Первый шаг к сомнению (дополнительные сцены 1 сезон 7 серия)

Лежа в тишине госпиталя, Саурон, скрывающийся под маской Халбранда, оказался в непростой ситуации. Окруженный эльфийскими целителями, он чувствовал, как ограничения человеческой плоти становились его повседневной реальностью. Он осознавал, что не может позволить себе проявить свою силу и исцелиться, не рискуя быть разоблаченным. Это вынуждало его терпеть боль, которая не только сковывала его тело, но и туманила разум. В этих стенах он внезапно оказался пленником собственного обмана. Эта боль напомнила ту, что он испытывал тысячи лет назад, когда Адар обратил его собственную корону против него. Человеческая боль? Она — ничто по сравнению с тем, когда его тело было почти полностью уничтожено. Та агония на грани реальности и распада погрузила его дух, непреклонный и вечный, в бесформенную пустоту. Даже там, в почти полной утрате тела, он продолжал ощущать, как его сущность разрывается на части. Сейчас страдание воспринималось осознанным — оно было предельно физическим, от раны на голове до тупой боли в лёгких. Люди сжимают челюсти, сдерживают крики, как будто от этого и зависит их жизнь. Им кажется, что эта боль имеет значение. Саурон знал, что это не так. Это тело, пусть и созданное для обмана, было для него не чем иным, как инструментом — жалким сосудом для его истинной сути. Но он должен был это выносить. Ради своей игры, ради своей победы. Тем не менее эльфийские ритуалы исцеления давались ему очень тяжело. Каждый полдень в его палате появлялись три целителя, одетых в лёгкие балахоны с вышитыми рунами из золота и серебра. Один из них — мастер Айритан, был известен своими способностями очищать раны даже у «погибших от тени» — пострадавших от орудий Моргота. Он обладает тем редким даром, когда магия переплетается с музыкой, способной проникать в тело и душу. Каждый раз Айритан касался чаши с водой и начинал тихо петь на синдарине глубоким и чистым голосом. Его помощники подхватывали ритм, и песня превращалась в магическое плетение. В этот момент сияние в комнате усиливается и заполнял все пространство. Когда волна света касалась Саурона, он не мог скрыть своего дискомфорта: внутри него будто оживала буря — светлая магия вступала в конфликт с его истинной природой. На третий день этой процедуры, когда болезненные ощущения достигли максимума, Саурон не сдержался. Он «нечеловечески» вздрогнул, и его маска Халбранда на долю секунды ослабела. Эхо эльфийской песни обнажило его темный облик: цвет глаз подобен пламени, а зрачки неестественной вертикальной формы. Даже контур его тела на мгновение стал больше и грубее, как будто прикрывая тень гиганта, которую он пытался удержать. Песнь Айритана оборвалась — музыкальная магия натолкнулась на нечто чуждое, что не принадлежащее этому миру. Помощники также умолкли и выжидательно смотрели на него. Айритан склонился над человеком и немигающим взглядом изучал его лицо. Но вместо змеиных зрачков он встретил взгляд зеленых глаз, наполненный болью и усталостью. — Простите… Это… слишком тяжело… Я… мне нужно немного воздуха… — едва успел сказать человек и отключился. За тысячи лет практики Айритан впервые встретился с подобной преградой, поэтому сразу решил рассказать об этом леди Галадриэль. Однако она не была удивлена этим новостям. — Он много страдал в плену у союзников Моргота. Тьма оставила глубокий отпечаток на его душе, но несмотря на это, он заслуживает исцеления, — сказала она, глядя с надеждой на целителя. *** После окончания эльфийской пытки, именуемой «ритуалом исцеления», Саурон наконец остался один. Мысленно он усмехнулся: эльфы, что сейчас пытаются «спасти» Халбранда, понятия не имеют, что под этой оболочкой. Что тот, чей вид вызывал их жалость, был тем, кто прошёл сквозь огонь и первородную тьму мира. Они лечили его тело, не подозревая, что его дух уже был восстановлен — не их магией, а собственной волей. Но сейчас он ненавидел своё состояние. Быть заключённым в подобие человека — оскорбительно для одного из Майар. И эти мелкие боли — тупая пульсация в его ранах, эта проклятая слабость — они были постоянным напоминанием о том, насколько несовершенен он был сейчас. Но пока его раны не заживут и план не будет окончательно определён, он вынужден терпеть — терпеть и учиться, принимая уязвимости человеческой жизни, которые он так страстно хотел исправить. *** Дни Галадриэль были наполнены заботами и трудами. Каждое утро начиналось с обязательных встреч с лордом Келебримбором и его кузнецами. Она не могла