Глава 4

Лесная тропинка извилисто мелькнула среди густого изумрудного разноцветья застилающих землю трав и окончательно растворилась в нем, обрывая последнюю связь с цивилизацией. Та осталась устало вздыхать вдали натужным бормотанием автомобилей, вымученно гудеть сухим потрескиванием проводов над головой, шептаться, перекраивая их на свой лад, нескладной мешаниной голосов, отзвуков и шумов, без которых город раз и навсегда перестал бы быть собой, поочередно разваливаясь на осколки-имитации целостности. Раньше Саске считал природу молчаливо-безликой, такой же рукотворно выстроенной декорацией настоящей жизни, но оказалось, что и она откликалась на все лады в тишине, уютно охватившей очистившиеся от побочного сора мысли. Монотонное колыхание крон в прозрачном поднебесье наслаивалось на резкий щебет птиц, скрытых где-то там от чужих глаз, разбавляясь мягким журчанием воды, бьющейся в контурах знакомого озерца. Все здесь осталось неизменным, повторяя виденный когда-то давно пейзаж – отсутствовала только уплывшая в лохматые заросли камыша утка с выводком подросших утят. Саске устроился на берегу, обхватив подтянутые к груди скрещенные ноги и прикрыв глаза. Со стороны можно было подумать, что спит, если бы не бросаемые временами в сторону верхушек качающихся камышей нетерпеливые взгляды. Потрескивание сухих стеблей, ломаемых уверенными шагами, разносилось оттуда по окрестностям, подтверждая присутствие человека, продирающегося сквозь влажную после зарядивших дождей топкую грязь. К счастью, Наруто не предлагал забираться туда вместе с ним. - Теперь я покупаю им рыбу, как ты сказал, - раздвинувшиеся подобно театральным портьерам камышовые заросли явили, наконец, его самого, в закатанных до колен джинсах, полурасстегнутой ветровке и с болтающимся на сгибе локтя маленьким прозрачным пакетом с остатками налипшей на стенки чешуи. - Главное, потом руки от запаха как следует отмыть, а то в жару народ странно коситься начинает. - Надеюсь, свою бурную радость ты будешь выражать без объятий, - усмехнулся Саске, но вместо положенной по тексту осаживающей иронии в голосе проклюнулось что-то безобидно-шутливое, откликом ложащееся поверх ленивой расслабленности, всегда приходящей здесь на смену немного нервозной собранности города. Наруто вообще хорошо улавливал настроение, безошибочно чувствуя самое главное там, где остальные упрямо цеплялись за сброшенную оболочку слов, видя в них каждый свое. Прямолинейность Саске никогда не отталкивала его. Присев на корточки на краю плавно уходящего в мутноватую глубину берега, он поплескал на ладони пахнущей тиной и зацветшей ряской водой, вытянув следом и длинный, вяло повисший в воздухе хвост какой-то водоросли. - В Домах Благ рыбы почти нет – после смены Правительства всегда эта кутерьма начинается, я все думал, чем они в этот раз пожертвуют. Когда ехал сегодня сюда, случайно увидел остатки, вот и попросил, чтобы они ее сразу на кусочки порезали. - Ты поэтому опоздал? Восприятие времени у Наруто отличалось значительной фривольностью, вынуждая подолгу ждать его, гадая, какие очередные обстоятельства нарушили им же самим предложенные планы. В такие дни он возникал на заполненной газетными киосками и информационными терминалами площади внезапно, будто телепортировавшись в самый ее центр вопреки известным законам физики, и, безошибочно выделяя взглядом одиноко стоящего приятеля, торопливо шел к нему, лавируя среди людского потока. Он никогда не объяснял причины этих задержек. Но приходил всегда. - Если бы я вначале домой поехал, ты бы точно утопил меня в пруду в следующий раз. - Ну а все же? - Саске… - Наруто потряс руками, сбрасывая с них последние водные капли, - зачем тебе это все? Тот невозмутимо выдержал посерьезневший взгляд светлых глаз, льдистым холодком коснувшийся кожи подобно порыву ноябрьского ветра. Подтянул ближе вместительную сумку на молнии, выискивая в ее недрах что-то, сделавшееся сейчас крайне важным, спрятанное среди обрывков черновиков, которые давно собирался выбросить. На свет был извлечен пластмассовый контейнер с туго прижатой защелками крышкой, внутри которого угадывались очертания аккуратно уложенных в два ряда свертков. - Голодный? – Саске приглашающе кивнул на землю возле себя. – Сегодня пообедаем здесь. - Я не… - Не бойся, оно не отравлено, - Саске уже раскладывал на перевернутой крышке смотанные из тонкой рисовой бумаги рулетики с угадывающейся внутри крупно порезанной разноцветной начинкой. – Садись. Наруто все-таки послушался, опустился рядом, поневоле отвлекаясь от забеспокоивших мыслей, вместе с которыми стиралась с поджавшихся губ напряженность. - Это ты приготовил? – наконец поинтересовался он, разглядывая предложенный холодный обед. - Ну да, - видя его нерешительность, Саске взял ближайший к нему рулет, чувствуя, что тоже успел с утра порядком проголодаться. – Давно надо было носить чего-то с собой, раз мы вечно застреваем здесь надолго. - А что это? Никогда таких не видел. - Наруто придирчиво повертел на ладони мягкое полотно рисовой бумаги, а потом откусил сразу почти половину, сосредоточенно жуя собранную из овощей и соуса начинку. - Их готовили в какой-то древней