительно с вами. Но есть одна загвоздка — он серьезно ранен. А говорит, что вообще со дня на день умрет — я не успел разобраться, в чем там дело, какие-то магические штуки… Поэтому я и решил не медлить с тем, чтобы вас известить. Габриэль тоже медлить не стал, мгновенно подобравшись: — Пошлите одного из своих людей в архиепископскую резиденцию — за моей целительницей, Алимой. Возможно, она разберется, что там такое с этим типом, опыт у нее богатый… И едем в Черную Крепость — подробности сможем обсудить по дороге. Очень кстати — потому что вот откровенного разговора с Эулалией Габриэль бы точно не выдержал. *** Адриан Фиенн всегда знал, что есть время получать подарки судьбы — но наступает и то, которое обязует за них расплачиваться. Вероятно, стоило считать, что теперь его догнало второе. За стенами этого просторного кабинета с окнами на фиоррскую гавань, главу рода Фиеннов одни проклинали, как нерешительного союзника или вовсе предателя, а другие — как авантюриста, втягивавшего Эллиану в первую за столетия большую и открытую войну. Но все это как раз задевало Адриана очень мало. В конце концов, эта же публика станет рукоплескать ему снова, когда в войне наметится благоприятный поворот — и снова проклянет, когда удача вздумает улыбнуться мидландцам. По кругу, по кругу. Хорошо одно: все это скопище может орать сколь угодно долго и громко, но на самом деле ничего не решает. Однако было и другое. Джина, дети, жена. Стоило бы уточнить — бывшая жена. Семья, которая всегда была для него самым ценным сокровищем из богатств Фиорры. И причиняла удивительно много как счастья, так и боли. И его враг оказался достаточно хорош, чтобы ударить именно в это место. А он сам — слишком беспечен, чтобы не защитить своих близких под замком. Глупая эллианская вольница: мы не закрываем границы, мы не преследуем еретиков, мы не держим женщин под замком. Мы безмерно открыты — как обвешанная золотом шлюха с титьками наружу в темной подворотне, правду сказал чертов Каэтан Брехт!.. Которому, к слову, Адриан умудрился кое-что пообещать, прежде чем тот отбыл на просторы своей пылающей земли. «Если именно вы найдете Джину — живой, — бросил Адриан тогда, не скрывая чувств, но в действительности — вполне рассчетливо, — то со временем сможете попросить у меня что угодно, господин Брехт. Все, слышите? Вы мне желание — я вам его исполнение. А я, конечно, не сам Создатель во плоти, но мои возможности куда как широки». «Вы же понимаете, господин Фиенн, — Брехт ответил ему обычной кривой, но по-своему обаятельной улыбкой, — что я этих слов не забуду». И Адриан с удовольствием ответил: «Я на это надеюсь. Любой, кто не идиот — запомнил бы. А я все же рассчитываю, что глава тайной службы моего главного союзника — далеко не идиот». Крючок был заброшен, а вот кто на него попался — могло казаться неочевидным. Но в любом случае, момент оказался приятным — возможно, единственным такого рода среди всего, что происходило за несколько недель… Стук в дверь — и Адриан увидел перед собой старого-доброго (и весьма пристыженного в последнее время) начальника эдетанской стражи, Хосе Касадо. — Посетительница пришла, господин Фиенн, — сообщил тот. — Чародейка Нима. — Прекрасно, Хосе. Пусть явится сюда. — Мне остаться в кабинете? — Нет, с чего бы? — Но, — Хосе явно выглядел встревоженным, — боевая магичка здесь, наедине с вами! К тому же, ее отношения с командиром «Рассветных Колосьев»… — Не мешают ей оставаться у меня на службе, черт возьми! Может, мы на нее еще ошейник, как в султанате, присобачим? Хорошенькое же начало — собираемся даровать магам землю и права, а сами шарахаемся от них, как от бешеных лисиц?! Иди, приведи ее, Хосе — и без глупостей. Верный страж посмотрел в ответ посмотрел на Адриана с