В пылу предвкушения

      Рафаэль на нашелся, что ответить. Этим она и воспользовалась, увлекая в новый поцелуй. В тот момент парень почувствовал, как его разум, до этого затуманенный необходимостью выбора, внезапно прояснился. Поцелуй Джейн был требовательным, он говорил о желании, о праве на обладание, и он, как ни странно, заглушал голос сомнения.       Его руки инстинктивно обхватили ее талию, притягивая ближе. Вкус ее губ был знаком, но сейчас казался новым, более острым. Он не думал о Моне, не думал о том, кто «лучше». В этот момент существовала только Джейн, ее тепло и этот нарастающий импульс.       Девушка, почувствовав, как его сопротивление рушится, углубила поцелуй. Она медленно отстранилась, чтобы увидеть его реакцию, ее глаза блестели от триумфа и нетерпения. — Ну? — прошептала она, ее голос был хриплым от поцелуя. Не дала ему времени вернуться к прежней теме, но ее вопрос теперь был другим, более личным.       Рафаэль, тяжело дыша, прислонился лбом к ее лбу. Он знал, что она ждет ответа, но слова казались ненужными. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было больше признания, чем в любом слове. — Джейн, — начал он, его голос был низким и полным эмоций, — С тобой… это всегда было по-другому.       Он не сказал «лучше». Он сказал «по-другому», и это было честнее, чем любая попытка сравнения. Он снова наклонился, чтобы поцеловать ее, на этот раз не для того, чтобы добиться ответа, а чтобы доказать, что выбор уже сделан.       Новый поцелуй был огненным, но в тот самый момент, когда его губы накрыли ее губы, в его сознании вспыхнул образ. Это было похоже на резкий, холодный душ, который внезапно вернул его в реальность.

Мона…

      Мона Лиза. Игидба.       Образ саламандрианки был ярок: чешуя, сверкающая под светом, сила, сдержанная гордостью. Он вспомнил ее ярость, ее идеализм, ее невероятную, но отстраненную преданность своему народу и миссии. И тут же, в сравнении с обжигающей, земной реальностью Джейн, Мона показалась… плоской.       Джейн была *настоящей*. Она была хаосом, плотью, страстью. Ее недостатки (а они были) были видны, осязаемы и, как ни парадоксально, привлекательны. В ней не было той отстраненной, почти мифической чистоты, которая делала Мону такой недостижимой, такой… идеализированной. Мона была воином, идеалом, который он, возможно, должен был восхищаться, почетать. Джейн была девушкой, которую хотелось оберегать и заботиться.       Рафаэль отстранился от Джейн, но не резко. Он просто прервал поцелуй, положив руки ей на плечи, чтобы сохранить дистанцию, достаточную для того, чтобы ясно мыслить.       Джейн нахмурилась, ее глаза сузились: — Что такое? Ты передумал?       Рафаэль покачал головой, его взгляд был напряженным. Он смотрел на Джейн, пытаясь запечатлеть каждую деталь ее лица, чтобы сравнить это с призрачным образом Моны. — Нет, — сказал он, и его голос был тверд, но в нем звучало странное сожаление по поводу того, что он только что понял. — Нет, я не передумал. Я просто… я увидел разницу.       Он сделал глубокий вдох. — Мона… она как статуя. Идеальная, сильная, но сделанная из камня. Она требует поклонения. Ты… ты живая. Ты требуешь, чтобы тебя любили, и ты отвечаешь тем же. С Моной я всегда чувствовал, что играю роль. С тобой я просто есть.       Он сжал ее плечи, его глаза горели новой решимостью. Разница была ошеломляющей. Мона была легендой, которую он, возможно, боготворил издалека. Джейн была его настоящим моментом. — Мне не нужна легенда, Джейн, — прошептал он, наклоняясь снова, но на этот раз его намерение было не в том, чтобы сбежать от сомнений, а в том, чтобы заявить о своем выборе. — Мне нужна ты.       Джейн расплылась в триумфальной улыбке, которая была одновременно дикой и совершенно очаровательной. Она откинула голову назад, позволив своим волосам рассыпаться по ее плечам. — Ох, бедняжка Мона, — протянула она с нарочитой, почти театральной жалостью, которую Рафаэль мгновенно распознал как чистую победу. — Видимо, даже богине иногда приходится уступить место смертным, которые знают, чего хотят.       Она притянула его обратно к себе, ее пальцы скользнули по его шее. — Итак, — промурлыкала она, ее дыхание опалило его ухо, — Признание принято. Ты сделал свой выбор. А теперь скажи мне честно, чтобы я могла полностью насладиться моментом: вы с этой вашей саламандрианской статуей… вы пересекли черту? Были ли там те самые обряды, которые ей полагаются?       