стране, кажется, Вьетнаме или Непале. Человек, с которым мы часто играли в шахматы, любил рассказывать о традициях прошлого, у него был доступ к архивам. - И он тебя научил? - Рассказал рецепт, - поправил Саске, привыкая к разлившемуся на языке сладковато-терпкому вкусу. Странно, но съедобно для первого раза. - Только не корми снова этим уток – они не оценят. Наруто молча подцепил из контейнера следующую порцию, и в его глазах мелькнуло что-то, напоминающее благодарное понимание. - Знаешь, Саске, - вздохнул он, когда остатки и мусор от импровизированного пикника отправились обратно в сумку, - это было даже хуже нашего пайка в Доме Жизни. И я терпеть не могу вареную морковь, ты уверен, что без нее было не обойтись? - Ты, как обычно, честен до отвращения, - спустя секундную заминку рассмеялся тот, признавая безоговорочный провал кулинарного эксперимента. То ли стоило внимательнее следовать прочитанным в записях Какаши указаниям, то ли не оставившие после себя почти никакой памяти народы и государства имели действительно странные вкусы. Угости он этими завернутыми в холодную, липкую пленку овощами Сакуру или Хинату, и разговор получился бы совсем иным. Вежливая благодарность, сопровождаемая немного натянутыми улыбками, - вот предел дозволенной правды общества, и неважно, с чем приходишь к нему, всегда награждаемый взамен давно лишенным ценности равнодушным одобрением. То, что так старательно нес в себе Наруто сквозь безликую пустоту дежурных, доведенных до автоматизма канонов и правил, позволяло запросто смеяться здесь, соединяя еще одним, докинутым в общую кучу, воспоминанием, рождающим этот притихший летний берег, и деловитое покрякивание уток, и отцветающие пушистые метелки колосков, над которыми кружились толстые полосатые шмели. - А ты не боишься честности, как остальные. И поэтому остался настоящим. С тобой интересно не соглашаться. Впервые задумываясь, на повторе прокручивая в памяти разговоры с Наруто, Саске ожидал, что все будет иначе. Противоположности должны отталкиваться, цепляясь за такие же, свернутые по знакомым шаблонам, копии себя, иначе любая связь просто рухнет, выгорев до дна серым пеплом. Наверное, все началось с любопытства. Потому приходил, веря и отрицая одновременно, путаясь в противоречивой незыблемости убеждений, отвергая одну за одной изживающие себя теории. Они говорили о разном. Для Наруто не существовало запретных, скрытых стыдливыми нормами искусственной морали тем, и с удивлением добавляя очередной штрих к проступающему еще объемнее образу, Саске внимательнее приглядывался к встреченной в лифте пожилой соседке с иссеченными морщинами веками, беззвучно напевающему что-то себе под нос парню в автобусе, скучающему на проходной охраннику в вечно помятой форменной рубашке. Что кроется под этими повторенными раз за разом оболочками, чем живут и думают они, оставаясь, нет, существуя наедине с собой на виду у всех? Никто не рискнет доверить действительно личное, уважая право каждого на свободу от чужих проблем. Нарушители ошибаются только однажды. Но всерьез. - Я думал, это проверка. Что ты из Основы – выполняешь задание или просто цепляешь на удачу, пока кто-то не попадется по-настоящему. Саске, не поднимая головы, застегивал заевшую молнию на сумке, дергая прижатую ею ткань, пока та наконец не поддалась, чтобы блестящая алюминиевая собачка прокатилась дальше. Скоро она совсем сломается, пора поискать себе новую, пока сезонный виток дефицита затронул только редкие виды продуктов вроде никому не нужной дешевой рыбы. - И почему передумал? – если Наруто и удивился, то не подал виду, вполоборота повернувшись к приятелю и протянув к воде загорелые ноги. - Слишком долго мы… - он не договорил. – Тут звучало достаточно, чтобы поставить в известность Основателей. И это мог бы сделать любой из нас. Против ожидания Наруто принял такое предположение спокойно. Саске даже засомневался, точно ли он понял его слова, когда парень заговорил: - Саске, проверок не существует. Как следует играя роль провокатора, можно и заиграться. И поверить в нее насовсем. Они ведь тоже не любят рисковать, а слухи делают все за них. - Много ты знаешь, - Саске откинулся на землю, почувствовав, как щеки коснулась одинокая жесткая травинка, и прикрыл глаза. – Скажи еще, что служил там, а потом ушел, когда надоело. Выплывшие из камышей утки степенно пересекали стоячую водную гладь, двигаясь синхронным курсом к почерневшей коряге, разлаписто торчащей возле дальнего берега. Почти неотличимый от взрослых молодняк держался позади. - В Основу не приходят, потому что вдруг захотелось. Она сама выбирает «достойных». И не дает права передумать. Иначе все было бы слишком просто. Наруто завозился, тоже устраиваясь рядом, зашуршали приминаемые спиной стебли, ткнулся под плечо чужой локоть. - Почему ты выбрал меня? Вопрос, на самой грани доверия, резанул острыми гранями воздух. Он может уйти в холостую, Саске поймет. Но и причина тогда сложится чуть иначе. - Люди не яблоки на прилавке, чтобы их выбирать, копаясь в коробке. Этот червивый, этот недозрелый, а этот вообще не того цвета, как хотелось. Свободу воли никто не отменял, тут с Правительством не поспоришь. Ты бы мог