Запрещённый приём (18+)

      Пальцы Джейн блуждали по знакомым шрамам на его плечах и спине — старым, давно зажившим, историям его битв, которые она почти помнила. А потом ее пальцы наткнулись на новое. Она замерла, всматриваясь в полумрак. Там, на его боку, ниже ребер, был не грубый рубец, а несколько аккуратных, слишком ровных линий. Свежих, едва затянувшихся. Следы не от случайного удара или лезвия в бою. Это были… метки. Почти что хирургические разрезы или следы от какого-то инструмента. Рядом — синяк, уже желтеющий, на ребрах — от ее же удара? Или от удара Рейзора?       Внезапно, в теплой, безопасной комнате, ее снова окатило ледяной волной воспоминаний: холодный подвал, запах крови, ее собственный голос, лгущий Рейзору, крики Барса и Когтя… и Раф, лежащий на бетоне, пока те двое…       Она неосознанно провела кончиками пальцев по этим новым шрамам. Дрожь пробежала по ее руке. Она представила, как это было. Не просто избиение — что-то более методичное, унизительное. Возможно, они не просто били. Пробовали «на прочность» его плоть? И все это время она играла роль, строила планы, врала, в то время как он…       Раф почувствовал, как ее тело напряглось. Он открыл глаза. В полутьме его взгляд был темным и внимательным. Он увидел, куда она смотрит. Увидел выражение ее лица — не жалость, а что-то более острое, более личное. Что-то похожее на вину и ужас. — Джейн? — его голос был хриплым, но мягким.       Она не ответила. Ее пальцы все еще лежали на шрамах, будто пытаясь стереть их, заживить одним прикосновением. — Это… это они? — прошептала она наконец.       Он вздохнул, глубоко. Его рука поднялась, чтобы коснуться ее волос, но остановилась в воздухе. — Не важно… Заживут.       Она отвела руку. — Как ты можешь так говорить? Как ты можешь… смотреть на меня? Трогать меня? Я… била тебя, лгала про тебя. Я стояла и смотрела, что они с тобой делают. Что я с тобой делала, когда они смотрели…       Слова давались ей с трудом. Она причинила ему боль, которую не могли нанести никакие удары. Раф медленно поднялся, прислонившись к стене. Тишина повисла между ними, густая и тяжелая. — Знаешь, что было самым страшным? — сказал он тихо, глядя не на нее, а в темный угол комнаты. — Не их кулаки, не боль. Даже не мысль, что убьют. — он сделал паузу, подбирая слова. — Самым страшным был твой голос. Когда ты говорила с ним, с Рейзором. Тот тон, холодный, циничный. Как будто я и правда был всего лишь… товаром. Проблемой, которую нужно решить. Это… это шокировало больше, чем любой удар. А потом… ты встала между мной и им… Ты встала и сказала то, что сказала. И в тот момент… в тот момент я наконец перестал быть идиотом.       Она замерла, слушая. — Все это время в плену, — продолжил он, его голос был ровным, задумчивым, будто он сам только сейчас до конца сложил пазл. — Я видел только маску. Холодную, циничную крысу. Я злился, я ненавидел, думал, ты стала одной из них. Но когда ты назвала меня «своим трофеем»… я всё понял. Ты не отдавала меня Рейзору — ты забирала меня у него. Ты ставила на кон себя, чтобы выиграть мне время. Чтобы сохранить мне жизнь не как пленнику, а как… — он запнулся, подбирая слово, — Чему-то большему… Пусть даже в той извращённой форме.       Он глубоко вздохнул, и его грудь поднялась под ее ладонью. — Ты готова была зайти настолько далеко, чтобы защитить меня. Даже от меня самого. Даже когда я этого не понимал и лез на рожон. Ты все это время пыталась меня защитить. Там, в подвале, когда я плевался и рычал на тебя, ты пыталась достучаться, а я был слишком ослеплен обидой и гневом, чтобы это увидеть.       