Око наблюдателя

Даунецк, спустя 3 дня после поимки маньяков Город будто выдохнул, но выдох был тяжелым, натужным, простуженным. Серый день сливался с небом, с домами, с дорогами. Ветер, как беспокойный пёс, метался между улицами, завывая в проулках, бросаясь на пластиковые бутылки и мусорные пакеты. Дождь шел не резко, а муторно — холодной изморосью, впитываясь в асфальт, в одежду прохожих, в сознание города, как будто стирая всё, что происходило последние трое суток. По мокрому бетону стекали узкие струйки воды, а небо оставалось одним тоном — без перспективы на солнце, как запотевшее стекло, за которым только тоска. На углу тихой улицы, где редкие машины проезжали с визгом шин по лужам, стоял старый ржавый столб. К нему скотчем была прилеплена влажный лист— объявление, которое промокло насквозь. На ней, расплывшись от дождя, всё ещё можно было различить: лицо мужчины. Улыбающийся мужчина, в черной рубашке с черными волосами. Под фото — надпись, ещё сохранившая форму: "ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ" Ни имени, ни деталей — всё съел дождь. Ветер налетел, трепанул край бумаги, отогнул её. Лист задрожал, зашелестел как умирающий голос, пытающийся что-то сказать, но лишённый силы. Порыв становился сильнее. Сквозной, колючий. Лист сорвало. Он не упал — он поплыл по воздуху, покачиваясь, как пепел с обугленного листа. Он парил. Скользил между машин, пролетел над лужей, где отражалась тусклая вывеска продуктового магазина. Наконец, бумага ударилась в доску объявлений. Она была набита насквозь кнопками, гвоздиками, скобами. Промокшие уголки бумаг свисали, как плесневелые страницы старой книги. Но на некоторых ещё можно было что-то различить. Одна из центральных бумаг была новой. Свежей. Её ещё не успел размыть дождь. На ней — чёткое, в цвете, фото молодого полицейского, Минона. Молодое лицо. Немного серьёзный, но усталый взгляд. Надпись: "МИНОН. 19 ЛЕТ. ПРОПАЛ 3 ДНЯ НАЗАД. ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛИ НА *************** УЛИЦЕ СО СВОИМ НАПАРНИКОМ БОТВЛЗОМ. ЕСЛИ ВЫ ВИДЕЛИ ИЛИ ЧТО-ТО ЗНАЕТЕ О НЕМ — СООБЩИТЕ В МЕСТНЫЙ УЧАСТОК ПОЛИЦИИ ДАУНЕЦКА" Рядом — лист с другим фото. Более грубое, распечатанное на чёрно-белом принтере. Ботвлз. Мужчина лет двадцати пяти. Мрачный взгляд, фуражка, черные волосы. Подпись под фото жирными буквами: "ОФИЦЕР БОТВЛЗ, ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ. ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛИ НА ******* УЛИЦЕ ВМЕСТЕ СО СВОИМ НАПАРНИКОМ МИНОНОМ, ЕСЛИ ВЫ ВИДЕЛИ ИЛИ ЧТО-ТО ЗНАЕТЕ О НЕМ — СООБЩИТЕ В МЕСТНЫЙ УЧАСТОК ПОЛИЦИИ ДАУНЕЦКА " Внизу — красной ручкой дописано от руки: "РАССЛЕДУЕТСЯ." Лист, что сдуло со столба, теперь вжался в доску, как будто его сюда и вела сама улица, сам ветер, сама история. Мимо прошёл человек в капюшоне, даже не взглянув. Бумаги были частью города — как трещины на стенах, как надписи на остановках. Их стало слишком много. Слишком часто. На доске было и другое. Лица безымянных. Женщины, мужчины, дети. Некоторые — ещё цветные. Другие — блеклые, месяцами висят. Одно объявление и вовсе было покрыто плесенью. Лист с изображением Минона слегка шелестнул под дождём. Капли падали на его лоб, как будто кто-то пытался разбудить его. Но на бумаге лица не просыпаются. Ветер дунул снова, и вся доска чуть скрипнула, словно от тяжести чужих судеб. Тишина этой сцены нарушалась лишь звуками дождя и редкими проезжающими машинами. Мимо пролетел автомобиль с сиреной — и сразу пропал за поворотом. Как будто сам город начал отказываться замечать бедствия, происходящие на его улицах. Участок. Кабинет, вечер Дождь хлестал по окну, будто кто-то за его пределами старался достучаться, забраться внутрь, быть услышанным. Крупные капли стекали по грязному стеклу, как слезы по щеке уставшего гиганта. Одна из ламп в углу кабинета мигала, создавая короткие вспышки на стенах — будто пульс, будто неустойчивое дыхание самого здания. В воздухе стоял затхлый запах старых бумаг, холодного кофе и чего-то металлического, как будто пыль здесь давно превратилась в ржавчину. Мурчо сидел один. Его костюм слегка помятый, галстук ослаблен, пальцы сцеплены в замок. Он наклонился вперёд, локти — на столе. Его лицо — неподвижное, сосредоточенное. Веки тяжело нависли, но глаза оставались острыми. Перед ним — монитор с потёртым корпусом. На экране — запись допроса которая была сделана 3 дня назад. Время: 02:34 ночи. Камера установлена в углу холодной комнаты для допросов. Свет тусклый, с легким зеленоватым оттенком.