прекратить в любой момент, даже сейчас можешь – никаких контактов не останется, если будет соблазн отыскать напоследок. Нас учат полагаться только на себя, называют равнодушие независимостью, приманивают свободой, но она другая и не обязывает следовать крайностям. И если ты действительно хочешь разобраться, вначале найди свою собственную причину. Мир безграничных возможностей, приправленный щепоткой удачи, азартом подогревающей надежду, оставшуюся последним балансиром в некогда сложной системе запутанных связей. Ограничения отсеклись, возвращая в сухом остатке множество случайностей, и монета, изредка встающая на ребро в соответствии с законами статистики, вдруг зависает в воздухе, изобретая четвертый, никогда прежде не существовавший вариант. Так ли нужен он, если до сих пор не перевелись, будто из ниоткуда находятся те, кто с настойчивым упорством обменивают завлекательную неизвестность гостеприимно открытого всем и каждому будущего на скромную обыденность умершего прошлого. - Я не знаю. Саске резко распахнул глаза, перед которыми мерно покачивалось резное кружево листьев высоко над головой. Его тенистый узор колыхался на ветру, почти готовый собраться во что-то осознанное, но в последний момент снова растекался по выскобленной небесной глади случайными пятнами. - Это хорошо. Было бы хуже, если бы ты считал, что уже все понял. Мало кому хватает смелости признавать свою неидеальность, а у тебя она есть. - Что хорошего в неудачниках, трусах и бездарях? – поморщился Саске. Казалось, что Наруто очень тонко подводит его к какому-то вынужденному принятию, требуя обязательно догадаться самому. - Да не в них дело! – повысив голос, он даже привстал, упираясь локтями в землю, словно готовый тут же сорваться с места. – Мы рисуем себя одинаковыми для всех, эдакий залог успешности без права на настоящие эмоции. Бездарь на работе просто функция, плохо написанная программа, но никто не узнает его другим и не оценит всей правды, потому что, тратя время на кого-то, мы крадем его у себя. Нужно развлекаться, всегда быть беспроблемным и позитивным, пробовать все, до чего дотянутся руки, и ни за что не останавливаться, пока способен приносить установленную стандартом пользу. Условия для идеального мира загружены, а дальше населяем его такими же идеальными подделками – все равно никто не заметит разницы, кругом нас только люди-функции. Саске хотел возразить, но возникающие в памяти пыльные образы тянулись нескончаемой лентой, подобно монотонному полотну железной дороги, рассекаемому на аккуратно-безликие кусочки деревянными отметками шпал. Учителя и воспитатели из детства, неотличимо терпеливые и всезнающие; сверстники, с которыми делил в последние годы комнату; директора, управляющие и кураторы в калейдоскопе сменяющихся работ – он с трудом узнал бы кого-то из них на улице, безучастно пройдя мимо тех, с кем занимался общим делом полгода назад. Болтливый Киба, энергичная Сакура, нервозная Хината. Наруто… какой? Его сложно было обозначить одним определением, сжимающим уже узнанное до пунктирных разметок условности. - С чего ты взял, что они страдают в ожидании очередного освободителя? Все-таки решаешь за других? - Чтобы испытывать чувства, нужно иметь выбор – много разных исходов, которые реальны для тебя, а не написаны красивыми словами в учебниках по моральной адаптации. Невозможно страдать в теории, по инструкции. И я не освободитель, - фыркнул Наруто, укладываясь поудобнее на измятой траве, - они-то как раз вели за собой толпы и командовали армиями, которые и так были вместе, зная, чего хотят. Лидер только показывал самый верный путь, но проходили его именно люди. Саске чуть сдвинул голову, рассматривая растянувшегося на животе Наруто так, словно видел впервые. Край оранжевой, успевшей вылинять ветровки задрался, к встопорщившимся на затылке прядям прилип пожелтевший в ожидании осени лист, носок кроссовка постукивает по земле, прокапывая там пологую ямку. - В Основе на такие истории нашлось бы много слушателей. Не пробовал убедиться? - Ну так сообщи им, а не трать зря время. Наруто продолжал лежать, подложив под голову скрещенные руки, и только ставший искусственно-ровным тон голоса отчеркнул, перекинув в прошлое, еще бившийся вокруг них, клонящийся к вечеру день. - Обществу победившего эгоизма все равно, что придумывают себе другие. Слишком много чести, а усилия вряд ли окупятся чем-то стоящим, пока тратишь время. Может, с этой стороны наш мир не так уж плох? Нарочитая небрежность бросаемых, как камешки в воду, фраз и усталость взрослого, день за днем разъясняющего несобранному воспитаннику очевидную истину. Саске надеялся, что Наруто поймет. Что получится обойтись без занудливой въедливости понятий, всегда делающей самое главное испорченно-отталкивающим, конечным, стоит впихнуть его в безусловность откровенности. - Убеждаешь себя или меня? Я-то в итоге понял, какой он, так что можешь не стараться. - А ты уверен, что это точно были твои мысли, а не вовремя подкинутые каким-нибудь умным и таким располагающим к себе дядей, которого хочется считать наставником и учиться у него философии жизни в промежутках между болтовней ни о чем? Кажется, Саске угадал. Не