позволить себе расслабиться или отдохнуть, ведь тогда мысли снова и снова возвращались к Халбранду. Она часто ловила себя на том, что беспокойно размышляет о его прошлом, истинных мотивах и о его роли в ее собственной жизни. Каждый вечер, когда пурпурные и золотые оттенки заката заполняли небо, она возвращалась в госпиталь. Видеть его, слышать его голос, наблюдать за его медленным выздоровлением — всё это стало частью ее жизни. И пусть её чувства к нему оставались для всех под покровом тайны, она не могла отрицать связь, которая была между ними. Очередным вечером, когда сумерки уже поглощали остатки дневного света, Галадриэль пришла в госпиталь. — Ты всегда приходишь с наступлением ночи, — хрипло произнес он, слегка повернув голову, чтобы встретиться глазами с ней. — Ночь приносит покой, — ответила она с легкой улыбкой. — Как и ты. — Послушай, мастер Айритан сказал, что не все идет гладко с твои восстановлением, — сказала она, присев на стул рядом с его постелью. — Все эти травы, песни… Почему они не помогают? Эльфийская магия… всегда казалась чем-то всемогущим, — ответил он, переводя дыхание. — Иногда наше мастерство бессильно, когда дух человека не хочет бороться, — сказала Галадриэль, вглядываясь в его бледное лицо. — Ты должен позволить мастеру Айритану продолжить. — Галадриэль, прошу… Не проси меня терпеть это. Я так устал… Есть вещи, которые я не могу вспоминать, — ответил он, обессиленно закрывая глаза. — Я не могу тебя заставить, но я хочу помочь, — сказала она с волнением в голосе. — И ты можешь помочь. Помнишь, в самом начале нашего пути в горах? Твой голос спас меня, вернул из мрака. — Я пела, чтобы успокоить себя, это не было целительством, — ответила Галадриэль и покраснела, вспоминая ту ночь, полную безысходности и отчаяния. — Это было… мимолетное решение. — Мимолетное? Твой голос был… не просто звуком. Он проник сквозь тьму, подобно свету маяка. Он удержал меня здесь, в этом мире, — сказал Халбранд, пристально глядя ей в глаза, — Спой для меня… снова. Галадриэль встала и подошла к окну. Минуту она стояла молча, думая над его словами. Затем повернулась и сказала с волнением в голосе: — Ты просишь невозможного… Но если я это сделаю, ты должен пообещать мне… что больше не уйдешь туда, где я не смогу тебя найти. — Я обещаю тебе, Галадриэль. Где бы я ни оказался, ты всегда найдешь меня, — ответил Халбранд, выдерживая ее пронзительный взгляд. Сделав глубоких вдох, она подошла к его постели и присела с краю. Потом одной рукой накрыла его глаза, а вторую положила ему на грудь. Её голос — мягкий, как первый свет зари, тёплый и глубокий, он совсем не был похож на ее обычный. Это не была магия в том понимании, которое Саурон знал. Это было нечто большее — то, чего он никогда не мог ни понять, ни поглотить. Вечерний свет сквозь деревья тихо льётся, Словно слёзы звёзд, что с неба падают, Тени в лесу, как мечты, не отзовутся, Но в сердце своём я твой образ храню. Где же ты, моё солнце дальнее? Блуждаешь в тенях, в холоде ночей? Пусть ветер услышит моё послание, С любовью в душе я жду о тебе вестей. Путь твой извилист, как река безбрежная, Словно свет луны, что во мгле умирает. Тёмные воды уносят память о прежнем, Но в сердце моём твоя нежность не тает. Где же ты, моё солнце дальнее? Блуждаешь в тенях, в холоде ночей? Пусть ветер услышит моё послание, С любовью в душе я жду о тебе вестей. Саурон лежал неподвижно, притворяясь слабым и обессиленным, но её голос, чистый и тёплый, словно резал все его защиты, как солнечный луч, пробивающийся в тёмные пещеры. Песня Галадриэль, тонкая и печальная, нашла путь к его духу, к тому его истинному ядру, которое он прятал от всех, что веками горело холодным, неугасимым пламенем ненависти. Она не пыталась уничтожить его, подчинить или проникнуть в его разум. Нет, песня просто была, и её свет растекался по его человеческому телу. Из-за этого словно невидимая трещина образовалась в его маске, и голос Галадриэль пробирался через неё, затрагивая то, что, как он думал, давно погасло. И эта трещина, хоть и малая, показалась ему губительной. Когда Галадриэль закончила петь и подняла руку с его лица, она увидела слезы на его глазах. Он не знал, почему они появились, или скорее — не позволял себе думать о причинах. Слёзы могли быть частью маски, очередным инструментом его игры. Но глубоко внутри Саурон чувствовал, что это было… иначе. И видя её взгляд, полный глубокого чувства и участия, он понял, что допустил слабость. Он позволил Галадриэль слишком глубоко в себя заглянуть.