IX. Выстрел [NC-17]

      Твои ледяные руки наконец-то смыкаются на моей шее. Я чувствую, как ты напрягаешь пальцы. Они мелко, но довольно ощутимо подрагивают с каждым сжатием. Я запрокидываю голову.       В глазах не мутнеет. Дыхание едва ли перехватывает. Скорее от самовнушения. И тогда я разочарованно понимаю, что это снова смехотворно странный сон, в котором я вроде как умираю. Довольно приевшийся сценарий, повторяющийся с превосходной периодичностью. Но я всё же позволяю ему продолжаться.       Ощущения от твоей хватки на моей затекающей шее медленно расползаются по коже эфемерными волнами. Эти прикосновения блекнут с каждым ускоряющимся ударом сердца. Я знаю, что уже не сплю, но и просыпаться не особо-то хочу. Не хочется встретиться с горькой реальностью лицом к лицу так скоро.       Я закрываю глаза прямо во сне. Всего на пару секунд, после чего медленно, опасливо открываю вновь. Никакого яркого света. Лишь сумеречная темнота прохладной комнаты с пыльным, спертым воздухом. Я лежу на полу, не шевелясь, почти не дыша, пока ты, как и ожидалось, сидишь рядом и напряжённо молчишь, уставившись в монотонную стену спереди.       Хочу потянуться, схватить твою изящную, хрупкую ладонь, зажать с былою нежностью в своих тонких, холодных пальцах, но не могу пошевелиться. Ситуация ощущается почти осязаемой. Одно лишнее движение — всё порушится, как шаткий карточный домик.       И ты делаешь первое движение — поворачиваешь голову. То ли из-за тьмы, то ли из-за так быстро возросшей дистанции между нами я уже не понимаю, как ты на меня смотришь. Но одно знаю точно — любви здесь нет. Меланхолия, ностальгия, пресное равнодушие — вот единственное, что отражают пустые, вялые, почти неживые зрачки.       Неудивительно. Ведь большая часть тебя, несомненно, умерла. Это нормально: у всего свой жизненный цикл, ведь так? Там, где ещё не успели разложиться останки былых чувств, уже пробиваются слабые росточки новых эмоций, влюбленности. Нужно лишь время. Время залечит шрамы, которые мы оставляли в этих странных перепалках, битвах друг с другом.       Да, я знаю, тебе не интересно, но все-таки скажу: во мне те чувства еще живы. Они слабы и, если уж научно говорить, даже деструктивны; но есть свой шарм, уникальная сладость в этой нетипичной боли. Это чувство предрешенного исхода. Я упиваюсь последними минутами нашей еле ощутимой связи, меркнущей прямо в наших ладонях.       Я знаю, что ты одним своим видом шепчешь «вставай», и я так же безмолвно покоряюсь. Наверное, всем видом это действие звучало как «конечно». Покорное согласие.       Мы смотрим друг на друга наравне. Теперь это ощущается, как рукопожатие перед дуэлью, которые так сладострастно описывают писатели и поэты прошлых веков: почти влюбленно, с азартом.       Мы смотрим друг другу в глаза, но взор у меня плывёт от чего-то, то ли от подступающих слез (хоть я и плакать-то не хочу), то ли от темноты, а может, всего лишь от остаточной заспанности… чёрт знает. Важно ли это?       Мы любили много говорить, говорить обо всем на свете: о звездах, о любви, о проблемах в учебе, да и могли бы продолжать, но слова давно кончились. Могли бы много обниматься, целоваться, но это не вызывает того трепета. Какой-то рваный отголосок привязанности и режущих изнутри воспоминаний — не более. Ты теперь пустышка. Сильно изменившаяся, рассыпавшаяся оболочка того, кто был передо мной ранее.       Последнее слово всегда было за тобой. Я уже не пытаюсь поддерживать горение того огонька надежды, что остался в моей груди грубым, истлевшим угольком. Я готов к выстрелу. В самое сердце. Добровольно подставлю грудь, если захочешь.       — Ты знаешь, что я скажу, — глаза бесчувственны, темны, и теперь их цвет кажется не великолепным шоколадным, сладким или пряным, коричным, каким казался раньше. Вкупе с царящей вокруг тьмой они страшнее и мрачнее самой глубокой бездны, чёрного океанского дна…       В наших отношениях в твоих руках всегда был пистолет.       Звучит метафорично, но иного слова и не подберёшь.       Ты пыталась себя обезопасить? Или, может, тебе просто нравилось это ощущение подвешенности… лёгкого страха перед ужасающей мнимой неизвестностью.       В любом случае — я кивнул. А ты измученно вздохнула. Слово «раздражённо» сюда бы не подошло. Ты настолько измождена этими раздражениями… Ты их уже не чувствуешь.       — Здесь и сейчас. Наши дороги должны разойтись, Мизуки.       Я молчу, смотрю, не моргая.       — Тебе совсем не хочется что-то ответить? — безучастно. Ты ожидала такого исхода. Ты слишком хорошо меня знаешь. Порой, наверное, лучше меня самого.       — Прости меня. За всё, что я сделал для этих слов. За всё, что ты молча стерпела. За ушедшее время… Прости, — слова эти настолько легко и мелодично звучали, что мне не верилось, что это говорю я. Без всяких раздумий сказал. Хотя, наверное, говорило сейчас вовсе не "я", заключенное в черепной коробке. Говорила никчемная душа. Черствое сердце, измучившее твоё впредь нетронутое, нежное.       Ты отвернулась. Всего на долю секунды, прежде чем вновь повернуться, глядя мне в глаза. Я смотрел такими же монохромными своими в мглу твоих рассерженных. Ты начала приближаться. Я не противился.       Наши губы сомкнулись. Сегодня ты их не красила. Я тоже. Они сухие, обветренные, покусанные, оттого побаливают при этом пресном "поцелуе". Невольно думается про бетон. Такой же холодный, плотный, беспросветный.       Все пламя, когда-то теплившее наши сердца, уже давно прогорело. Оставило пустую выжженную территорию. Здоровая любовь сгорает не так: она горит ярко, красиво, медленно, драматично затухая. У нас это было похоже больше на попытки зажечь постепенно ломающуюся зажигалку.       Да и мне все равно. Нам обоим нравилась эта боль.       Мы отстранились. Пока ты вставала, чтобы уйти, я улыбался. К слову — невзаимно. Ты презренно смотрела куда угодно, но не на меня.       Дверь с довольно громким стуком захлопнулась, гул эхом пронесся в голове. Я остался наедине с тишиной, пустотой и темнотой, продолжая улыбаться меланхолично, пусто. Я так и думал.       Кажется, ты с неподдельным удовольствием нажала на курок.