трудночитаемым выражением на лице, но потом кивнул и отправился за Нимой. Когда та появилась в кабинете, для Адриана стало очевидным — не ему одному последние недели дались тяжело. Обычно его развитое чувство прекрасного всегда радовало сочетание ее нежной красоты с тем брутальным обмундированием и прическами, которые Нима предпочитала. Но сегодня он замечал лишь то, как отчаянная дочь далеких островов осунулась и поникла — будто бы перед Адрианом стоял призрак ее самой, поглощенный вечной потусторонней печалью. — Нима, — мягко произнес Адриан, когда она безмолвно опустилась в кресло перед его столом. — Мне жаль, что я отвлек тебя от… чего бы то ни было. Но вышло так, что это оказалось необходимо. — Нет, господин Фиенн, — она на него подняла свои прекрасные светло-серые глаза, чей взгляд из-за необычного разреза всегда казался Адриану особенно пленительным. — Я благодарна вам за ваш вызов. Я должна была сама попросить вас об аудиенции, но все медлила. В какой-то мере ей удалось Адриана удивить — но о сути такой встречи он с большой вероятностью мог догадаться. И, вероятно, желания Нимы вполне могли сейчас сыграть ему на руку. — Что же, тогда, думаю, ты можешь высказаться первой. А там узнаем, повлияет ли это на наше дальнейшее обсуждение. — Наверняка, господин Фиенн. Я должна повиниться перед вами. На мгновение его захлестнул ужас — неужели и она тоже? Девочка, которую он вытащил с корабля бахмийских пиратов, которую выхаживал собственными руками?.. Предала, как и мать его детей? Но нет, это было бы просто бредом! И потом, учитывая строгость обычаев ее народа, речь могла идти вообще о самой малейшей формальной чепухе. — Смелее же, Нима. Говори. — Я скрыла от вас одну вещь. Я посчитала, что вам будет приятнее узнать ее не от меня. Да и не хотела лезть в чужое… В личное. Но потом… О, все духи десяти небес! — она вдруг закрыла лицо своими белыми ладонями с длинными изящными пальцами. Похоже, заплакала — совершенно беззвучно и даже не вздрагивая не единой жилкой. Адриан не знал, что он узнает через пару мгновений: может, ту самую чепуху или нечто вправду жуткое и даже непростительное. Но он понимал одно: ему совершенно невыносимо было смотреть, как эта маленькая госпожа-островитянка, обычно совершенно железная и успевшая без того пережить все муки преисподней, так терзается у него на глазах. «У тебя мягкое сердце, Адриан, — вспомнил он слова другой женщины, произнесенные много лет назад. — Железные когти, ядовитое жало, но сердце — мягкое. Такой ты зверь». Что же — да будет так! Вздохнув, он поднялся из-за стола, и тихо встал у Нимы за спиной. Разрешения не спрашивал, но и знал: она позволила бы это кроме него разве что паре людей на всем свете. — Расскажи мне, — шепнул он, положив одну руку Ниме на плечо, а пальцами другой легко касаясь ее виска. — Что бы это ни было — иначе ты не избавишься от этого груза. — О, господин Фиенн, — ответила она едва ли громче, а потом совсем по-детски всхлипнула. Возможно, этот момент и подсказал ему следующие слова — пооизнесенные уже куда менее серьезным тоном, несмотря на их горькое содержание: — Недавно я узнал, что мой малолетний сын решил тайком от меня героически убиться на войне, на которую я и без того отправил старшего. А сделал это младшенький, потому что придумал себе, паршивец, эдакое искупление кровью. Ибо прежде заманил мою любимую женщину в ловушку к ее похитителям — по наущению своей любезной маменьки, которая до недавних пор, к несчастью, являлась моей законной супругой!.. Но от всего этого меня пока удар не хватил — глядишь, и от твоих вестей не разберет. — Ох… — плечо Нимы дрогнуло под пальцами Адриана, и она повернула к нему заплаканное лицо: — Речь ведь об Эмиле, верно? Надеюсь, вы успели его