все и не в точности, но на короткий миг пальцы Наруто крепче сжались на локте, тут же отпуская его. Где-то должны существовать люди, поддерживающие в нем эту тягу к придуманному личной фантазией миру, в котором он не был ни разу, но твердо верил, что иначе значит лучше. Кто знает, чем руководствовались они, с одобрением слушая первые неуверенные рассуждения ребенка, осторожно приучая к смелости. Дети восприимчивы, а подростки – вдвойне, считая себя готовыми ко всему. - У меня хотя бы было, с чем сравнивать, - заворочавшийся Наруто поднялся на колени и поджал губы, сталкиваясь взглядом с приглашающе-насмешливым взглядом Саске. - Будь внимательнее, когда раздаешь людям пароли от дубликата себя. Мало ли кому они могут достаться, когда этого совсем не ждешь. Еще одно похожее на угрозу предупреждение, потому что Саске не умел по-другому, за циничной фатальностью слов скрывая мелькнувшее внутри раздражение. Наруто словно проверял доступную ему свободу на разрыв – сколько вытянет, сколько осилит под грузом обстоятельств? Он посмотрел на встроенные в браслет на запястье часы: - Мне пора. Пойдем? - Нет, - качнул острым подбородком Саске, - я не тороплюсь. И вкрадчиво тронуло сквозь размеренную пелену обрывистых, притупленных мыслей, тут же исчезая среди них - если расстаться сейчас, можно сделать вид, что никаких встреч и не было. Померещились под жарким летним солнцем, подхватив блуждающие в подсознании диковатые наброски реальности, рассеявшиеся в пахнувшем тиной и орешнике воздухе полчаса спустя. Видимо, что-то в лице Саске заставило Наруто задержаться, машинально продолжая перебирать широкий, пересекающий грудь, ремень сумки, а потом протянуть руку. Повернутая ребром раскрытая ладонь, узкой стрелкой направленная прямо к сердцу. - Так прощались раньше, - пояснил он, отвечая на немой вопрос в глазах. – Пожимали руки. И, видя, что Саске все еще не понимает, Наруто перехватил его ладонь своей, крепко стискивая напоследок в теплых пальцах. Сидевший напротив человек что-то сосредоточенно записывал в толстый разлинованный ежедневник, полностью погрузившись в процесс и чуть склонив голову набок – пометки велись подряд и аккуратно, некоторые даты обводились синей ручкой в жирный круг. Падающий из окна желтый прямоугольник света прочертил на щеке яркую контрастную полоску поверх бледноватой кожи и выпукло лег на ней, подбираясь к носу. Длинные, собранные в аккуратный хвост волосы молодого человека выглядели немного непривычно, переходя впереди в спускающуюся на лоб и скулы мягкими прядями челку, и Саске казалось, что между ними существует нечто смутно-общее, заставляющее пристальнее вглядываться в равномерное скольжение ручки по бумаге, тонкий разъем губ и легкие ниточки морщин под глазами. Он терпеливо ждал, когда социальный помощник закончит положенную изначально рутинную работу, искоса оглядывая скромно обставленный кабинет со шкафами, занятыми повторяющимися папками синего, белого и красного цвета, и разделяющим пространство почти по центру рабочим столом. Предполагалось, что такая планировка создаст требуемое ощущение равенства, заведомо располагая пришедшего и настраивая на более доверительный лад, но вместо этого Саске ощущал себя скорее участником малопонятного эксперимента, где реакции и действия подопытного изучались с бесстрастной обособленностью. - Меня зовут Итачи, - представился социальный помощник, отложив, наконец, ручку и окинув собеседника внимательным, слегка болезненным взглядом, за которым читалась одна лишь благожелательная пустота. – А вас? - Саске, - коротко назвался тот без лишних пояснений. Он все еще не был уверен в полезности сделанного выбора. - Вы правильно поступили, придя сюда. Даже если сейчас это кажется угнетающей свободу слабостью, - Итачи как будто понимал, что творится в душе у своего посетителя, безошибочно определяя точки давления, подобно хорошему мануальному терапевту, мучительным, но необходимым движением пальцев избавляющему от сдавленности в мышцах и нервах. Разве что работать он будет не с телом, а с мыслями. Они тоже умеют истончаться, теряя привычную жесткость переплетения намерений, убеждений и значимости, когда едва заметная с виду брешь расползается вширь, неостановимой цепной реакцией захватывая все новые области, высасывая их без остатка. И сколько ни успокаивай себя, что слишком погрузился в надуманные домыслы, поневоле проникаясь посторонними, далекими от собственных, опасениями, отвергать прорастающие изнутри подобно сорной траве колебания больше было нельзя. Заявляя о них первым, подтверждаешь стремление к знакомой, единственно верной для каждого норме, отсутствие которой рушит сложенную из отдельных кубиков-личностей пирамиду общества. Выдерни несколько, и вот уже конструкция опасливо шатается на ветру, теряя силу. Затянувшееся молчание вновь было прервано Итачи, попросившим Саске протянуть запястье с закрепленным на нем браслетом – еще одна упрощающая контакт деталь, когда требуемые данные сразу показываются на экране компьютера и нет нужды долго и путано излагать их самому, словно на допросе под бдительным вниманием готовых подловить на ошибке Основателей. - Вы отличаетесь высоким уровнем