Часть 2

      — Ешь, — твёрдо произнёс Фёдор, сидя рядом с Колей за столом.       Гоголь вздохнул, с отвращением оглядывая уже остываюший суп в тарелке, и ответил:       — Я больше не могу.       — Ты почти не съел ничего.       — Я не люблю супы, Федь… Я уже столько супов съел после того, как мне поставили диагноз, что уже даже смотреть на них тошно.       — Хорошо, — после недолгого молчания сказал Федя. — Тогда что ты хочешь, помимо супа?       — Не знаю, — пробормотал Коля, отодвигая от себя тарелку с ненавистным супом. — Я наелся уже, честно говоря.       — Как это «наелся»? Супа в твоей тарелке почти не убавилось. Нет уж, ты ещё немного поешь.       — Но меня уже тошнит… — снова промямлил он, глядя в пол, подперев щёку шершавой ладонью.       — Ещё немного. Совсем чуть-чуть.       — Я ведь снова пойду блевать. Давай остановимся, ладно?       От упоминания рвотного рефлекса, к которому Гоголь прибегал чересчур часто, Достоевскому стало не по себе. Это определённо был весомый аргумент для него.       — Ладно. Для начала хватит. Во всяком случае, это успех.       Коля кивнул и встал, чтобы вылить остатки супа обратно в кастрюлю.       — Может, хотя бы ещё чай выпьешь?       — Не хочу, иначе снова тошнить начнёт. Мне и так не особо хорошо сейчас.       Задумчиво прикусив щёку со внутренней стороны, Фёдор спросил: — Что врачи сказали?       — Когда именно? — выпив пару глотков прохладной воды, Коля снова сел за стол.       — Когда диагноз поставили.       — Терапия, таблетки… Помимо этого нужно было есть только определённую пищу под постоянным присмотром родителей.       — Твои бабушка с дедушкой же       следили за этим, верно? Но, как я понимаю, долго в твоём желудке не находилось ничего.       — Всё верно… — стыдливо подтвердил Гоголь.       Тяжело вздохнув, Фёдор сказал:       — Когда тебе диагноз поставили, ты выглядел ещё более-менее здоровее. Сейчас абсолютно ужасно.       — Ужасно.? — этими словами ему будто безжалостно вырвали сердце.       — Да. Это выглядит не красиво, Коль. Это отвратительно.       — Настолько плохо..?       — А ты сам не видишь?       — Честно признаться, я не считаю себя худым…       Закатив глаза, Дост прошептал под нос:       — Придурок блин…       — Да что ты начинаешь опять… Обидно, вообще-то.       — Мне за тебя тоже обидно. Ты выглядишь жалко.       Гоголь нервно усмехнулся:       — Спасибо за поддержку, друг.       — Я серьёзно, Коль. Я не буду с тобой сюсюкаться, ты только этого и ждёшь, — Фёдор встал. — Я знаю тебя как свои пять пальцев. Ты и дальше будешь давить на жалость? Ты же ничего не делаешь для своего здоровья, и не будешь делать, если я тебе мозги не впралю.       — Федь…       — Что «Федь»? Хватит вести себя как ни в чём не бывало, — Фёдор явно злился. — Ты продолжишь худеть до тех пор, пока от тебя не останутся только кости, в буквальном смысле. А знаешь, как это называется? Летальный исход. Ты этого хочешь?       Коля молчал, перебирая в голове все возможные варианты ответа. В горле снова появился колючий ком, который так сильно напоминал ему ощущение при приёме пищи. Хотелось сказать очень многое, что-то очень важное, и это вот-вот вырвется наружу. Но держал язык за зубами.       — Ты живое существо, тебе нужно есть. Всем насрать на то, как ты выглядишь. Чьё внимание ты пытаешься привлечь, а?       — Ничьё…       — А на кой хрен тогда тебе нужно весить как пёрышко?       — Мне просто так комфортнее будет в своём теле, знаешь…       — Что комфортного? Кости выпирают, и тебе от этого больно. Тебя тошнит от еды, потому что организм не привык к нормальному приёму пищи. Ты выглядишь как мёртвый. Это «комфортно»? Или просто хочешь, чтобы тебя пожалели?       — Федь, прекрати… Уже лишнего наговорил, — пробомортал Гоголь, неловко потирая шею.       Тяжело вздохнув, дабы прийти в себя после небольшого всплеска эмоций, Дост сел на место:       — Хватит с меня, понятно?       — Федь… Ну прости, пожалуйста. Почему ты так груб со мной?       — С тобой только так.       — Но ты же можешь чуть мягче.       — Могу, но не буду.       Коля шмыгнул носом, кончиком пальца смахнув с глаз слёзы прежде, чем они успели скатиться по бледным щекам. Фёдор заметил это мгновенно, и ему снова стало неловко из-за ранее сказанных слов.       Гоголь, глядя на свои худые ноги, напоминающие два дряхлых брёвнышка, тихо спросил:       — Ты знаешь, что ты мой единственный близкий человек, так ведь..?       После пары секунд молчания Дост ответил:       — Ну?       Судорожно вздохнув, Коля прошептал:       — Ничего… Просто не будь со мной так строг, ладно? Я готов попытаться исправить свою ситуацию, но только ради тебя. Не дави на меня сильно, пожалуйста…       Фёдор, демонстративно издав ещё один громкий вздох, ответил:       — Как скажешь. Но имей в виду, при первом же косяке я не буду с тобой церемониться.       — Хорошо, я понял, — сглотнул Коля, сжав слабые ручки в кулаки. Пару слезинок всё же капнули ему на худые ляжки.       — Ну-ка, скажи мне, — внезапно сказал Фёдор. — Для кого и зачем ты всё это делаешь? Только правду.       После короткой паузы он тихо ответил:       — Для себя.       — Ага, да-да, рассказывай. Для кого? Девочка нравится?       Гоголь цокнул языком, немного недовольно фыркая:       — Пф… Нет.       — А что тогда?       — Федь… Ты обещал не давить.       — Я давлю? Я ничего ещё не сказал. Я просто пытаюсь понять причины твоей проблемы, чтобы было проще от неё избавиться в дальнейшем. Так что я тебя слушаю.       Гоголь зачесал волосы назад и тяжко вздохнул:       — К чёрту… — сказал он прежде, чем уверенно произнести, так, словно давно засевшие в его душе слова по неволе вырвались из уст. — Ради тебя.       Фёдор в недоумении похлопал глазами.       — Что? Не понял.       — Я тебя люблю, ясно? — Гоголь попытался проглотить огромный ком в горле, но безуспешно. Он продолжал его душить, словно туго затянутый колючий венок. — Пару лет назад ты посмеялся над моими толстыми ляжками… С тех пор я начал сильно беспокоиться по этому поводу. В конечном итоге попытался заняться спортом, но куда проще оказалось просто отказаться от еды.       — Шутишь… — ошоломлённый ответом друга, прошептал Федя. — Я правда тебе такое сказал? Я уже не помню…       — А я помню прекрасно.       — И у тебя есть чувства ко мне… Ты говорил о своей ориентации, но я думал, что мы можем быть только лучшими друзьями. Думал, что ты и сам так считаешь, — Дост потёр затылок, нервно покусывая нижнюю губу. — Коль, мне очень стыдно…       — Не бери в голову. Я пойму, если это не взаимно.       — Да я не об этом… — Фёдор помотал головой, словно признание не ставило его в неловкое положение. Его беспокоило другое. — Мне жаль, что мои неосторожные слова довели тебя до такого… Прости меня, пожалуйста. Я не хотел, клянусь. Мне безумно стыдно за себя.       Гоголь вздохнул с некоторым облегчением и махнул рукой:       — Да плевать уже. Что сделано — то сделано, — он казался опустошённым. И чем больше продолжался этот разговор, тем больше он истощал его морально.       — Я буду рядом, хорошо? — потянувшись, Фёдор достал до худощавой руки Гоголя и коснулся его тонких пальцев. — Я сделаю всё, чтобы ты восстановился. Обещаю, всё будет в порядке.       Коля неуверенно сжал пальцы Доста, кивая, глядя прямо в глаза объекта своего обожания.       Фёдор не возражал, но чувствовал себя не совсем комфортно. Скорее, для него это просто непривычно и всё ещё шокирующее.       — Прости… Я не смогу ответить взаимностью, — осторожно вымолвил Дост.       — Ничего. Я всё очень рад, что сказал это. Просто хочу, чтобы ты знал. И спасибо. Я каждый раз убеждаюсь, что не без причины тебя люблю. Ты для меня всё, — на уставшем личике Коли мелькнула слабая улыбка.       Фёдор нервно сглотнул и кивнул. На его лице были самые настоящие печаль и сожаление, с которыми он сталкивался крайне редко. Ему явно было жаль, что он разбил Гоголю сердце. И даже если Коля утверждал обратное, он всё равно расстроен. Для Фёдора это очевидно.