Рафаэль почувствовал, как напрягается его челюсть. Он не хотел тратить этот момент на детали прошлого, но и лгать Джейн не собирался. — Нет, — ответил он, его голос был низким и лишенным эмоций, что было своего рода комплиментом. — Мне было не до того, Джейн. У меня была война, которую нужно было выиграть, и миссия, которую нужно было выполнить. Мона всегда была сосредоточена на цели. Между нами была только броня… Н-да, были моменты телячьих нежностей, но не более. Секс? Нет. У нее были более важные вещи, как и у меня.       Джейн издала короткий, довольный смешок. Это льстило ей больше, чем любое откровенное признание в любви. Отсутствие близости с Моной означало, что Мона не оставила после себя никаких *следов*, никаких обязательств, которые могли бы помешать ей. — Отлично, — сказала Джейн, и ее глаза сверкнули, когда она посмотрела на него сверху вниз. — Значит, она оставила тебе только свои идеалы, а я забираю остальное. И знаешь что, Раф? Это значит, что у нее не будет шанса вернуть тебе свои идеалы обратно, пока ты будешь занят тем, что будешь разбираться с моими весьма… материальными потребностями.       Она наклонилась, чтобы поцеловать его снова, но на этот раз поцелуй был не просто страстным; он был заявлением о праве собственности. Это было то, что Мона, со всей своей чешуей и честью, никогда бы не дала — или не смогла бы дать. Это был вызов, который он с радостью принял.       Рафаэль отстранился на дюйм, его взгляд был пронзительным. Он убрал прядь волос с ее лба, его прикосновение было неожиданно нежным для человека, который только что признал поражение в любви. — Десять лет, Джейн, — сказал он, и в его голосе появилась новая, более личная нотка. — Десять лет, пока я лихорадочно искал тебя, одновременно проклиная, ты была здесь. В центре всего этого блеска, этой власти. Скажи мне, честно, без этой твоей театральной игры: были ли у тебя… другие?       Он не спрашивал о любви. Он спрашивал о заполнении пустоты. Джейн почувствовала, как краска заливает ее щеки. Это был момент, когда маска спала, и она оказалась перед ним, уязвимой, как никогда. Она ожидала, что он спросит о чем-то более глобальном, о политике или о его долге. Но он спросил о ее сердце.— или, по крайней мере, о том, кто был в ее постели.       Она опустила взгляд на его грудь, ее голос стал тише, лишившись своей обычной стальной уверенности. — Были, — прошептала она, и это слово прозвучало как признание вины. — — Раф, ты же знаешь, кто я. Они липли ко мне, как мухи к меду. Все они хотели чего-то: влияния, доступа, просто похвастаться перед своими друзьями кто находится рядом с ними.       Она подняла голову, ее глаза искали его одобрения или осуждения — она не знала, что именно. — И я позволяла им, — продолжила она, закусив губу. — Я позволяла им думать, что они меня знают. Это было… удобно. Они были удобными, предсказуемыми. Они видели пламя, Раф, но они никогда не видели, что это за огонь на самом деле. Они видели королеву…       Она осторожно коснулась его щеки, ее палец задержался на его скуле. — Ты другой, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли лести, только суровая правда. — Ты видел меня, когда я была на самом дне, мою ярость, мою усталость, мои самые отвратительные, эгоистичные планы. Ты видел меня, Рафаэль. И ты все равно меня искал.       Она слегка сжала его руку. — Никто другой не знал меня такой, какая я есть. Никто другой не заслуживает этого.       Джейн отстранилась, снова поправив волосы. Ее тон стал немного деловы: — Кстати, мне всегда было интересно… как же у вас… «сезон спаривания»?       Рафаэль моргнул, его пронзительный взгляд на мгновение сменился выражением крайнего замешательства. Он явно ожидал споров о долге, о лояльности, о политических рисках, но не этого. — Черепахи? — переспросил он, пытаясь придать голосу легкомыслие       Он отдернул руку, словно от ожога, и сделал шаг назад, пытаясь восстановить дистанцию. — Джейн, дорогая, в разгар обсуждения наших, казалось бы, фатальных отношений, ты интересуешься репродуктивными циклами рептилий?       Он попытался изобразить саркастическую улыбку, но она вышла натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. — Я, конечно, много чего видел, но никогда не опускался до вопросов таких… областей. Полагаю, это как у большинства существ — немного суеты, громкие крики, а затем долгая, долгая спячка. Мы же не будем сравнивать это с тем, что… что происходит между нами, не так ли?       