логического мышления, а также способностью адаптироваться к изменившимся условиям, не растрачивая внутренние ресурсы по пустякам. Вижу, в школе вы были одним из лучших в каждом классе, - комментировал Итачи выведенные на монитор записи, быстро скользя взглядом по строчкам. Он был повернут под углом, но так, чтобы сидящий по ту сторону стола не видел изображения, имея возможность только догадываться о содержании. Еще пара минут ознакомления с жизненной историей, особенно с ее последними событиями – кажется, Итачи действительно удивила та кратковременная работа с детьми, выделяющаяся среди общего списка прошлых и ожидаемых – чуть нахмурились брови, забегали по клавиатуре, вылавливая дополнительные данные, пальцы. - Судя по анкетным и тестовым записям, вы можете претендовать на большее, чем скучная работа с документами. Если хотите, я попробую оформить заявку на рассмотрение, в том числе и для получения квалификации повышенного уровня. - Я пришел не за этим, - коротко отказался Саске. Ни к чему не обязывающее предложение Итачи – всего лишь дань правилам и попытка разговорить. Не в его силах менять однажды обозначившееся со всей очевидностью прошлое. – Что вы думаете о ненависти? В этом и заключался универсальный смысл социальных помощников. Вопрос, при всей абсурдности, проложил тонкий мостик взаимосвязи – что-то вроде имитации доверия, когда висишь высоко над землей на хлипком страховочном тросе, на расстоянии вытянутой руки обнаруживая спасительное сплетение канатов и досок. Они тоже могут подвести в любой момент, но идти по ним безопаснее. Начало было положено. - Ненависть всегда имеет вектор приложения. Ей нужен объект, нужна цель, ведь нельзя ненавидеть вслепую. А ненавидя каждого, вы, по сути, не испытываете чувств ни к кому. Люди часто путают ее с завистью, слабо разбираясь в отличиях, и в моей практике такое встречалось много раз. Видя, что Саске продолжает ждать пояснений, Итачи продолжил: - И то, и другое направлено на лишение, требуя изъять из мира его живую, подтвердившую право на существование часть. Во втором случае взамен затраченных усилий иногда удается получить награду вроде дополнительных трудочасов за бдительность, удачного рабочего места или хотя бы бесплатного обеда. Зависть толкает на действительно невероятные поступки и открытия. Ненависть заражает территорию вокруг, как радиация, с целью полного уничтожения объекта. Принять что-либо от ненавидимого значило бы навечно поселить рядом память о нем, к которой невольно возвращаешься, держа внутри эти истрепавшиеся, пустые мысли. Прошлое тянет на дно мертвым грузом, вот поэтому я считаю зависть безопаснее ненависти, если выбор все равно нужен. Итачи доводилось выступать перед аудиторией. Заинтересовать, привлечь внимание к проблеме, находя нужный именно для нее темп – кого-то спешка только отталкивала. Лишенный участливой мягкости голос, как и всегда, звучал суховато-ровно, выхватывая из общего потока удачные примеры, пояснения, собственный научный опыт. - С чего вы взяли, что мне интересно это слушать? – Саске едва заметно прищурился, откидываясь в кресле на низковатую, почти вертикально сделанную спинку. Она давила куда-то под позвонок, вынуждая ерзать на месте в попытке устроиться удобнее. Разговор старательно кружил вокруг сути, избегая обозначить ее по имени, разом отсекшему бы прочие пути отступления перед лицом единственно значимой и правдивой ошибки, поселившейся в такой примерной в своем равнодушии личности. - Дело не в чувстве как таковом, - Итачи расслабленно улыбнулся, отчего на мгновение показался совсем юным, практически ровесником Саске. – Любовь, ненависть, отвращение к кому-то имеют в истоке очень схожие причины и потребности, отличается только манера проявления. Вот поэтому так легко начать желать зла тому, кого еще недавно превозносил до небес. По крайней мере, в остатках древнего художественного наследия подобное встречалось. - Я не… испытываю перепадов эмоций, - с усилием выговорил Саске, чувствуя, что, если вовремя не остановить этот поток рассуждений, можно поверить в них самому, безропотно согласившись в конце на любые назначенные средства. – Моя коллега. Девушка. Она запоминается только бессмысленностью. Как будто она абсолютно лишняя везде, где появляется, а когда уходит, мир чувствует себя куда лучше. Сомневаюсь, что она хоть раз ссорилась с кем-то всерьез – ей проще уступить и согласиться, лишь бы не доставить проблем своим мнением. А я не верю тем, кто пытается обязательно нравиться всем, заново подстраиваясь под каждого. Такая ложь раздражает. Итачи слушал, время от времени поглядывая на экран монитора – от подробности полученной информации зависят судьбы и постоянство будущего многих причастных, вердикт выносится, только когда каждая мелочь встанет на предназначенное место, даже если со стороны оно выглядит и без того занятым. Саске предпочитал сообщать факты, один за другим вытаскивая их из закромов воспоминаний о крохотном, рассчитанном на троих кабинете; о подкатывающей к горлу давящей затхлой растерянности, сшивающей воедино такие разные пространства собственного «я»; о настороженной бугристой земле под ногами, где шагали вместе с