За столом сидел один из маньяков, которому на вид лет тридцать пять. Лицо бледное, вытянутое, подбородок острый, щёки в шрамах — не то сам нанес, не то кто-то пытался. На лбу татуировка — полустёртый символ, возможно, самодельный. Глаза… невозможно забыть. Широко раскрытые, блестящие, будто не моргающие. Беспокойные. Они то скакали по комнате, то впивались в лицо следователя, сидящего напротив. Он сидел, откинувшись назад, будто в кресле у себя дома. Одна нога на другую. Руки сцеплены на животе. Периодически он тихо насвистывал детскую мелодию — похожую на колыбельную. Слышался стук пальцев по столу — он отбивал такт. Следователь на видео говорил жёстко, но сдержанно: — Назовите своё имя. Маньяк усмехнулся, склонив голову вбок, будто попугай. — А зачем тебе имя, для чего оно тебе?) Следователь записывает что-то в блокнот. Маньяк продолжает: — Ты же знаешь, как они кричали, да? Ты слушал? У вас же есть свидетели. Слышал, как она звала сыночка? А он, бедненький… — тут он сделал выражение лица, будто имитирует плач ребёнка. — Он даже не видел, что я делаю. Глаза были завязаны. Знаешь, что самое интересное? Они думают, что если не видят — значит, и нет ничего. Он усмехнулся. Скрип зубов. Его язык медленно прошёлся по губам. Следователь перебивает: — Сколько людей было в доме до нашего прибытия? — До? Хм… — маньяк напрягся, затем поднял указательный палец. — Я, женщина, ребенок, друг. Он медленно поднял пятый и шестой палец. — И… те, кто пришли раньше вас. Следователь: — Кто? Маньяк замирает. Его глаза будто теряют фокус. Он наклоняется к микрофону, к самой камере, к самой душе зрителя. — Человек, который наслаждался больше, чем я, пытаясь заглушить свой гнев. Кто-то в форме, как и вы. Только его лицо было… ммм… интересным. Слишком агрессивным. Мурчо, наблюдая это, откидывается в кресле, крепко сцепив руки. На лбу — морщины. В глазах — тревога. Он перематывает запись на секунды вперёд. Маньяк продолжает: — Один из ваших. Пришёл. Посмотрел. Ничего не сказал. Выстрелил мне в ноги. А потом начал его избивать, а потом голову Он бил его, как будто пытался выковать что-то из его черепа. А потом... потом, он увидел меня. Я думал и меня сейчас изобьют, но по итогу он доверился своему напарнику и.. и я сделал то, что должен был. Маньяк засмеялся, но через несколько секунд резко прекратил смех, смотря на камеру. — Он не полицейский. Он не человек. Тихо, шёпотом: — Я видел, как он смотрел на ребёнка. Не как вы. Не с жалостью. С… сожалением. Мурчо ставит запись на паузу, в этот момент смотря. Ветер снаружи завывает, а дождь усиливается — капли ударяются по стеклу с такой силой, будто кто-то бросает их с небес. Кабинет озаряет вспышка молнии, лампа мигает. Мурчо откидывается в кресле. Смотрит в пустоту. На столе — те самые разбитые очки, он берёт их и начинает вращать в руке. Шёпотом, сам себе Мурчо говорит: — Не человек… Значит, не один маньяк? Мурчо встал с кресла и подошел к окну, смотря сквозь дождь. Улица пуста, но в его глазах — движение. Мысль - Паника, спрятанная под слоем хладнокровия. "Кто из них исчез? Кто остался? Кто за кем охотился?.." Дождь всё ещё не унимался. Густая завеса воды стекала по окнам, будто снаружи кто-то нарочно поливал стекло из шланга, стараясь смыть всю правду, что копилась внутри этих стен. Комната наполнялась монотонным шумом, под который, казалось, легче думалось. Или