Она не нашлась, что сказать. «Прости» было бессмысленно и мелко. Вместо этого она медленно, почти робко, снова протянула руку. Но на этот раз не к шрамам. Она положила ладонь ему на грудь. Почувствовала под пальцами теплую, твердую кожу и бешеный, живой стук сердца. — Мне… было страшно, — призналась она в его кожу, голосом, который он не слышал годами. — Что не сработает, что он поймет… Что ты не выдержишь и… ненависть твоя будет последнее, что останется от тебя.       Он обнял ее крепче, его пальцы вплелись в ее волосы. — Но я выдержал, — просто сказал он. — Потому что ты была рядом. Даже когда играла против меня.       В его глазах не было обвинения. Была усталость. И та самая, не заживающая рана. — И ты спасла меня, Джейн.       Она смотрела на него, на его израненное, честное лицо, на эти новые отметины на его теле — вещественные доказательства ее предательства, каким бы вынужденным оно ни было. Джейн закрыла глаза. Горячая волна стыда, облегчения и чего-то невыразимо нежного накрыла ее с головой. — Больше я тебя не отпущу, — сказал он, и в его словах не было просьбы, а было обещание. — И не пытайся, — ответила она, притягивая ее к себе для поцелуя, в котором не было ни горечи прошлого, ни страха будущего. Была только настоящая, выстраданная, обожженная огнем и выкованная в стали — настоящая.       Их губы снова встретились на этот раз без ярости и отчаяния, а с медленной, исследующей нежностью, будто заново составляя карту друг друга. Воздух в комнате, казалось, сгустился, наполнившись не только жаром, но и грузом невысказанного. Между поцелуями, когда их дыхание смешалось, Раф прошептал слова прямо ей в губы, его голос был низким, содранным до самых глубин: — Десять лет… я сперва искал. Каждый день.Потом просто… ждал. Потом перестал ждать. Озлобился… На весь этот гнилой мир, который… который забрал тебя.       Джейн слушала, целуя уголки его губ, его скулы, веки, словно пытаясь поцелуями сгладить ту боль, которую слышала в каждом слове. — А потом, — продолжал он, его руки скользнули по ее бокам, задерживаясь на округлостях бедер, — Я увидел тебя на том складе. И это был не призрак. Это была… женщина. Сильная. Опасная. Незнакомая. — его пальцы запутались в ее волосах, нащупывая под ними мягкие, подвижные хрящики ушей. — Но эти твои ушки… они так и остались. Только теперь они прячутся. А тогда… они так забавно подергивались, когда ты злилась или хитрила.       Она рассмеялась, и смех вышел сдавленным, влажным от нахлынувших чувств. — А ты, — она отодвинулась на пол-ладони, чтобы видеть его глаза, и провела большим пальцем по грубой линии его челюсти, — Вырос. Стал вот этим… громадным, колючим. Но внутри… все тот же парень, который дуется и лезет на рожон, когда ему больно. Который прикидывается крутым, а сам… — она поцеловала его в основание шеи, чувствуя, как бьется его пульс, — Сам такой же ранимый и обидчивый, как и был.       Раф невесело усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь их потерянного десятилетия и странное облегчение от того, что его все еще видят. — Заткнись уже, — прошептал он беззлобно, и его руки пришли в движение, уже не лаская, а с решительным, нетерпеливым намерением.       Он перевернул ее на спину, его движения были теперь целеустремленными, почти что требовательными. Он скинул с нее остатки одежды, его взгляд скользил по ее телу не только с желанием, но с каким-то почти что священным трепетом и жадностью. Касания его рук — широких, покрытых шрамами и мозолями — были теперь детальными, изучающими каждый изгиб, каждую родинку, каждую новую черту, которую он не знал. Он словно хотел стереть десятилетнюю пропасть тактильностью, заново запомнить ее на языке прикосновений, вкуса и тепла. — Я хочу чувствовать все, — пробормотал он, его губы обжигали кожу на ее плече, ключице, спускаясь ниже. — Всю тебя. Не агента. Не призрака из прошлого. Тебя. Такую, какая ты теперь.       