Хинатой, пока мост за спиной безмолвно махал вслед поднимаемыми на тросах-ниточках грузами. Как шел потом домой в одиночку, по-настоящему наслаждаясь вернувшейся свободой, всегда хранившейся здесь, под руками, но давно не обретаемой с такой осознанностью. Странные, настораживающие порывы, и умей кто-то копаться в головах людей, сквозь фильтр безопасности отсеивая их от общего нескончаемого потока, он бы тоже предпринял должные меры для блага – общего и частного. - Вы считаете себя способным вмешиваться в судьбы других? – кажется, Итачи всерьез заинтересовался услышанным, откинувшись в кресле и поправляя выглядывающий из-под рукава личный браслет. Внешне тот ничем не отличался от прочих – неснимаемое пластиковое кольцо белого цвета, которое кажется мешающим только на первых порах, а потом к нему привыкаешь, переставая замечать вообще. Дети из любопытства проверяли их на прочность, подолгу держа в воде или ковыряя стащенным из столовой ножом поострее, но мало кому удавалось испортить зашитый глубоко внутри чип, на время отключив себя от общей базы. Вида исцарапанного опытами пластика обычно хватало, чтобы воспитатели заказывали ребенку новый браслет после полноценной разъяснительной беседы один на один. Игрушка, кажущаяся обычной прихотью взрослых, могла в экстренной ситуации спасти жизнь, передавая на станции помощи сигнал тревоги, источник местоположения которого отслеживался, если человек был в зоне контроля. Вот почему не стоило убегать в одиночку в лес с фермы или путешествовать вдали от городов, где защита обрывалась вместе с передачей данных через трансляционные вышки. - Я хочу решать в первую очередь свою. Люди не изолированы абсолютно, иначе мир давно бы раскрошился на кусочки. Для предотвращения этого нужны вы и вам подобные. Итачи выпрямился, словно бы по колебаниям воздуха улавливая уровень отторжения Саске, чтобы не перешагнуть мнимую черту даже случайно. - Вы замечали в себе что-то помимо неприязни? Может быть, найдутся другие коллеги или соседи, о которых стоит задуматься? Важна не форма эмоций, а само длящееся наличие. Пальцы крепче обхватили полированное дерево подлокотника, а вид раскинувшейся за окном зелени напомнил ту, посещаемую с Наруто лесную прогалину, напоенную собственным особым ароматом дикой природы, тянущимся сквозь густые заросли и поваленные деревья. Рефлексы находят ответы быстрее, чем самая вышколенная логика, подходя к заданному вопросу с позиции честности – достаточно только верить в результат, а заодно и в себя, чтобы вскоре все встало на нужные места и стихла выматывающая рябь волнений, примиряя с неизбежным. - Нет, - Саске покачал головой, отгоняя прочь настойчиво стремящиеся на первый план воспоминания. – Я не знаю своих соседей даже по именам, а коллеги… - он не договорил, размышляя о пришедшем только что в голову варианте, – я же не останусь с ними навсегда. - В вашем случае бегство бесполезно, - честно предупредил Итачи, поняв, к чему клонит его собеседник. – Ощущения исчезнут на время, а потом вернутся, как только для них найдутся подходящие условия. Вслед за неприязнью появятся и устойчивые эмоциональные связи других типов: любовь, дружеская привязанность, замкнутость только на одном или нескольких выбранных людях, - Итачи не скрывал снисходительной улыбки. – Человек начинает восприниматься как бы полностью своим, накладываются неоправданные ожидания и обязательства, и психологическое рабство становится обоюдным, если ваш знакомый имеет такую же предрасположенность. Эффект сродни наркотическому – при применении доза только увеличивается. Здоровый человек легко пройдет мимо, избежав соблазна, а больной… - Хотите списать меня со счетов уже сейчас? Вызов в голосе был вызовом самому себе. Надо сбросить сомнения, как линялую чешую – она отжила свое, съежившись и высохнув напоследок, но то, что наросло под ней, по-прежнему кажется таким слабым, будто в насмешку данным взамен уже существующего. - Откуда, по-вашему, берутся близкие связи и почему кто-то стремится к ним, зная, каким будет финал? Саске поморщился, понимая, к чему начал клониться разговор: - У вас ведь есть ответ, не тяните со всеми этими играми в школьные уроки. Некоторым нравилось, когда их подводили к истине вслепую, поочередно давая пощупать каждую выделяющуюся часть, чтобы в конце ошарашить общей картиной, предугадать которую по дразнящим скупым обрывкам не смог бы никто. В по-детски очевидном приеме крылось что-то упрощенно-наивное, из чего давным-давно вырос, как из коротких младенческих штанишек. - И все же расскажите сначала свой, - настойчивей попросил Итачи. – Стоит определить, насколько вы заблуждаетесь. - Повышенная эмоциональная привязанность формируется на гормональном уровне и требует в таком случае коррекции с помощью химических веществ. Если она затрагивает только психологический уровень, причина обычно связана с отсутствием самоконтроля, что постепенно входит в привычку, - процитировал Саске почти дословно изучаемые на занятиях по адаптации положения. – Это похоже на обжорство или чтение запоем – другие жизненные ценности перестают существовать и отмирают, а когда замечаешь, во что влип, обратно не выбраться. - Обжорство, значит… Итачи