наоборот — тяжелее. Мурчо стоял у доски. Перед ним раскинулась хаотичная мозаика из фотографий, отпечатков, фрагментов схем, копий показаний, кусков упаковок, частей одежды и старых, уже поблекших записей. Все эти улики, словно участники безмолвной пьесы, смотрели на него с немым укором. Они ничего не говорили, не подсказывали, не объясняли. Просто были и ждали чего-то. Он провёл взглядом слева направо, словно читал забытый язык. Взгляд скользнул по фотографии тела в подвале, на тусклом снимке с места преступления — труп маньяка, чьё лицо стало лишь бесформенной массой после того, как кто-то бил его об стену, снова и снова. Чуть выше — фотография женщины на носилках. Тусклый снимок, сделанный одним из врачей. За её спиной — скомканный силуэт ребёнка. Повязка. Маленькие босые ноги. И рядом — кровь, словно пятна, которые уже никогда не отстираются из памяти. Мурчо слегка наклонился, и взгляд его остановился на двух лицах, вырезанных и приколотых к доске тонкими кнопками: Минон, Ботвлз. Первый — молодой, в черных очках и лёгкой тенью усталости. Второй — жёсткий, с прожитым на лице и чем-то животным в выражении. Они смотрели на него с фотографии, будто знали что-то, чего он ещё не понимал. Он медленно выпрямился. Поднял руку и, не отрывая взгляда от снимков, тихо выдохнул, почти шепотом, но чётко, с хрипотцой в голосе: — Пытались спасать людей и поймать маньяков, но по итогу сами стали их жертвами.. Он молча постоял ещё пару секунд, позволяя словам раствориться в тишине комнаты. Затем его взгляд медленно опустился. На краю стола, на старом брезентовом покрытии, лежал пистолет. Потёртый, с лёгкими царапинами на корпусе. Кольт — тот самый, который достали из бардачка три дня назад. Он лежал неподвижно, как и положено оружию, но в нём всё ещё чувствовалось напряжение. Будто металл помнил, кого убивал. Будто всё ещё оставался тёплым. Мурчо медленно подошёл. Не торопясь, как будто боялся разбудить прошлое. Он опустил руку, кончиками пальцев дотронулся до пистолета, но не взял его. Просто коснулся. Словно проверял, действительно ли всё это было. Действительно ли они были здесь. Живые. Он закрыл глаза на мгновение. Снаружи сверкнула молния, и комната на секунду озарилась светом. Тени на доске дрогнули, как будто что-то было не так. Всё сходилось — но только в пределах допустимого. А за этой границей была тишина. Молчание и лица тех двоих. В участке было тихо. Тьма за окном казалась плотной, вязкой, будто бы из неё вот-вот могло что-то вырваться. Улицы были пусты, только одинокие фонари, моргая сквозь ливень, тянули длинные искажённые тени. Мурчо снова сел за свой стол, его взгляд был прикован к доске с уликами, где среди десятков фото, следов и диаграмм — особенно ярко выделялись два лица. Ботвлз и Минон. Подписи под фотографиями — "пропал без вести". Мурчо уже третий день не мог отпустить их из головы. Что-то в этом деле не сходилось. Что-то гнилое, не поддающееся логике. Только собравшись взять кружку кофе, вдруг внезапный грохот раздался с главного входа. Не просто грохот — отчаянный стук, будто кто-то бился в дверь кулаками, ногами, чем попало. И почти сразу за этим женский крик. Мурчо моментально отреагировал. Слишком долго он был в этом деле, чтобы позволить себе медлить. Он резко поднялся, отодвинул стул, проверил пистолет, и, не вынимая его из кобуры, засунул за спину, под ткань пиджака, затем быстрым и бесшумным шагом направился к вестибюлю. Сквозь мутное стекло главной двери в участке виднелся силуэт. Молодая женщина, явно напуганная, промокшая до костей. Она что-то кричала — голос срывался, но слова пока были неразборчивыми из-за грохота дождя. Свет фонаря под крышей выхватывал её лицо — глаза распахнуты, волосы прилипли к щеке, губы дрожат. Не паника — настоящий, животный страх. Мурчо остановился у двери, прищурился и крикнул: — Что случилось? Ответа не последовало. Она лишь продолжала кричать, почти умоляя, стуча ладонями в стекло. Он