Джейн почувствовала, как его движения становятся все более властными, как будто он пытается физически утвердить контроль — не только над ней, но и над хаосом прошлых недель. В этом было что-то отчаянное и знакомое. Старый Раф, пытающийся силой залатать дыры. И ей вдруг страстно захотелось этого контроля оспорить. Не из гордости, а как доказательство. Доказательство того, что она — не та хрупкая девочка, которую нужно оберегать, и не холодная машина, которой можно командовать. Она — противник, достойный его. И партнер.       Она не сопротивлялась напрямую. Вместо этого она позволила инерции движения помочь себе, ловко выскользнув из-под его веса, и в тот же миг ее длинный, гибкий хвост, до сих пор лежавший пассивно, взметнулся, как хлыст. Он обвил его голени, резко дернул на себя, нарушив равновесие. — Ох! — Раф грузно рухнул на бок, а Джейн, используя момент, мгновенно оседлала его, прижав к матрасу.       Ее хвост, не отпуская ног, стремительно взвился вверх и обвил его шею — не сжимая, просто легким, неоспоримым кольцом, напоминанием о своей силе и ловкости. — Эй! Опять хвост? Это нечестно! — фыркнул он, попытавшись высвободиться, но она лишь сильнее прижала его предплечья к койке. — Извини, — парировала она, и в ее голосе зазвучали знакомые ему нотки дерзкой насмешки, те самые, что сводили его с ума в детстве. — Меня так учил Сплинтер. Если уступаешь в силе или весе — компенсируй ловкостью и умом. И своими… природными данными. — она слегка шевельнула кончиком хвоста у его подбородка.       Раф завороженно наблюдал, как ее «мышиные» уши, торчащие из-под растрепанных волос, задорно подрагивают от возбуждения и концентрации. В этом была дикая, чужая, но невероятно притягательная красота. Он перестал бороться, поддавшись любопытству. — Ладно, — проворчал он, но в его глазах вспыхнул азарт. — Что дальше в твоей учебной программе?       Джейн наклонилась ниже, ее губы почти касались его уха, а хвост чуть плотнее обвил его шею, все еще не причиняя дискомфорта, лишь создавая ощущение полного контроля. — Скажи, Раф… тебя когда-нибудь учили, как можно использовать доверие и контроль… для обоюдного удовольствия? — ее голос стал томным, игривым и многообещающим. — Знаешь, что такое эротическая асфиксия?       Раф замер. Его мозг, привыкший к прямолинейным схваткам и грубой силе, на секунду завис, обрабатывая информацию. Связь между борьбой, ее хвостом вокруг его горла и словом «удовольствие» казалась абсурдной и пугающе интригующей. — А… что? — выдавил он, искренне озадаченный. — Ты о чем?       Джейн рассмеялась — низко, счастливо, и это был самый искренний звук за все последние годы. Она увидела в его глазах не страх, а чистое, детское недоумение. И предвкушение. — О, мой наивный, прямолинейный мститель, — прошептала она, целуя его в уголок рта. — Позволь мне кое-что тебе показать. Это… просветит тебя. В прямом и переносном смысле.       Она увидела, как его глаза на миг расширились от неожиданности, как дыхание стало короче и глубже. Но это была не паника. Это был фокус — острый, как бритва, и полностью направленный на неё. Все посторонние мысли, вся боль, весь гнев десяти лет — всё это было срезано этим одним ощущением лёгкого удушья, смешанного с невероятным возбуждением. Рука Джейн незаметно скользнула куда-то вниз, заставив его сжать челюсти от резкой вспышки. — Вау, — услышал он. — Кажется, твой Рафи-младший долго не выпускали наружу. Надеюсь, Мона его не успела увидеть?       Раф хотел что-то ответить, но мысли путались. Он сумел увидеть в её глазах блеск от предвкушения, когда она нависла, готовясь принять его в себя. — Джейн… — успел он выдохнуть, словно готовый к погружению.        