с нарочитой медлительностью рассматривал фигуру своего собеседника: тонкие, но жилистые запястья, чуть направленные под острым углом друг к другу плечи, отчего поза получалась не ожидаемо сутулой, а наоборот выверенно-устойчивой, ровной, словно так и было задумано с самого начала. Озаряемое вспышками нетерпения лицо все еще оставалось практически бесстрастным, и, если бы не годами нарабатываемый навык разгадывания таких вот запертых внутри себя загадок, Итачи тоже поддался бы поддельной уверенности транслируемого в мир убеждения. - У поступков и намерений всегда есть точка отсчета. И может быть, тратящий все доступные трудочасы на еду человек провел детство в нищих Домах Взросления, а у книжного червя слишком слабое здоровье для других развлечений. Единственное, что остается с нами до конца – мы сами. Можно внушать ужас соседям одним своим видом, стать примером для подражания среди коллег с первого дня – сочинить и подогнать по размеру образ тоже долгий процесс, если не хочешь выглядеть в нем смешно, как удирающий через забор вор в одном сапоге. Внешность умеет скрывать недостатки, но обмануть себя невозможно, когда под грозной оболочкой продолжает искать защиты все тот же робкий тихоня, прятавшийся в детстве от грозы под кровать, затыкая уши. Мы ищем утешения в других, переставая видеть ценность себя, получаем удовольствие от ненависти, потому что боимся дать имена своим заблуждениям, уродуем любовью жизни людей, пока отказываемся признавать свою же потребность в ней. Нарушение равновесия требует перемен, но кто сказал, что они не утопят с головой, заманив в эпицентр. И снова любовь небрежным росчерком легла в тугую канву причудливых мыслей, в последний миг придавая узнаваемому рисунку совсем дикий образ. Хлесткое, ломающее стройность повествования слово, которое так и хочется вырвать отсюда с корнем, навсегда стерев из ассоциаций. - Значит, зацикленность на ком-то это проявление лени к себе? – подвел итог Саске, все еще думая, как относиться к до смешного простому решению без капли сакрального знания внутри. – Хотите сказать, та девушка раздражает меня из-за скуки? Переползшая со стеллажей ближе к стене солнечная пленка зацепила стол, а вместе с ним и голову Итачи, наискосок накрыв челку блестящей яркой чернотой – он отбросил с лица волосы, щурясь от попавших на глаза лучей. Рассеянно проследив за его жестом, Саске осознал, что никогда еще не видел настолько густого, насыщенного цвета прядей, в котором не нашлось ни единой примеси каштанового, всегда раскрывающегося на сильном свете, если приглядеться получше. Кажущийся искусственно-идеальным оттенок точно походил на собственный, подтверждая отсутствие уникальности в мире. - Вас могло что-то встревожить, а знакомые потребности потеряли мотивацию, заставив искать смысл в окружающих – вдруг кто-то из них станет новой целью, ведущей подальше из тупика. Подумайте о распорядке дня: что делаете, где бываете, к чему стремитесь. Пресыщенность и нехватка ощущений в одних и тех же сферах дают побочные эффекты в смежных. Не нужно заставлять себя общаться с девушкой, - Итачи хорошо улавливал намерения, предугадывая заранее, - дайте отдохнуть вам обоим, займитесь тем, что давно откладывали на потом, и на лень уже не останется времени. Дополнительное осознание потребности в… - Я же сказал, ее нет и не было, - оборвал Саске. Он не врет, потому что понятия не имеет, как уместить внутри то, к чему словно бы невзначай подводит Итачи – разве человеческий язык способен с педантичным занудством проименовать весь бесконечно меняющийся поток состояний, в половину которых вряд ли верят нормальные люди. Он не говорит правду, иначе разве мигали бы в мозгу опасливо-осязаемые искорки предположений, стоило услышать обращенный к совсем другой проблеме вопрос, выворачивая оставшийся смысл наизнанку. - Тогда вам достаточно того, что я уже сказал. Человек не может прожить без эмоций вообще: мы постоянно кого-то оцениваем, сравниваем, испытываем. Интеллект в относительной мере тоже заслуга чувств, его нельзя синтезировать, загружая в машины, как пишут в фантастических книгах, иначе останется только продуманный до конца алгоритм с полным набором исходов, убивающий любую интригу и развитие. Вы больше верите логике, и она упрощает мою работу с вами, словно я веду ее с собой или с младшим братом, как сказали бы в древние времена, - шутка Итачи получилась чуть провокационной. – Дайте телу и мозгу подходящую нагрузку на ближайший месяц или два – только тогда я смогу оценить результат. Стало ясно, что встреча подошла к концу. Заявлять об этом напрямую социальным помощникам не позволяла профессиональная этика. - А если его не будет? – предположение сухо сорвалось с губ прежде, чем Саске оценил его уместность. - Результата, - пояснил он, ловя взглядом недоуменный взмах бровей Итачи, стерший всякие элементы сходства с собственным, никогда не позволяющим подобной детской мимики лицом. Общность черт распалась, как истаявшая поутру холодная туманная взвесь, вздыбившаяся напоследок лохмотьями белесых клочьев. Забавно, ведь две фразы назад в них настойчиво хотелось рассмотреть что-то невообразимо знакомое, близкое, почти