остановить? — О ком же еще! Его поймал за шиворот наш незаменимый Ластра, пришлось выдать тому внеочередное денежное поощрение. Зато я записал пару человек из Пестрых Щитов в наставники к моему шустрому сыночку. Пусть покажут ему, что такое настоящая солдатская муштра, а не те танцы, что были у него раньше с учителем фехтования. Глядишь — через недельку взвоет и с радостью вернется за книжки. — У вас на все находится план, господин Фиенн… Однако то, что я хотела сообщить вам, тоже связано с госпожой Нуцци. — Да? Ну же, Нима! — Когда вы просили меня осмотреть ее, после покушения. Еще тогда я поняла, что она в положении. Мне нужно было передать это вам, нужно! Но я подумала, что она захочет сообщить сама — обрадовать вас. — Бездна и все ее демоны, — рычание в голосе прорвалось само, и Адриан отступил на шаг, не желая пугать свою ни в чем не повинную собеседницу. — Значит, эти выблядки забрали у меня не только Джину, но и моего ребенка. — Детей. Я… видела тогда, что она ждала близнецов. Простите, господин Фиенн! — Нима поднялась со своего места и, кажется, собралась броситься на пол, распростершись там лицом вниз — вымаливать прощение по обычаю своего народа. Но Адриан удержал ее, ухватив за плечи: — Нима. Посмотри на меня — твоей вины здесь нет, слышишь? Это не вина и не ошибка — всего лишь стечение обстоятельств. А те, кто вправду винны — и вправду предали, свое заплатят, — он отчаянно сдерживался, чтобы не заскрипеть зубами. — О, они станут платить всерьез! Так, что позавидуют грешникам в худшей яме ада. — И все же, мне не простить себя, господин Фиенн, — Нима устало покачала головой. — Я знаю, как вы любите всех своих детей… А мой отец оставил мне лишь метку сгинувшего рода и своих врагов! — с неожиданной яростью добавила она. — Он оставил тебе свою страну. Ее память, — серьезно возразил Адриан. — Он хотел, чтобы та жила в тебе — вовсе не так уж мало. — Это ничего не изменило. Той страны больше нет. А что от нее осталось — так изуродовано, что лучше бы ему окончательно стать прахом и пеплом. — Это не правда, Нима. Порой все мы перестаем верить в справедливость на земле, но это напрасно. Согласен, ждать иногда приходится невыносимо долго — и дожидаются не все. Но час возмездия обязательно приходит — иначе наш мир давно превратился бы в место торжества зла и уродства похуже Бездны, а он все же далеко не таков. Час Мидланда уже пробил, хотя ясно это пока далеко не всем. Придет час и для Зеннавии, и, — он сжал ее предплечья чуть сильнее, — даже для Таргая, пусть пока это кажется сном. — Вы — добрый человек, господин Фиенн. Не знаю, верите ли вы всерьез в то, что говорите — я вот видела слишком много тьмы и горя, чтобы поверить… Но я принесла вам дурные вести, а вы принимаетесь меня утешать, пусть вам и больно самому. Другой правитель захотел бы снять мне голову. Правда, — она явно вновь собралась с силами — смотрела теперь прямо и жестко, — вряд ли бы у него вышло. — Я разумный человек, — улыбнулся Адриан, тоже меняя тон. — Я достаточно хорошо образован и имею довольно опыта, чтобы знать: те, кому служат исключительно из страха или жадности, рано или поздно неизбежно проигрывают. А я вот проигрывать не собираюсь. Потому и не стану никогда обращаться со своим окружением хуже, чем позволил бы обходиться со мной. Я разочаровал тебя таким подходом? — Нисколько, господин Фиенн. И все-таки я пришла просить вас отпустить меня со службы. Не потому что она сделалась мне в тягость, а… — Потому что ты считаешь себя нужной в другом месте? — Вы догадались, господин Фиенн. Я понимаю, что вы не можете послать корабли к Фаэрне. Хотя мне и не так легко с этим смириться… Но я все еще могу отправиться туда сама. — И для этого тебе вовсе не понадобится оставлять службу у