Его руки, лежавшие на её бёдрах, сжались, пальцы впились в её кожу. Но не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе. Его орган, весть растянутый до ноющей боли, вошёл в неё сперва медленно, а затем резко до самого основания.       Джейн выгнулась, издав протяжный стон, совершенно не подумав заглушить его. — Вот так… — выдавила она, начиная двигаться.       Мир сузился до бешеного стука сердца в ушах, жара кожи и почти болезненного спазма ожидания где-то в глубине. Она метафорически, а теперь и буквально, душила его — и себя вместе с ним. В её голове пронеслось: «Вывести из равновесия… лишить опоры…»       Не грубая сила, а точечное воздействие на психику и физиологию противника. Да, Сплинтер говорил это на тренировках, но сейчас она выводила из равновесия не противника.       Ее движения стали плавными, но непререкаемо властными. Хвост, послушное продолжение ее воли, снова обвил его шею, на этот раз с осознанным, выверенным давлением. Это было не удушье, а сфокусированный, дозированный контроль. Воздух все еще поступал, но каждый вдох требовал осознанного усилия, каждый выдох обрывался чуть раньше, чем хотелось бы.       Раф замер. Его мир, обычно такой ясный и прямолинейный, вдруг расплылся, сжался до точки, где соединялись ее бедра, ее горячее дыхание у виска и это странное, давящее кольцо на шее. Мысли, обычно острые как клинок, потеряли фокус, уступив место нахлынувшей волне чистой, обостренной чувствительности. Каждое прикосновение ее кожи, каждый стук ее сердца, прижатого к его груди, отдавался в нем гулким, оглушительным эхом. Боль от сжатия смешалась со вспышками удовольствия, создавая головокружительный, опасный коктейль, от которого темнело в глазах и по-новому звенела кровь в ушах. — Видишь? — прошептала она, её голос звучал приглушённо в её собственных ушах, пульсирующих от адреналина. — Ты не можешь сосредоточиться ни на чём, кроме этого. Кроме меня.       Вспомнив слова учителя, она на миг сильнее сдавила. Воздух со свистом вырвался из его лёгких. В его взгляде, помутневшем от нарастающей гипоксии и нарастающего наслаждения, вспыхнуло понимание. И вызов. Он понял её невысказанное требование. Она стирала границы, и первой потеряла опору под ногами именно она. — Сдаёшься? — прошептала она, но голос её сорвался, выдав не уверенность победителя, а дрожь на краю.       Раф попытался что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвался лишь хриплый, сдавленный стон. Он не мог сосредоточиться, не мог сопротивляться. Ее контроль был абсолютным, и в этой абсолютности была порочная, всепоглощающая свобода. — Отвечай, — потребовала она, замедляя движения, заставляя его мучиться в ожидании. — Скажи, нравится тебе это? Когда твоя сила утекает, а ты ничего не можешь поделать? Когда единственное, что имеет значение… это мой хвост на твоей шее и то, как я двигаюсь?       Ответом Рафа стало не слово. Это было действие. Глубокий, сдавленный рык вырвался из его сжатого горла, и его тело, долго остававшееся напряженным, вдруг сдалось, подчинилось, отдалось на волю этой новой, оглушительной стихии. Его руки, которые пытались ухватиться за что-то, обвили ее спину, впиваясь пальцами в кожу, не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать еще ближе, еще неразрывнее.       Раф, чьё дыхание стало прерывистым, а в глазах помутилось от странной смеси кислородного голодания и нахлынувшего возбуждения, понял. Он увидел в её горящем, потерянном взгляде не расчёт, а ту же самую животную, всепоглощающую потребность, что клокотала в нём самом. В её попытке доминировать сквозь старую боль и новую вину была мольба.       Его тело напряглось не для борьбы, а для того, чтобы дать ей то, чего она жаждала. Его движения, ранее пытавшиеся доминировать, теперь стали точными, почти что яростно посвящёнными ей. Он угадал её ритм, нашёл её самую чувствительную точку и обрушил на неё всю сконцентрированную, обострённую нехваткой воздуха страсть.       