родственное. - Вы бы не пришли сюда сами, если бы не были в нем заинтересованы. Другим такой вопрос просто не приходит в голову. Зацикливаясь на провале, видя в нем навязанное кем-то принятие своей ущербности, - откровенная ирония Итачи вышла за рамки надеваемой вместе с форменной рубашкой роли, обнажив толику личного, - вы только зря тратите время, которое могло бы пойти на возвращение к балансу. Человек обречен на счастье, в этом и есть его преимущество перед остальными видами, а желающих самонадеянно опровергнуть законы природы ждет разочарование. - Спасибо за консультацию. Саске поднялся, направившись к выходу из затопленного солнечными блестками кабинета. Спиной он продолжал чувствовать наполненный внимательной безмятежностью взгляд Итачи. Он знает, о чем рассказывает, его слова не пустой звук, фальшивыми нотами втискивающийся в стройное многоголосье тщательно отрепетированных партий: слишком обязывающая и ответственная должность, и чтобы удержаться на ней, отыскивая очередного заплутавшего на кривой дорожке глупца, опасливо делящегося столь сокровенным, надо в первую очередь верить в обратный путь самому. Здесь нет места обману, не приживутся условности. Обучая заново ставшей зачем-то мучительно сложной очевидности идей, ведя сквозь тонкости знакомых концепций, ты либо говоришь единственно возможную правду, либо вскоре будешь так же потерянно сидеть по другую сторону стола, доставленный в кабинеты Основателей вежливыми, неприметными людьми, чьим просьбам остается только покориться. Дни потекли с возросшей, поставленной на ускоренную перемотку скоростью: растворялись за плечом рабочие часы, тонули в черноте сновидений ночи, громоздились друг на друга аляповатой россыпью впечатлений вечера. Каждый следующий отличался от предыдущего, каждый грядущий был известен заранее своей исключительностью, и они гремели вразнобой, как погремушки в коробке, удивляя и задавливая впечатлениями. Саске тратил их, не оставляя скуке ни единого шанса, старательно расписывая график на неделю вперед практически до минуты. В ход шли любые доступные методы, лишь бы угодить, с размаху нырнуть в гущу событий, где от тебя ждут бесконечных действий, ощущений и поступков, отрицающих даже малое право на слабость, вязким студнем колеблющуюся на изнанке сознания. Душевные метания – та же слабость, она неизбежна на пути взросления, но возвращение к уже прожитому всегда кажется утомительной тратой сил. У любого волнения есть срок годности, и, вспоминая, как раньше всегда оттягивал до последнего больше напоминающее повинность право на близость, Саске лишь быстро щелкал кнопкой подтверждения на браслете, остановившись на первом попавшемся фото. Главное, чтобы к ним не добавились случайно те два. Они виделись с Хинатой каждый день: те же неторопливые беседы, где достаточно применять на себя роль стороннего наблюдателя, те же скромные, всегда чуть испуганные улыбки, те же вклинивающиеся в рабочий ритм ошибки. Они виделись с Наруто еженедельно: прогулки наугад по первой попавшейся улице мимо обросших рекламными вывесками зданий, разговоры о прожитом дне, даже если тот помнился только теплым запахом кофе в кружке и куском оживленного проспекта в окне, возле которого сидишь. И Саске чувствовал, что поддается. Город, хранивший слишком много для одного, становился таким простым и понятным, стоило разделить его на двоих, выныривая из сонной, отупляющей глубины, о которой должен был мечтать наравне с остальными. Искусственное благообразие надменных площадей и центрального парка, подслеповатая отрешенность ворот заводов и прячущихся в высоких бетонных границах промзон, но среди них горели знакомые точки воспоминаний, к которым возвращался, лежа ночью с открытыми глазами, когда упорно не наступающий сон прятался по углам маленькой комнаты почти до утра. Он увязал в них постепенно, шаг за шагом продвигаясь к самому центру, с яростным презрением отметая первые стихийно оформляющиеся в голове данности и уже заранее понимая: должен, обязан был сказать. Явиться к Итачи снова, наплевав на назначенные сроки, из самых потрохов извлекая повторную и настоящую историю, рассказ которой без утайки стал бы, наверное, универсальной индульгенцией за все накопившиеся грехи. Бездействие вынуждает кого-то решать за тебя. Тем вечером неподвижно стоящий у торцевой стены павильона метро черноволосый парень запомнился не одному десятку спускающихся и поднимающихся по лестнице пассажиров. Он явно кого-то высматривал, недовольно вздыхая, когда понимал, что обознался, издалека видя в очередном силуэте знакомый, поглядывал на весело прыгающие на электронном табло напротив цифры, складывающиеся в минуты ожидания, отвлекался на серебристые перья измазавших небо туч. Его терпения хватило почти на час, чтобы, разминая затекшие ноги, двинуться, наконец, к хлопающим от подземных сквозняков дверям, слившись с плотным потоком, тут же потерявшись в нем еще одной примкнувшей к очереди фигурой. Его терпения хватило на множество следующих дней, завершаемых на выученном до последней соринки месте, где Саске продолжал нести безвестную, никому не нужную вахту, упрямо желая разобраться. Но Наруто больше не появлялся.