меня, — Адриан быстро подошел к своему столу и открыл шкатулку в виде оправленной в золото причудливой формы розоватой раковины, чтобы выложить на бежевое сукно небольшой плоский предмет. — Подойди сюда и взгляни. Нима действительно встала рядом с ним, уставившись на маленькое плоское нечто. — Возьми в руки, — приказал Адриан. — Это безопасно — магии в нем нет, ты сама должна чувствовать. С легкой заминкой Нима взяла прямоугольное подобие игральной карты: матово-черное и из материала куда прочнее картона, правда не особенно тяжелее или толще. И без рисунков — кроме трех пересекавшихся в центре узких бороздок. — Это не металл… — И не дерево или фарфор, — подхватил Адриан. — Этот материал вообще не используется многие столетия, поэтому встретить его случайно очень сложно. — Но это?.. — Ключ. От одних очень старых дверей — и возможно от спасения Фаэрны. И я научу тебя им пользоваться — так что ты сможешь добраться к Ианту и его людям не с пустыми руками. *** Впереди шли Ислейв и Ниверт — как наибольшая сила в их отряде. Сарду и Сандрин оставалась прикрывать их сзади и добивать тех, кто ускользнул от ударов двух боевых магов — таких должно было оставаться немного. Вот намерение Ислейва взять с собой юную Хельму Сарду не особенно понравилось — но решал тут не он. Да и все-таки юная хаддарка тоже обладала магическими способностями, значит, от нее при случае мог быть толк. Ислейв сразу заявил, что аккуратничать они не станут: пройдут огненным шквалом, как можно стремительней, чтобы их визави не успели опомниться и организовать оборону. И щадить не станут никого — они тут не имперское правосудие осуществляют, а освобождают Альбрехта!.. Ну и ее величество, разумеется. План Сарду показался неплохим в целом, спорным в деталях — но вмешиваться он, как обычно, не стал. Если за кого-то и переживал в предстоящей заварушке — разве что за госпожу Мюрай, считая себя безусловно ей должным. Но как раз за ней он вполне мог присмотреть сам, в остальном же — его, пожалуй, устроил бы любой вариант развития событий. Он наблюдал — и готов был ко многому, если не ко всему. Заброшенный хутор, где обосновались местные разбойники (а если верить рассказам окрестных крестьян — еще и демонопоклонники, людоеды и оборотни), в летней предутренней хмари выглядел довольно зловеще и вполне мог хранить за оградой очень нехорошие сюрпризы. Разве что вот развешанные на кольях тына коровьи черепа, выкрашенные отчего-то красной краской, Сарда скорее посмешили. «Еще бы рога им позолотили, декораторы хреновы!», — фыркнул он себе под нос. И подумал, что мидландские заяристые мундиры смотрятся взаправду-то не более грозно, чем эти скотские побрякушки. Увы, грозным оставалось то, что за этими мундирами стояло. Пока что. А через несколько мгновений все завертелось очень бодро — и даже, смешно сказать, фактически согласно немудреному плану Ньяла. Что же, силы действительно оказались слишком неравны — и в пользу нападавших. Караул обитатели хутора выставлять то ли не подумали, то ли он безмятежно дрых после той грандиозной попойки, следы которой очень скоро стали попадаться на пути. Зеленое пламя Ислейва, а также белые молнии и еще с полдесятка разных весьма взрывного характера заклятий Ниверта действительно неслись вперед пламенеющим штормом: местный кровожадный сброд помирал, видимо, так же, как и жил — с огоньком и громко. Сандрин наверняка экономила силы, но всякий выбранный ею противник отдавал черту душу быстро и неизбежно. Даже самому Сарду нашлась кое-какая работенка: гордиться было нечем, но и скучать не приходилось. А Хельма послушно держалась за их спинами, не паникуя и не путаясь под ногами — что в ее случае тоже определенно заслуживало похвалы. Вонь паленого мяса, крови и свежего дерьма, правда