приоткрыл форточку, и, как только шум немного стих, услышал срывающийся голос: — Он… он за мной шёл! Он хотел убить меня! Я бежала через улицы… он почти поймал меня! Прошу, откройте! Её голос дрожал. Он звучал так, будто последние силы она потратила на бегство. Мурчо не стал больше задавать вопросов. Он знал — такие глаза не врут. Он разблокировал дверь, распахнул её, и схватил её за руку, втягивая внутрь. — Быстро! Заходите! — резко бросил он. Как только она оказалась в безопасности, женщина развернулась к двери и зашептала: — Заприте её… пожалуйста… заприте! Мурчо без слов щёлкнул замком, два оборота ключа — и дверь снова стала надёжной преградой между ней и тьмой. Он обернулся, внимательно рассматривая незнакомку. Молодая, максимум 18-19. Одежда в грязи и крови, лицо расцарапано, ноги были босы. Она прошла несколько шагов вглубь, дрожащими руками держась за стену. В каждом её движении было ощущение, что она всё ещё не верит — убежала. — Всё. Вы в безопасности, — сказал Мурчо ровным голосом, но с лёгкой жесткостью, присущей человеку, который устал от странностей. — Теперь скажите, кто вас преследовал. Женщина не сразу ответила. Её дыхание было рваным, взгляд метался, словно она всё ещё боялась, что за дверью что-то или кто-то остался. Потом она медленно опустилась на скамейку у стены, взяла себя за локти и заговорила тихо, почти шёпотом: — Я не знаю, кто он. Он был… странный. В маске, он что-то бормотал… несуразное. Я шла домой через переулок, как обычно… и он появился. Просто… из ниоткуда. Сначала я подумала, что это бродяга. Но потом он вытащил что-то… острое. И глаза... Господи… его глаза… Она замолчала, явно задыхаясь, в горле у неё пересохло. Мурчо достал бутылку воды из автомата и подал ей. — Пей. — коротко сказал он. Она сделала несколько глотков, затем продолжила, голос стал немного увереннее: — Я закричала. Он бросился. Схватил меня за шею. Я… укусила его. И вырвалась. Он не кричал даже в спину, просто бежал за мной… до самого конца улицы. Но я… я увидела свет в окне участка. Я решила, что успею... Мурчо слушал молча, у него уже складывалась картина. Он знал — случайность тут не при чём. Кто-то охотится. И если этот "кто-то" действительно бродит по городу, его появление именно здесь — возле участка, в такую ночь — не случайность. Не могло быть. Он подошёл к рации, включил её и начал связываться с дежурными патрулями, но — тишина. Все выехали на задания, и ближайшее подкрепление — минимум через двадцать минут. Он выключил рацию и обернулся к женщине: — Как вас зовут? — М-М-Мария... — Ладно, Мария. Сейчас вы останетесь здесь. Я проверю периметр. Никуда не выходите. И если услышите что-то — не открывайте дверь, пока не убедитесь, что это я. Она кивнула, но в её глазах всё ещё плескался ужас. Мурчо подошёл к ящику у стены, вынул дубинку, положил рядом с Марией. — Если он проберётся внутрь — бей по голове, сильно. Он сказал это почти шёпотом. И даже сам не до конца понимал, почему произнёс именно так. Дождь не утихал. С неба хлестало как из прорванного мешка, ветер рвал на куски капли, швыряя их в лицо, в стены, в землю. улица казалась вымытой до костей, как будто само небо пыталось очистить его от гнили, но та, как назло, сидела глубже. Мурчо открыл дверь участка и вышел. Ветер хлестнул его в лицо с силой. Его мокрые волосы тут же прилипли к вискам. Дождь залез под воротник, скользнул за рубашку, напомнив, что жив — значит, всё ещё способен чувствовать боль. Он стоял на бетонной ступеньке, вглядываясь в темноту, в пустые улицы, в мокрую тишину, которую то и дело разрывал гул далёких машин и отголоски сирен. Улицы были пусты, но в этом — и была проблема. Он медленно сошёл с крыльца, рука легла на задний карман, где под тканью рубашки угадывалась тяжесть пистолета. Шаг за шагом он шёл по тротуару, мимо реки, мимо перевёрнутой урны, на которой слиплись мокрые фантики. Его ботинки чавкали в лужах, дождь лил без устали, превращая дорогу в тёмную реку с маслянистыми разводами. И вдруг — звук, хруст, шорох, где-то сбоку.. В кустах. Мурчо остановился. Ветра не было. Всё замерло. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. В его ушах бил пульс, как барабаны войны. Он достал пистолет, снял с предохранителя, и прицелился в темноту. Медленно, почти на цыпочках, он приблизился к кустам. Ветви дрожали, вода стекала по ним тяжёлыми каплями, но вдруг из-за угла вылетел фургон, без фар, с рёвом и визгом шин. Мурчо даже не успел повернуться — грохот металла врезался в его тело, он почувствовал, как ломается рёберная клетка, как ноги подлетают вверх, как мир переворачивается. Он взмыл, как тряпичная кукла, и со всего размаха ударился о покосившийся столб. Что-то хрустнуло внутри, и он рухнул на асфальт, лёжа лицом в мокрой луже, между стеклом и каплями крови. Всё до жути болело, даже воздух резал, как нож. Он попытался подняться, но руки дрожали, как у старика. Пальцы не слушались. Пистолет был где-то позади. С трудом, Мурче удалось перекатится на бок, глотая боль, как ядовитую воду. Его грудь поднималась и опускалась, с трудом. Впереди, вдалеке, открылась дверь фургона. Из фургона вышло 3 человека, который были в масках. Без слов, без колебаний, они выскочили и пошли к зданию участка. Чёрные как тени, двигались быстро, уверенно. Они знали, куда идут. Знали, что внутри кто-то есть. И знали, что никто их не остановит. Мурчо хотел закричать, предупредить. Но горло перехватила боль, язык не слушался. Из рта вырвался только хрип — смесь злости и отчаяния. Он поднял глаза. Столб, на который он врезался — зашатался. Треск. Он понял: если не уберётся с дороги, его раздавит. Как собаку. Со стонами, почти ползком, он начал двигаться. К траве. К обочине. К спасению. Каждое движение отзывалось в мозгу вспышками боли. Он слышал, как где-то что-то рвётся, ломается, но не смел оборачиваться. Только бы отползти. Только бы успеть.. Он скатился с дороги, грудью вперёд, и в этот же момент — грохот, столб рухнул. Деревянный массивный верх врезался в асфальт, подняв тучу брызг и щепок. Один из проводов вырвался из связки и, извиваясь, словно змея, понёсся вниз — к Мурчо. Мурчо повернул голову и увидел, но не успев даже подумать, контакт был мгновенным. Яркая вспышка. Вскрик. Внутренности вспыхнули изнутри. Нервные окончания обуглились. Глаза широко распахнулись — навсегда. Его тело изогнулось, вывернулось, дернулось и застыло. Пахло горелой плотью. Электричество шипело, будто насытившись жертвой. И тишина. Дождь продолжал идти. Он лил, как и прежде, только теперь — на тело, в котором уже не было жизни. Вдруг, вспышка молнии осветила кабинет мертвенно-белым светом. Стены дрогнули, словно ткань, и в тот же миг — раскат грома, тяжёлый, с грохотом, будто кто-то с небес скинул чугунный шкаф на здание участка. Электрический свет дрогнул, мигнул и снова загорелся. Где-то затрещала старая проводка, и запах плавящейся изоляции едва не перебил запах старого кофе и пыли. Мурчо вскочил с кресла. Его глаза были полны ужаса, дыхание — частое, рваное. Он держался за край стола, будто боялся, что пол провалится под ним. Сердце билось, как бешеное. Лоб покрывался испариной. Оглядевшись и поняв, что он жив, он начал осматриваться. Кабинет тот же — облупившаяся штукатурка, доска с уликами, папки, стопка фотографий, фонарь на стене. За окном всё ещё шёл дождь, только теперь — по-настоящему. Медленно, равномерно, хлестко. Водяные ручейки бежали по стеклу, как слёзы по щеке. На подоконнике стучал одинокий лист бумаги, залепленный изнутри. Мурчо провёл рукой по лицу, чувствуя, как сжимаются мышцы челюсти. — "Это всё... блять, я чуть не поверил..." — прошептал он, отступая к стене и опускаясь в кресло. Это был не сон, это было хуже. Воображение, сотканное из ужаса, подсознание, показывающее то, чего он больше всего боялся. Смерть. Беспомощность. Тьма, что идёт не снаружи — а изнутри. Дождь продолжал хлестать по