Джейн, однако, не собиралась отступать. Ее глаза загорелись тем самым, немного безумным огнем, который всегда пугал ее врагов и, как оказалось, смущал даже Рафаэля. — Нет, Рафаэль, — ее голос стал низким и обволакивающим, полным скрытой угрозы и любопытства. — Именно поэтому мне нужно знать. Ты говоришь, что я была там, в центре всего. Ты говоришь, что я знаю, как заполнять пустоту. Но если я не понимаю даже базовых механизмов природы, как я могу претендовать на то, чтобы быть частью твоей природы?       Она положила руки ему на грудь, прямо над сердцем, и наклонилась ближе, так что ее дыхание коснулось его шеи. — Я не спрашиваю о *принципах*, Раф. Я спрашиваю об опыте. Мне нужно знать, как ты действуешь в таких ситуациях. Я хочу, чтобы ты объяснил мне это… *на практике*.       Она усмехнулась, и в этой усмешке было обещание и требование одновременно. — И не смей говорить, что это неудобно. Ты только что признал, что я — центр всего. А центр должен знать, как вращаются планеты, даже если они покрыты панцирем и медленно ползают.       Лицо Рафаэля исказилось. Его первоначальное смущение сменилось резким, почти яростным негодованием, направленным не на Джейн, а на саму идею. — Стереотипы! Черепахи, Джейн! Ты знаешь, что это за существа? Они живут столетиями! Они видели смену династий, падение империй, рождение звезд! Их медлительность — это не ограничение, это природа. А ты сводишь их существование к какому-то примитивному, неуклюжему движению. Это оскорбление, Джейн. Я отказываюсь принимать такую ограниченную картину мира.       Джейн наблюдала за его вспышкой с тем же самым, слегка хищным, любопытством. Она позволила ему выпустить пар, наслаждаясь тем, как его обычно безупречный самоконтроль дал трещину из-за такой нелепой темы. Когда он закончил, она медленно, с грацией хищника, который наконец поймал добычу, снова приблизилась. Она не стала оспаривать его аргументы о долголетии рептилий. Вместо этого она вернула руки ему на грудь, но теперь ее пальцы скользнули ниже, к поясу. — Ты прав, Рафаэль, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала откровенная насмешка. — Их медлительность — это природа, которая позволяет им достигать цели, не теряя при этом своей сути.       Она слегка надавила на него, заставляя его отступить еще на дюйм, пока его спина не уперлась во что-то твердое. — Но знаешь, что еще забавно в этих твоих 'вечных' существах, Раф? — она наклонила голову, ее глаза изучали его покрасневшее лицо. — Они могут быть невероятно упрямыми. И когда они что-то решают, они не отступают. Они не начинают спорить о терминологии. Они… начинают.       Ее улыбка стала шире, и в ней уже не было ни тепла, ни любопытства — только чистое поддразнивание. — Ты так яростно защищаешь их скорость, Рафаэль. Но мы стоим здесь, в самом центре этой… *интимной* ситуации, уже целую вечность, обсуждая их панцири и их жизненные циклы. Ты только что был готов сразиться с миром за честь рептилий. Так почему же ты до сих пор так медлителен в том, что касается меня? Ты боишься, что если ты начнешь, я не остановлюсь?       Рафаэль почувствовал, как жар стыда (или, возможно, чего-то еще) поднимается по его шее, заглушая гнев. Она поймала его на самой сути его нерешительности. Он был готов спорить о метафизике, лишь бы не брать на себя ответственность за следующий, очевидный шаг. — Джейн, — начал он, его голос внезапно стал тихим и хриплым, — Это… это не то же самое. Здесь ставки… — Ставки всегда одинаковы, Рафаэль,.— перебила она, не давая ему шанса на уход. Ее ладони теперь легли на его бедра, и она мягко, но твердо прижала его к себе. — Ты либо *действуешь*, либо ты просто еще один красивый, но бесполезный артефакт, который я могу изучать.       Ее ладони, которые до этого покоились на его бедрах, скользнули вверх, обхватывая его талию, притягивая его ближе. Она сделала это с той же решительностью, с какой принимала решение о следующем ходе в сложной шахматной партии. Внезапно, Рафаэль почувствовал знакомое, но всегда шокирующее давление. Ее хвост снова обернулся вокруг его шеи. Это было нежное, но абсолютно непреклонное сжатие. Это не было удушением — это было *заземлением*.       