Для Джейн мир сузился до двух точек: давящей сладости в основании хвоста и ослепительного взрыва ощущений внизу живота. Контроль, за который она боролась, рассыпался, превратившись во что-то большее — в полную, тотальную потерю себя в волне, которую они подняли вместе. Она вскрикнула, её хвост рефлекторно сжался в последнем судорожном усилии, тело выгнулось в немом рыдании, сотрясаемое спазмами чистого, нефильтрованного ощущения. — Ах… Ещё…       Именно в этот миг, на самой грани, в ее сознание ворвался острый, холодный, как лезвие, образ.

Мона…

      Саламандрианка. Чуждая, с чешуей вместо кожи, с другой моралью и другой болью. История, которую в сердцах выболтал Микеланджело, встала перед глазами с пугающей ясностью. Как она заманила их в ловушку, предала ради спасения своего мира. Как Раф, ее Раф, стоял с опущенными руками, сломленный не физической силой, а этим ударом в спину от того, кому поверил. Как его избивали, а она лишь смотрела, истязаемая собственным бессилием.       Джейн догадывалась, что Мона себя ненавидела за это, но в глубине души она презирала ее не за предательство — сама она шагала по тому же грязному пути. Она презирала ее за эту беспомощность. За то, что та позволила его бить. За то, что стояла и смотрела.       Ее побег когда-то оставил в Рафе дыру. И эта… инопланетянка… попыталась ее заполнить, но даже она не смогла. Она лишь добавила новых шрамов, нового недоверия. А Джейн, встретив его ярость и ненависть лицом к лицу, сумела пробиться сквозь них. Вернула его. Вытащила из ада, который сама помогла разжечь.       Иррациональная, жгучая ревность, смешанная с триумфом обладания, пронзила ее острее любого оргазма. Она была здесь. Не Мона. Это ее тело он чувствовал, ее дыхание слышал. И этого «трофея», добытого такой чудовищной ценой, она никому не отдаст.       Ее хвост рефлекторно, почти без команды, сжался чуть сильнее. Не чтобы причинить боль, а чтобы отметить, утвердить, заявить права. Глухой, хриплый стон вырвался из груди Рафа — в нем было не только напряжение, но и что-то темное, откликающееся на эту демонстрацию силы. — М-мой… — выдохнула она, не в силах сдержать слова, теряя границу между мыслью и голосом.       Глаза ее горели в полумраке, в них смешались страсть, безумная ревность и железная решимость. — Ты… мой…       Раф, его взгляд затуманенный от нарастающего давления и нахлынувших чувств, вдруг понял. Он увидел не просто страсть в ее глазах. В этом взгляде Джейн было дикое, животное обещание: она не станет беспомощно наблюдать. Она будет бороться, душить, удерживать, ломать — но не отдаст. Никому.       Это осознание, странным образом, не вызвало протеста. Наоборот, оно, как щелчок, сняло последние барьеры. В его прощении Моне была пассивная, горькая покорность судьбе. В ярости на Джейн — отчаянная попытка достучаться. А в этом грубом, почти жестоком обладании была… честность. Уродливая, искалеченная, но честная. Они оба были покрыты шрамами предательств, своими и чужими. И теперь цеплялись друг за друга в этом падении, не обещая исцеления, но гарантируя, что падать будут вместе. — Джейн…       Раф чувствовал каждую её судорогу, каждый срыв дыхания. И это, наконец, позволило и ему самому сорваться с цепи. Его собственное освобождение было немым, глубоким, выжимающим из него все остатки сил и ярости, превращая их в нечто теплое и цельное. Он просто держал её, пока шторм бушевал в них обоих, крепко, позволяя ей рассыпаться на части, зная, что не даст ей потеряться. Когда мир медленно вернулся, тяжелый, липкий от пота и тихий, кроме их хриплого дыхания, они лежали в полном беспорядке конечностей. Её хвост всё ещё обвивал его руку. Джейн была раздавлена, опустошена и невероятно, до головокружения, жива. — Вот… — едва выдохнула она, не в силах пошевелиться. — Вот что… это такое.       