стояла феерическая — наверное, единственный недостаток того, чтобы идти в бой рядом с магами. Даже привычного к боевой обстановки Сарда к концу едва ли занявшей с десяток минут горячей прогулки слегка подташнивало. А Хельму и вовсе бурно и шумно вывернуло под углом ближайшего сарая, как только абсолютное большинство их визави отправилось в мир иной, и вся на удивление успешная сегодня Ислейвова команда смогла немного перевести. — Это нормально, — кивнул Сард девчонке, протянув ей фляжку с водой и платок из кармана. — Попей, утрись, меня можно не стесняться — сам был такой же. — А… Б-благодарю, — жадно набросилась на воду Хельма и, чуть отдышавшись, спросила: — Но как вы… держитесь? — Привык. А может — с возрастом нюх похерился. Бес его, на самом деле, зна… Их милую беседу прервал жуткий вопль — и голос принадлежал явно Ислейву. Крик раздался из большого амбара, в который, предварительно вроде бы перебив всю компанию, расположившуюся у входа, их предводитель завернул в компании Ниверта. Сила — вроде бы как бы — вполне достаточная, чтобы остальные остались сторожить снаружи, но… «Эх, традиционно — главные вкусности на десерт», — подумал Сард перебрасываясь быстрым взглядом с Сандрин. — Здесь уже все равно все дохлые — мы все обошли! — оскалилась та. — Идем вместе! Сарду дополнительных приглашений не требовалось — убедившись, что Хельма очухалась и не отбилась, он бросился следом. Ароматы тут витали, к слову, ничуть не лучше, нежели снаружи: снова кровь и… подтухшая убоина? Ну, ничего поразительного — идти-то им пришлось сквозь коридор из развешанных по обеим сторонам разномастных шматков мяса. Хельма за спиной буквально захрипела, Сард не оборачиваясь, бросил: — Дыхание задержи — скоро куда-то же выйдем! И не глазей, смотри вперед, — добавил он, когда наткнулся взглядом на ногу, обрубленную ниже колена — понятное дело, что не свиную и не коровью. Утешало одно: никаких криков и звуков драки впереди не слышалось. А в то, что в этой глуши окопался некто, способный уложить Ньяла и Ниверта парой ударов, Сард все же не верил — ну, разве что все невезение мира в этот день внезапно сосредоточилось на их скромных особах. Но, стоило им выбраться из пресловутого «туннеля плоти», как Сард все же оказался не готов к ожидавшим их впечатлениям. Потому что увидеть императрицу Маргарет Вельф, привязанной к здоровенной деревянной конструкции, с разведенными руками и ногами; в пышном венке из привядших белых роз на голове; с отрезанными грудями и начисто выпотрошенным чревом — все это точно не входило в порядок обычных и удобоворимых вещей. Даже для офицера «Рассветных Колосьев» и пленника в чужой ненавистной стране, которую эта императрица до недавнего возглавляла — не входило. Ислейва Сард заметил лишь некоторое время спустя: тот сидел прямо на полу, держа в объятиях принца-консорта. Как ни странно: живого и даже с виду практически невредимого. Только с остекленевшим взглядом и свисавшей изо рта длинной и блестящей ниткой слюны. Ниверт просто застыл столбом поблизости, скрестив руки на груди и водя по сторонам дико вытаращенными глазами — и, право, Сарду сейчас точно не пришло бы в голову обвинять того в непрофессионализме. Сандрин не издала не звука и не подошла к Ислейву с его драгоценной ношей — но обняла за плечи начавшую тонко подвывать Хельму и начала что-то очень тихо шептать той на ухо. А Сард стоял посреди зловонного амбара, ощущая, как уходило первое потрясение, однако не чувствуя в общем-то больше ничего. Ни злорадства, ни скорби. «Как бы я хотел, — вдруг подумал он, — за шкирку притащить в это бесово гноище всех тех, кто так до сих пор и не понял с кем — и с чем — мы воюем». Что же — Сард действительно всегда считал себя крайне прагматичным человеком.