Рафаэль ахнул, и его глаза широко распахнулись. Гнев мгновенно испарился, сменившись острой, внезапной волной чистого возбуждения, которая пронзила его от макушки до кончиков пальцев. Это было то самое, что он так яростно отрицал — та самая «скорость», та самая «непосредственность», которую он пытался свести к философскому спору. — Джейн… — выдохнул он, его руки инстинктивно потянулись к ее талии, не для того, чтобы отодвинуть хвост, а чтобы крепче удержать ее саму.       Она почувствовала, как его тело напряглось под ее руками, как его дыхание участилось. Ее собственный, внутренний жар усилился от его реакции. Ей нравилось это ощущение — быть силой, которая вынуждает его отказаться от здравомыслия.       Хвост сжал шею Рафаэля чуть сильнее, ровно настолько, чтобы заставить его забыть о черепахах, о величии, о словах. Это было обещание, скрепленное физическим давлением. — Ты так много говоришь о том, что *должно* быть, Рафаэль, — промурлыкала Джейн, наклонившись так, что их лбы почти соприкоснулись. — Но сейчас… сейчас мы просто есть. И мне не хочется ждать, пока ты решишься.       Она слегка потянула хвостом, заставляя его голову наклониться к ней, и в этот момент все его философские возражения рухнули. Он сдался, и это было слаще, чем любая победа. Его руки крепко обхватили ее, и он ответил на ее напор с той же внезапной, необузданной силой, которую она в нем так ценила. — Хорошо, — прорычал Рафаэль, его голос был низким и полным намерения. — Только не смей давать заднюю, если вдруг надумаешь. — Говори себе почаще.       Он больше не спорил, он принял ее темп, или, скорее, принял ее. Рафаэль поцеловал ее, и это был поцелуй, который не оставлял места для обсуждения, для долгих размышлений. Это было то самое действие, которое он так долго откладывал, и в нем была вся его накопившаяся энергия, вся его страсть, которая теперь, наконец, нашла свой выход. Хвост Джейн слегка ослабил давление, словно давая ему возможность дышать, но только для того, чтобы он мог лучше сосредоточиться на ней.             Поцелуй Рафаэля был требовательным и глубоким, стирая последние остатки их словесной дуэли. Они двигались как единое целое, их тела искали друг друга с отчаянной, но контролируемой жаждой. Джейн чувствовала, как его руки исследуют ее, как его тело прижимается к ней, и она отвечала с той же интенсивностью, наслаждаясь тем, как быстро он отбросил свою обычную сдержанность. Они уже делали шаг к более близкому контакту, когда Рафаэль внезапно, но мягко, прервал их. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, его дыхание было прерывистым, а на лбу выступили капельки пота. — Джейн, — прохрипел он, его пальцы сжались на ее талии, но уже не с целью удержать, а с целью замедлить. — Подожди.       Ее глаза, которые до этого были полуприкрыты от наслаждения, мгновенно сфокусировались на нем. Она почувствовала легкое разочарование, но интуиция подсказывала ей, что это не отказ, а просто смена декораций. — Что такое, Рафаэль? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос не звучал слишком нетерпеливо, хотя ее собственный пульс диктовал иное.       Она все еще чувствовала, как ее хвост, который обвивал его шею. — Здесь… здесь слишком открыто. Я не хочу, чтобы нас могли… прервать или увидеть, — он запнулся, подбирая слово. — Я… Не хочу отвлекаться.       Он явно имел в виду не просто физическую приватность. Для Рафаэля, когда дело доходило до такой близости, даже сама идея быть замеченным кем-то еще, была неприемлема. Это нарушало его собственный ритуал контроля и исключительности. Джейн улыбнулась, понимая его внезапную потребность в изоляции. Это был еще один аспект его гениального ума — даже в моменты наивысшего возбуждения он нуждался в контролируемой среде. — Ты хочешь переместиться в твою комнату? — уточнила она, намекая на его личные, звуконепроницаемые покои.       Он кивнул, его глаза снова потемнели от нарастающего напряжения. — Да. Там мы сможем закончить этот…       Джейн приложила палец к его губам. — Ни слова больше… — сказала она, ее голос снова стал низким, повторяя его недавнюю интонацию.       Никто не увидел, как они оказались в его комнате. Никто не увидел, как Джейн повалила Рафа на матрас, облизнув пересохшие от возбуждения губы. Ей льстил тот факт, что тот, кого она когда-то считала одним из самых тяжёлых противников (или партнёром по спаррингу), сейчас был почти полностью безоружен. Ее хвост словно жил своей жизнью, обводя линии тела мутанта, останавливаясь на его шрамах. «Не могу поверить, что я это делаю, — мелькнула мысль у неё, но она тут же отвела их в сторону. — Прости, Мона, но твоя черепашка стала моей черепашкой.»