Раф слабо фыркнул, его грудь вздымалась под её щекой. — Урок… усвоил, — прохрипел он. — Жестковатые… методы обучения.       Джейн слабо хихикнула, довольная результатом, однако ее партнеру, кажется, этого показалось мало       Рафаэль позволил ей несколько мгновений приходить в себя, слушая, как её дыхание постепенно выравнивается, но в его груди уже зрело новое намерение — тёмное, терпеливое и жаждущее отплатить ей той же монетой. Она вывела его из равновесия, показала новый, головокружительный край. Теперь его очередь.       Не говоря ни слова, он мягко, но неумолимо перевернул её на спину. Его движения были теперь полны целеустремлённой медлительности, контрастирующей с только что отгремевшим штормом. Джейн, всё ещё слабая и размягчённая, лишь хрипло вздохнула, её усталый взгляд попытался сфокусироваться на нём. — Раф… что ты… — она начала, но он уже опускался между её расставленных ног, и все слова застряли у неё в горле.       Когда его губы и язык коснулись самой сокровенной, чувствительной части её, она вздрогнула всем телом, как от удара током. — А-а! — вырвалось у неё, и в этом звуке было больше чистого, шокированного удивления, чем протеста.       Это было… ново. Слишком интимно. Слишно откровенно. Он обнажал её не только физически, но и стирал последние остатки её защитной брони. Первым её порывом было оттолкнуть его, сжать бёдра, вернуть себе контроль — старый, глупый рефлекс. Но её тело, ещё пульсирующее от недавнего взрыва, восстало против разума. Волна тепла, острая и сладкая, накрыла с головой, заставив её пальцы вцепиться в простыню.       Она закусила губу, пытаясь подавить стон. Он же, почувствовав её первое непроизвольное движение навстречу, лишь глубже погрузился в свой «контрнаступление». Его методы не были изящны — в них была та же прямолинейная, почти грубоватая целеустремлённость, что и в его ударах сай. Но именно эта неуклюжая, тотальная отдача действовала на неё сильнее любого искусного приёма. Он учил её новой уязвимости, и делал это с абсолютной, поглощающей внимательностью. — Раф… стой… — прошептала она, но это был ложный протест, тут же унесённый новой волной ощущений. Её хвост бессильно взметнулся и упал на матрас.       Он ненадолго оторвался, его губы блестели. Его глаза в полумраке встретились с её. В них горел немой вопрос и вызов. — Извини, но я уже вошёл во вкус.       С тихим, победным рычанием он вернулся к своему делу, уже не исследуя, а целенаправленно разрушая последние бастионы её самообладания. Джейн откинула голову, её крики теперь заглушали только скомканная простыня у рта. Она метафорически и буквально теряла почву под ногами, и на этот раз это падение было ещё страшнее и слаще, потому что она позволила ему это сделать. Доверила ему свою потерю равновесия. И он ловил её, удерживая в этом свободном падении, пока мир не рассыпался на сверкающие осколки чистого, ослепляющего ощущения во второй раз за эту ночь, оставив после себя только эхо её собственного, сорвавшегося с цепи, голоса и тяжесть его тела, готового быть её якорем.       Он остановился у самого края, замер на пороге. Дыхание Джейн было прерывистым, её тело выгибалось, моля о завершении, но Раф теперь был подобен скале — непоколебимый, властный. Вся его натура, с её грубой прямолинейностью, требовала теперь не просто соединения, а признания. Иного рода капитуляции. — Ну что, умница, — его голос прозвучал низко и хрипло прямо у её уха. — Кто здесь Альфа?       