стеклу, будто пытался стереть мир снаружи, размазать его, унести прочь. Тонкий, нервный свет от монитора окрашивал кабинет Мурчо в холодный голубоватый оттенок. Он сидел молча, облокотившись на стол, пока остатки наваждения не растаяли из сознания. Грохот молнии выбил из его мыслей всё. И пустота после удара показалась даже... уютной, но не долго. Тук. Тук. Тук. Глухой, как если бы кто-то ударил кулаком по двери сдержанно, с ожиданием. Мурчо выпрямился, медленно потянулся за пистолетом. Лёгким движением достал его из ящика, проверил патрон — привычно, почти машинально — и встал. Коридор был пуст, тихий. Только дрожащие звуки капель, стекающих по трубам за стенами. Тук. В этот раз тише. Мурчо шаг за шагом прошёл по коридору, тяжело ступая по скрипучему полу. Лампочки над головой моргали, будто устав от собственного света. Когда он подошёл к двери — никого. Только мокрый асфальт, клочья тумана и темнота, в которой растворился мир. Ветер гнал дождь прямо в лицо, и он прикрыл глаза, шагнув наружу. На ступеньках, прямо перед входом, лежал белый, намокший лист бумаги, аккуратно сложенный, будто письмо. Он окинул взглядом пустую улицу, прислушался — ни души. Медленно присел, потянулся к бумаге и взял её в руки. Лист был плотный. Внутри — что-то тяжёлое. Разворачивая его, он почувствовал, как пальцы скользнули по холодному, гладкому пластику. Флешка. Небольшая, чёрная, без опознавательных знаков. Только на ней — надпись маркером: «Детективу». Лицо Мурчо помрачнело, челюсть напряглась, а зрачки чуть сузились. Он поднялся, вновь бросил быстрый взгляд на улицу — всё та же тишина, мокрая, вязкая, пустая. Дверь за ним захлопнулась с глухим звуком, будто отрезала его от всего остального мира. Мурчо вернулся в участок, закрыл дверь в свой кабинет и сел за свое рабочее место, молча вставив флэшку в компьютер. Система зажужжала. Экран моргнул, появилось окно с папкой. В ней — одно единственное видео. Название было напечатано холодными буквами: измученный минон.mp4 Пальцы Мурчо застыл на мышке. Он медленно навёл курсор, щёлкнул. Видео запустилось. Картинка была неустойчивой. Дрожащая камера — будто снимали с руки. Темнота. Почти ничего не видно, кроме пятен света, мелькающих с карманного фонарика. Камера двигалась по узкому коридору, видно было куски грязных стен, обрывки кабелей, пыльную плитку под ногами. На фоне — играла музыка. Старая. Странная. Как из патефона, покрытая треском и шумами. Монотонная, бесчувственная, будто кто-то запустил её, чтобы отгородиться от реальности. Оператор — человек, лицо которого не видно — заходит в тёмную комнату. В дальнем углу — цепь. И к ней прикован человек. Ботвлз. Глаза яростные, полные боли. Его лицо — испачкано, в синяках. Губы потрескались. Он смотрит прямо в камеру, словно зверь, которого держат в клетке, оператор не останавливается, поворачивая камеру на минона. В полумраке, с оголённым торсом. Он сидит, прислонённый к стене, руки — привязаны. На теле — порезы, глубокие, рваные, будто кто-то специально вырезал что-то острое. Рёбра проступают сквозь кожу, дыхание тяжёлое, едва слышное. Минон почти без сознания. Камера опускается на пол, но так, чтобы всё было видно: оператор, Минон, фоновая музыка, темнота. Тот, кто снимает — достаёт молоток, и без слов начинает бить Минона, по ребрам, затем сухой удар и хруст, Минон простонал. Снова удар. Ещё. По руке. Он всхлипывает, не кричит — у него уже нет сил. Он лишь вздрагивает, как тряпичная кукла, всё ещё живая, но оператор не торопится останавливаться. Методично избивая парня, не сказав ни слова. Только музыка играет, ровно, как саундтрек к пытке, но вдруг — запись обрывается. Черный экран, а затем появляется надпись: "Зачем стараться помогать тем, кто заслужил всё это?" Конец. Мурчо откинулся в кресле. Лицо — неподвижное, мрачное. Он чувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Что-то личное. Пальцы сжались в кулак и вдруг ударила молния. Продолжение следует