Вопрос повис в воздухе, наэлектризованный и вызывающий. Джейн, сквозь туман нахлынувших чувств, ухватилась за него. Привычная маска контроля, пусть и треснувшая, попыталась натянуться снова. Показать превосходство хотя бы словами.       Она повернула к нему голову, её глаза блестели в полумраке смесью страсти и дерзкого вызова. — Альфа? — она фыркнула, но звук вышел сдавленным. — Тот, кто задаёт глупые вопросы в неподходящий момент…       Её слова были дерзки, но тело, всё ещё подрагивающее от неудовлетворённого ожидания, кричало об обратном. Раф это видел. И его терпение, и без того истощённое годами поисков и неделями боли, лопнуло. — Неправильный ответ, — проскрежетал он, и в его движениях не осталось ничего, кроме чистой, необузданной решимости.       Он не вошёл в неё — он проник, одним мощным, властным движением, сметая все её остроты и уловки, заполняя собой всё пространство, физическое и эмоциональное.       Джейн вскрикнула — не от боли, а от шока, от полного и безоговорочного нарушения всех её границ. Этот крик, громкий, срывающийся, эхом разнёсся по каменным стенам убежища. В нём не было притворства, не было расчёта. Была только голая, животная реальность. — Тише, — прошипел Раф, но в его голосе не было настоящего упрёка, только тёмное, довольное рычание.       Он хотел этого крика. Хотел доказательства, что может её расколоть. Джейн, оглушённая новыми ощущениями и его натиском, рассмеялась коротко, истерично, задыхаясь. — Что… боишься, что братья услышат? — выдохнула она, цепляясь за последнюю соломинку бравады. — Неужели наш грозный Ночной Всевидящий… струсил?       Это была ошибка. Последняя искра, брошенная в бочку с порохом. Вместо ответа Раф ответил движением. Больше не было осторожности, сдерживания, игры в учителя и ученика. Была только ярость десяти лет разлуки, горечь предательства, безумная радость от того, что она жива, и тёмное, всепоглощающее желание стереть все вопросы, все обиды, всё, что стояло между ними, в этом грубом, животном единении. - Ах-ах... Раф... Слишком сильно...       Он перестал заботиться о тишине, о возможных ушах за стенами. Его мир сузился до неё, до её тела, поддающегося его напору, до её сдавленных стонов, которые уже не могла сдержать. Джейн ничего не могла поделать. Все её уловки, вся её ловкость, весь её цинизм рассыпались под этим шквалом. Она могла только держаться за него, её ногти впивались в подушку, а её собственные крики, всё более громкие и бесстыдные, звенели в её ушах. - Ах... Джейн... Охренеть...       Он почувствовал, как напряжение сгущается внизу живота, предвещая скорую, неудержимую разрядку, но в самый последний миг, когда он уже готов был погрузиться в пучину, Джейн совершила свой фирменный манёвр. Используя рычаг и неожиданный бросок, отточенный в сотнях уличных стычек и тренировках, она ловко опрокинула его на спину. Раф, застигнутый врасплох и ослабленный нарастающим экстазом, грузно рухнул на матрас, и прежде чем он успел что-либо понять, она уже была сверху, в седле, её твёрдые, упругие бёдра сомкнулись вокруг него. — Не так... быстро, — прошептала она, и в её глазах горел огонь азарта и вызова.       Её хвост, проворный и сильный, снова пришёл в движение. На этот раз он не душил, а скользил, обвиваясь вокруг его торса, его бёдер, создавая новые, отвлекающие точки давления, щекочущие и дразнящие. Он петлял, то прижимая его руки к бокам, то лёгкой, нежной спиралью охватывая основание его члена, усиливая ощущения, но не давая финального разрешения. — Ты… — начал он, но слова застряли в горле, когда она медленно, с невероятным самообладанием, начала двигаться сверху.       Она вела танец теперь, задавая темп, глубокий и мучительный. — Я что? — дразнила она, наклоняясь так, что её волосы щекотали его грудь, её уши задорно подрагивали. — Сказала же — компенсирую ловкостью. Твоя сила… она слепа. А мой хвост… он видит всё.       И она доказала это. Каждое движение её бёдер было выверенным ударом по его самообладанию. Каждое прикосновение хвоста — точным щелчком по нервам. Она растягивала удовольствие, выжимала из каждого момента максимум, заставляя его корчиться под ней, стонать, впиваться пальцами в её кожу. Она снова вывела его из равновесия, но на этот раз — в море ощущений, где он был полностью в её власти, и, к своему изумлению, ему это безумно нравилось. - Джейн... Я... Больше не могу... - Я... Тоже... - успела выдавить она.       Взрыв был взаимным и ослепительным. Казалось, комната наполнилась искрами, а воздух выгорел от вспышки. Когда волна отступила, оставив после себя лишь тяжелое, синхронное дыхание и сладкую, разливающуюся по жилам слабость, они лежали, сплетенные в один беспорядочный, липкий от пота узел.       Первым нарушил тишину Раф, его голос был хриплым, но в нем звучало неподдельное, почти что уважительное изумление: — Чёрт… У тебя… определённо масса талантов…       Джейн, прильнувшая щекой к его панцирю, слабо усмехнулась. Её хвост лениво обвил его лодыжку. — Это... было просто напоминание, — прошептала она, и в её тоне снова зазвучала знакомая, хитрая нотка.       Она приподнялась, опершись на локоть, и посмотрела на него. — Думаешь,Мона сильно расстроится?       Раф закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. Он знал, что этот вопрос висит между ними с того самого момента. — Мона, — начал он, нарочито медленно, и увидел, как в её глазах вспыхивает опасный огонёк, — была… предсказуемой. Без этих вот, — он ткнул пальцем в её дергающееся ухо, — Дурацких штук и хвоста, способного задушить или… ну, ты поняла.       Он сделал паузу, глядя прямо на неё. — Ты… ты невыносима, опасна... Ты врёшь, манипулируешь, а характер хуже некуда. — он положил ладонь ей на щёку, и его голос стал тише, грубее от неподдельной нежности. — Но ты… самая-самая, Джейн. Со всеми твоими недостатками, со всей этой ерундой. Другой такой нет. И не будет.       Джейн задержала дыхание. Это было больше, чем она надеялась услышать. Не просто «ты лучше». А признание её всей — со всеми её тёмными сторонами, шрамами и «дурацкими штуками». Она наклонилась и наградила его долгим, глубоким поцелуем, в котором было «спасибо» и «я тоже».       Потом она снова устроилась рядом, глядя в потолок, и её голос прозвучал неожиданно задумчиво и… немного нервно. — Эй, Раф… а что… что скажут твои братья? И… учитель Сплинтер?       Раф фыркнул, проводя рукой по её спине. — Донателло всё понял ещё час назад, наверное. Леонардо сидит в медитации и пытается стереть услышанное из памяти. А Микеланджело… — он вздохнул, — Могу только догадываться. Что до Сплинтера… он мудр. Он знает, что мы не дети. И что некоторые битвы… — он посмотрел на неё, — Того стоят.       Джейн притихла. Вдруг она выглядела не опасной агентессой, а той самой девчонкой, которая боялась, что её осудят. — Значит… ты меня… прикроешь? — спросила она чуть слышно, пряча лицо у него на плече.       Раф вздрогнул, а потом засмеялся — невесело, но с оттенком нежности. — Значит, ты просчитала всё, крыска? Набезобразничала, а теперь хочешь, чтобы я перед всеми отвечал?       Джейн, не отрываясь от его плеча, усмехнулась — ту самую, детскую, довольную усмешку, которую он помнил. — Ну да. Ты же Альфа, вроде как? Значит, и отвечай за свою стаю. И за свою… крыску.       Раф только покачал головой, но обнял её крепче. Баланс сил между ними снова сместился, установившись на новом, причудливом и прочном уровне. В этой комнате, пахнущей сексом и доверием, несмотря на все обиды и шрамы, они наконец нашли своё перемирие. И, возможно, нечто гораздо большее.